Глава V. Решение

В комнате стояла тишина. Сакура сидела на кровати, уставившись в окно. За эти дни она уже знала каждую трещинку на подоконнике, каждую складку на выцветшей шторе. Она пыталась «развлечься»: на столике валялись пара старых романов и карты, устаревшие до нелепости – это все что она нашла в этих апартаментах. Но даже читать их было невыносимо. Иногда она подходила к окну. Створки открывались легко, и сперва мысль о побеге снова зажглась внутри. Но достаточно было выглянуть наружу, чтобы холодок пробежал по спине: прямо под её окном зиял отвесный обрыв, а выше, на скале, виднелся блокпост. Она прекрасно понимала — высунь она руку или голову, алые глаза заметят её сразу. На запястьях вновь вспыхивали печати — они снова обесточили её. Тело отзывалось слабостью, а сама мысль о том, что чакра заблокирована, вызывала почти физическое раздражение. Она чувствовала себя не человеком, а сосудом, в котором просто перекрыли потоки. И в этот момент дверь отворилась без стука. Итачи вошёл бесшумно, словно тень. Его шагов едва ли можно было услышать, но Сакура тут же подняла голову и уставилась на него с раздражением. — Меня бесят твои визиты, — выплюнула она. — Зачем ты вообще приходишь? Сакура уже давно перестала подбирать слова. Сначала пыталась держать лицо, выбирать выражения, либо вообще молчать, но очень быстро поняла — он почти никогда не реагирует. Его безмолвие сводило с ума, и потому она всё чаще позволяла себе выплёскивать злость, бессилие, хоть какие-то эмоции. Он задержал на ней взгляд. Несколько секунд — тишина, а потом он коротко бросил: — Иди за мной. Без лишних объяснений он развернулся и вышел. Сакура стиснула зубы. Каждый раз он делал это так, будто она у него на поводке. И всё же встала и пошла за ним — выбора не было. Они миновали коридоры, несколько раз поворачивали, но она уже узнала этот маршрут, вскоре перед ней раскрылась дверь в лечебницу. Там стояло несколько коек, на которых лежали раненые шиноби. Молодые, измотанные, с забинтованными руками и ногами, кто-то едва дышал. Запах крови и лекарственных трав ударил в нос. Сакура застыла. Этот вид — для неё он был привычен. Но здесь, среди врагов, всё ощущалось иначе. — Излечи их, — сказал Итачи, встав справа от неё. Его голос был спокойным, но в нём слышалась сталь. — Нет. — Сакура резко обернулась к нему. — Это предательство. Он посмотрел прямо в её глаза. — Ты и так для них уже предатель. Сакура вздрогнула. Эти слова ударили, как кунай в сердце. Он сказал это тихо, без эмоций, но в них была страшная правда. Она отвернулась, чувствуя, как дыхание сбилось. «Я предатель? Я просто… я спасала Какаши-сенсея. Я думала, что спасала его…» Глаза её скользнули по койкам. Один из шиноби был совсем юным — ему едва исполнилось лет пятнадцать. Он сжимал простыню, лицо его было бледным и мокрым от пота. Нога — перебита, почти мёртвая ткань, и если её не восстановить, он лишится конечности. Сакура прикусила губу. Внутри бушевала дилемма: «Они враги. Если я помогу им, это будет предательство Конохи. Но если не помогу… этот мальчишка останется калекой. Если он даже выживет, то карьера шиноби для него будет закончена». Её пальцы задрожали. Она резко выпрямилась и посмотрела на Итачи. — Нет. — Голос её прозвучал твёрже, чем она ожидала сама от себя. — Я не буду лечить их просто так. Итачи молчал, красные глаза спокойно изучали её. — За каждого твоего человека, которого я вылечу, — я требую доступа к пленным. Моим людям. Один к одному, — отчеканила Сакура. — Я не позволю себе тратить силы на вас, пока мои товарищи гниют в подвалах. В комнате повисла пауза. Юный шиноби на койке стонал сквозь сжатые зубы, и каждый его вдох будто усиливал напряжение. Итачи чуть склонил голову. — Интересное условие. Он сделал шаг ближе, его тень легла на Сакуру. Ей было сложно удержаться, чтобы не отступить. — Но не забывай, Харуно. — протянул он, будто смакуя ее фамилию. — Условия здесь ставишь не ты. — Тогда этот мальчишка умрёт у тебя на глазах, — резко ответила она. Итачи снова замолчал. Его взгляд был пронзительным, будто он всматривался не в её глаза, а глубже — в её решимость. Наконец, он произнёс: — Возможно, твои слова стоит учесть. Но сейчас ты его вылечишь. Сакