Глава III. Связанные

Итачи поднялся на ноги уже на следующий день. Его выздоровление было слишком стремительным — и именно это настораживало. О его состоянии знали единицы. Саске хранил молчание, Изуми же лишь смотрела на него с подозрением, в её взгляде смешивались ужас и непонимание. Для неё он словно воскрес из мёртвых. Но теперь он стоял во весь рост и уже раздавал приказы. Кагемура закрепилась в Кагеяме. Ближайшие деревни были либо подкуплены, либо добровольно встали под руку Учиха. Окопы заложены, туннели укреплены, Орочимару расположился в катакомбах, относительно довольный тем, что получил. Главные торговые узлы уже контролировались, и это означало одно: теперь Конохе придётся договариваться. Кагеяма была не просто горой. Это был артерия: через неё шли поставки в Страну Воды и Страну Железа. Если бы их прервали, Коноха потеряла бы союзников и контракты. Война означала не только кровь, но и крах торговли. Цунаде понимала это. Слишком много они уже потеряли из-за своей недальновидности: Джирайя пал, Какаши едва выжил, Наруто остался жив, но травмирован, а Харуно Сакура – пропала. Сражение превратилось для Конохи в катастрофу. Оставалось только перегруппироваться и вести переговоры. Он бы не удивился, если бы Цунаде скоро сместили. Теперь им надо разбираться со внутренними противоречиями. Для Учиха же всё складывалось блестяще. Угроза полномасштабной войны повисла в воздухе, и это вынуждало Хокаге считаться с ними. Вечером Итачи спустился в казармы. Он проверил темницы внизу, наблюдая, как в сырости и полумраке корчились пленники. Но того, кого он искал, там не было. Тогда он решил, что больше не будет пытаться найти ее. Однако уже через час он стоял перед Саске. — Где медик, который вылечил меня? Саске удивлённо приподнял бровь. — Что-то не так? Я думал, ты чувствуешь себя хорошо. — У меня есть вопросы, — сказал Итачи ледяным голосом. Саске задержал взгляд на брате. — Она… не в темнице. Я позаботился, чтобы она была заключена надёжно. Ей некуда деться. — Хорошо, — отозвался Итачи так ровно, что Саске ничего не уловил в его интонации. И вот он стоял перед глухой дверью. Деревянная створка казалась неприметной, но за ней он уже чувствовал — её. Даже сквозь подавители чакры, сквозь печати, сковывающие потоки, он ощущал тонкую вибрацию. Эту знакомую, чуждую, но теперь до боли близкую энергию. Его рука зависла над ручкой. На мгновение пальцы застыли. Стиснув зубы, он заставил себя повернуть металл. Дверь скрипнула, и Итачи вошёл. Она лежала на холодном каменном полу. Её запястья были закованы, на коже поблёскивали подавители чакры. Она была без сознания, но дыхание оставалось ровным. Лицо бледное, волосы прилипли к щекам, глаза завязаны. Она казалась живой — но в то же время полностью обесточенной. Итачи застыл на пороге, глядя на неё. Весь день он был собран, внешне сосредоточен на задачах — приказы раздавались, отряды действовали, Кагеяма удерживалась. Всё шло по плану. Но стоило лишь замолчать, перестать думать о стратегии, и мысли возвращались только к ней. К этому колючему жгуту внутри, к гулу, к навязчивому чувству — чужой чакры, вплетённой в его собственную. Она. Вот она лежала, связанная, с поникшей головой, бессильная. И что теперь с ней делать? Саске рассказал ему, как всё произошло: он исказил её восприятие, заставив думать, что она лечит Хатаке Какаши. И она отдала всё, даже рискуя собой, чтобы спасти своего сенсея. Это не было обычным актом добродетели. Это была преданность до смерти. Так что он был даже рад, что его мангеке не убило ниндзя Конохи, по крайней мере так докладывали его шпионы, ведь если бы Хатаке погиб — договориться с ней было бы невозможно. Итачи не считал себя человеком чувствительным. Но он умел видеть людей насквозь. Она сделала то, что делала не ради выгоды. Она сделала это ради того, кто значил для неё слишком много. Он сделал шаг. Сакура пошевелилась, её тело дрожало от слабости. Голова откинулась на стену, и тихое, невнятное бормотание сорвалось с губ. Она была обезвожена, вымотана до предела. Итачи склонился ближе. На её лбу он заметил поблекший отпечаток — едва различимый след печати. Не нужно было никаких подавителей: она и так была на нуле. Он снял с её глаз повязку. У нее были зеленые глаза. В темной комнате царил полумрак, свет пробивался лишь через узкое горное окно со створками, оставляя резкий косой луч. Сакура зажмурилась, потом медленно приоткрыла глаза. Её взгляд столкнулся с его — и брови изумлённо поползли вверх. — Кто… ты? — прохрипела она. Она заметила алый блеск в его глазах — и тут же резко отвела взгляд. — Что?.. Где я? — Голос дрожал, словно ей было трудно складывать мысли. Она замотала головой. — Где… Какаши-сенсей? Попыталась дёрнуться, но тут же почувствовала, что связана. Итачи выпрямился. Его голос прозвучал холодно, как металл: — Ты излечила меня. Он сделал паузу, глядя, как её губы приоткрылись в немом недоумении. — Мой брат наложил на тебя гендзюцу. Ты думала, что спасала своего сенсея. Но по факту… ты спасла врага. Меня. Сакура замерла. — Коноха уже знает, — продолжал он ровно, — что ты перешла на сторону Учиха. Что ты исцелила того, кого должна была убить. Теперь ты для них предатель. Он говорил спокойно, без нажима. — Но… ты всё ещё ценна. Мы можем обменять тебя. И поверь, они заплатят немало, чтобы вернуть тебя живой. Тишина повисла. Сакура подняла взгляд. В её глазах больше не было растерянности. Только злость. Она усмехнулась — коротко, горько. — Ты можешь говорить что угодно. — Её голос был хриплым, но твёрдым. — Я знаю, кто вы такие, Учиха. Ваша природа — ложь. Ваши добродетели — грязь и уродство. Её губы скривились в презрительной ухмылке. — Думаешь, я поверю тебе? Думаешь, я стану для вас податливой игрушкой? Считай меня пленницей, врагом, кем угодно. Но не строй иллюзий. Итачи не шелохнулся. Его взгляд был таким же ровным, будто слова не задели его. — Ты можешь жить здесь, — произнёс он тихо. — Спокойно. Пока мы заключим мир с Конохой. Я могу обеспечить тебе всё необходимое. Даже снять подавители, если будешь сотрудничать. — Сотрудничать? — Сакура коротко рассмеялась, но смех больше напоминал кашель. — С тобой? Я лучше умру. Она не смотрела ему в глаза, но было ясно, что ее взгляд полон ненависти и горечи. Итачи долго молчал. Его лицо оставалось непроницаемым. Наконец, он повернулся и направился к двери. — Тогда умри здесь, — сказал он холодно. Он вышел, и дверь за ним закрылась с сухим скрипом. Сакура осталась одна в темной затхлой комнате, с бешено стучащим сердцем и вкусом железа на губах. Итачи редко позволял эмоциям вмешиваться в свои решения. Его почти невозможно было вывести из равновесия. Но сейчас он стоял у двери её камеры слишком долго. Что ещё я должен был сделать? Пытать её? — мысль показалась ему нелепой. Она и так была измотана до предела. Пусть сидит. И всё же он не уходил. Находясь рядом, он ощущал, что между ними что-то произошло. Ему не нужен был контакт, не нужны были слова. Было достаточно простого присутствия. Едва заметная нить — но она держала. А если этого мало? — вопрос засел, как заноза. Что если со временем ему придётся делать больше? Прикасаться. Находиться рядом дольше. Изнутри донеслось глухое шуршание — Сакура, должно быть, сменила положение на каменном полу. Итачи стиснул зубы. Прекрасно. Он уже поймал себя на том, что стоит под дверью и вслушивается в её движения. Когда в последний раз он позволял себе подобное? Стоять под дверью женщины, словно подросток, ожидающий хоть намёка на внимание? Он был наследником Учиха. Он был главой Кагемуры, страны, скрытой в тенях. Руководил армией, от решений которой зависели судьбы десятков кланов. И вот сейчас… стоял у запертой двери, слушая дыхание какой-то… какой-то… Он не мог подобрать слов. Это было неприемлемо. Итачи резко развернулся и твёрдым шагом удалился. Однако, уходя, он всё же наложил пару собственных гендзюцу на коридор и оставил ловушки ― чтобы знать, если к ней кто-то войдёт, или если она попытается выйти. Холодный контроль возвращал ему привычное чувство власти. Выйдя, он коротко приказал Саске: — Накорми её. Дай одеяло и матрац. И пошёл дальше по коридору, даже не оборачиваясь. ~~~ С тех пор он стал приходить каждый день. Он не произносил ни слова. Просто входил и стоял — неподвижный, как статуя, прислонившись к стене. Сакура сидела на тонком матрасе, обхватив колени, и смотрела в пол. Она не поднимала глаз, но чувствовала его взгляд. Чувствовала даже тогда, когда он скрещивал руки и тихо, едва заметно, вздыхал. В пустой комнате этот звук был громче крика. Хер ли ему надо? — бушевала внутри «внутренняя Сакура». — Зачем он приходит? Чего он хочет? В этот раз он изменил привычку: не стоял, а сел в углу комнаты. Достал яблоко и медленно, нарочито медленно хрустел. Каждый хруст отдавался у неё в висках, как издевка. Она уже неделю жила в этой пустоте. Разуму было нечем заняться, кроме как снова и снова прокручивать всё с самого начала: битва, оседающий на колени Какаши, ее краткосрочный плен у Орочимару, умирающий на кровати Хатаке (который, как выяснилось, был вовсе не он), как она бросилась лечить его, пробуждение и… он. Чертов Учиха Итачи. Она знала его по имени, но не знала по сути. О нём в Конохе говорили немного, но достаточно: старший сын главы клана Учиха, гений, лицо Кагемуры. Когда-то — правая рука отца, теперь — тот, кто приходил к ней каждый день. Чего он хотел? Чтобы она вылечила кого-то ещё? Чтобы подчинилась? Он не говорил. Только однажды, в первый день, её накормил другой человек. Грубый, с ледяным голосом. Сказал закрыть глаза, «если не хочешь, чтобы я их выколол», и сунул пищу так, будто кормил собаку. Больше он не появлялся. Теперь еду приносил только Итачи. И всегда ставил её слишком близко, будто намеренно нарушая её личное пространство. Иногда прямо перед коленями. Ей приходилось резко отшатываться назад, чтобы хоть как-то сохранить дистанцию. Чёрт-те что. Каждый день — двадцать минут тишины.       Каждый день — его дыхание рядом.             Каждый день — его тень на её каменном полу. Может, ей стоило заговорить. Спросить про Какаши. Про Коноху. Или про погоду. Что угодно. Но всякий раз, когда она пыталась поднять голову, её просто трясло от одного его вида. По комнате опять раздался хруст яблока, и Сакура не выдержала. — Что тебе нужно? — прошептала она, наконец подняв на него глаза. Если бы он хотел убить её, он сделал бы это неделю назад. Или в любой другой день, когда просто приходил сюда и молча смотрел. — Скажи прямо, чего ты добиваешься? Он не ответил сразу. Лишь откусил ещё раз, медленно, будто смакуя не столько плод, сколько её взгляд, решившийся встретить его. Алые глаза смотрели прямо в неё, и в этих красных омутах не было ни жалости, ни привычной шинобийской холодности. Там было что-то иное. Сакура стиснула зубы. — Ты должна знать, что лучше не смотреть прямо в шаринган, — сказал он тихо, почти лениво. — Какая разница? — огрызнулась она. — Я всё равно здесь. Если бы ты хотел что-то сделать, ты бы уже сделал. Теперь скажи, что тебе от меня нужно. На его губах мелькнула едва заметная улыбка. — Я уже говорил тебе, — произнёс он низким голосом. — Мне важно, чтобы ты была в порядке. Насколько это возможно. У меня есть планы. Небольшие планы на тебя. — Планы? — переспросила она с горечью. — Не понимаю. — Поймёшь, — отозвался он. — Мы заключаем мир с Конохой. Сакура замерла, а потом резко покачала головой. — Этого не может быть. Никогда. Коноха не пойдёт на это. — Думаешь? — он слегка наклонил голову. — Сейчас у них внутренние раздоры. Им не до нас. Сенджу слаба, её власть оспаривается. Не удивлюсь, если скоро её уберут. — Ты не имеешь права так говорить о ней! — зло прошипела Сакура. Но он перебил её: — Я бы мог… посодействовать. Эти слова повисли в воздухе, тяжёлые и непонятные. Она смотрела на него во все глаза, пытаясь уловить скрытый смысл. — Посодействовать чему? — с трудом выдавила она. — Тому, чтобы она удержалась. Чтобы равновесие в Конохе сохранилось, — холодно произнёс он. — Но взамен мне нужно кое-что от тебя. Сакура сжала кулаки. — Что? Что тебе ещё от меня нужно? Он впервые отложил яблоко и чуть подался вперёд. — Мне нужно, чтобы ты сотрудничала. Чтобы я мог выпустить тебя отсюда и позволить тебе жить в окружении моего клана. Мне нужен медик. Ты будешь лечить моих людей. Сакура резко вскинула брови. — То есть я правильно понимаю? — сказала она медленно, каждое слово звучало как вызов. — Ты хочешь, чтобы я лечила твоих… людей… А взамен ты «поможешь» Цунаде-сама предотвратить переворот в моей деревне. — Да, — спокойно ответил он. Она смотрела на него с таким недоумением и ненавистью, что даже его холодное лицо едва заметно дрогнуло. — Ты что, издеваешься надо мной? — резко вскинулась Сакура. — Что это за бред? Зачем? Даже если всё так, как ты говоришь… зачем тебе это делать? Она усмехнулась, но в её усмешке дрожала злость: — Я что, уже в гендзюцу? Это какой-то новый трюк? Глаза Итачи вспыхнули алым цветом. Мир на миг поплыл. Тени в углах комнаты дрогнули, вытянулись, будто ожили и потянулись к ней. Сакура почувствовала, как её дыхание сбивается, и сердце бьётся слишком быстро. — Нет, — холодно сказал он, и иллюзия тут же рассыпалась. Она с трудом вдохнула, закашлялась и осела к стене. Его голос был спокоен, но в этом спокойствии слышалось предупреждение: — Ты ещё не была в моем гендзюцу. Он поднялся, даже не взглянув на неё. — Вот и поговорили, — хрипло выдохнула Сакура, проводив его взглядом. Дверь за ним захлопнулась. Сакура уставилась в потолок, всё ещё тяжело дыша. Что, чёрт возьми, это было? Он приходит каждый день, стоит, дышит рядом, иногда жуёт свои яблоки — и всё. Ни вопросов, ни приказов, ни угроз. Просто смотрит. И мозг, сводимый с ума от тишины, начинал придумывать. А что, если я ему нравлюсь? — мелькнула дикая мысль. Она тут же усмехнулась и фыркнула. Бред. Но, честно говоря, что ещё тут можно подумать? Когда парень, которого ты излечила, каждый день заходит к тебе в темницу, молча пялится и явно получает от этого какое-то своё странное удовольствие — тут невольно начинаешь задаваться вопросами. Она покачала головой, усмехнулась снова и свернулась калачиком на матрасе. — Ну что ж, — пробормотала она, — Он не убил меня и даже не пытал. Пока что. Она ясно помнила, как его глаза вспыхнули в ответ на её издёвку. Он мог — хотел! — сломать её. Но сдержался. И это было удивительно. Вряд ли с ним часто разговаривали так, как сегодня разговаривала она. ~~~ Что ж, сегодня он выяснил: питает его не только тихое нахождение рядом с ней, но и её эмоции. Сначала недоумение, потом ненависть, мгновенное колыхание — и, наконец, яркий, режущий страх, когда он кратко ввёл её в гендзюцу. Всего на миг. Но этого хватило. Раньше ей было свойственно молчать, почти не смотреть в его сторону. И даже этого хватало, чтобы в груди не поднималась тупая боль. Но стоило выйти за дверь, как мысли всё равно возвращались к ней. Всегда — к ней. Сегодня же он чувствовал себя сытым котом. Её эмоции насытили его так, как не насытил бы ни один бой. Не чакра, не сила — всего лишь её страх. И что теперь, пугать её каждый раз? Он сощурился, чувствуя раздражение. — Эй, ты вообще здесь? — голос вывел его из раздумий. Шисуи склонил голову к плечу и посмотрел прямо в глаза. — Ты какой-то слишком задумчивый. Итачи не отводил взгляда, но тот слишком хорошо знал его, чтобы не заметить: он где-то витал. — Всё в порядке? — Более чем, — коротко отрезал Итачи. — Хм. Судя по тому, что я слышал, у Конохи началась грызня, — продолжил Шисуи, — для нас это только на руку. Пока они перегрызают друг другу глотки, мы закрепимся. Бедная Сенджу, наверное, очень скорбит по своему санину. Даже жаль её немного. — А что с Хатаке? — Итачи поднял взгляд. — Жив. Более-менее. Но сейчас всё решает Данзо. Он возглавляет Корень, и именно он не дал Цунаде добро на мобилизацию. В деревне хаос, они теряют время. Для нас это выгодно. — Но и опасно, — вставил Итачи. — Если Данзо встанет во главе, войны не избежать. Шисуи кивнул: — Верно. К тому же, по нашим сведениям, он стоит за исчезновением Хагемуры и Тошибо. Так что с ним нам точно не по пути. — Значит, лучше сохранить Цунаде, — подытожил Итачи. — Вопрос в том, устоит ли она, — Шисуи задумался. — Но если уж менять, то на кого-то, кто близок к её линии. Скажем… на того же Хатаке. Его улыбка сверкнула слишком уж легко. Итачи нахмурился. — Обсудим с советом. И с Орочимару, — произнёс он холодно. — Хорошо, — Шисуи пожал плечами. — Созову их. Он уже собрался уходить, но вдруг обернулся: — Кстати… что там с Саске-чаном? — С ним всё в порядке. Почему спрашиваешь? — Видел его. Знаешь, эта история… ты был тяжело ранен, а потом вдруг будто и не был. Никто толком не видел тебя в том состоянии. Но слухи ходят. — И какие же? — Что ты должен был умереть. — Ну, как видишь, я жив, — спокойно ответил Итачи. — Вот именно. И ещё, — Шисуи почесал затылок и усмехнулся, — говорят, у нас тут поселилась маленькая принцесса. Итачи напрягся, но не дрогнул: — Не понимаю, о чём ты. — Да я тоже думаю, что ерунда, — Шисуи легко отмахнулся. — Но разговоры есть. Лучше их пресечь заранее. — У нее, кстати, розовые волосы, ну, так говорят. — уколол он напоследок, затем поклонился, забрал отчёт и вышел. Итачи остался один. Маленькая принцесса. Он нахмурился. Никто не должен был знать о Сакуре. Но скрыть её полностью было невозможно. Его люди не были дураками. И, чёрт возьми, у них был шаринган. Они замечали всё. Возможно, стоило поднять этот вопрос на совете. Но пока… он уже принял решение, что делать с этой «принцессой». Нужно заслужить её доверие. И для начала — вывести её из изоляции. Пусть увидит, что его клан — это не только красные глаза и кровь, а люди. Иначе никакой коммуникации не будет. Он сжал кулак. Каждый день заходить к девушке, которая смотрит молча и с ненавистью, и сидеть даже несколько минут — это было пыткой. Она затухала. А он уже понял: её эмоции — нужны ему. Негативные, позитивные, любые. Если оставить её здесь, в темноте, скоро она станет овощем. Ей нужно было общение.       Нужен был воздух и солнце.             Нужно было нормальное питание. И больше всего его бесило то, что он думал об этом.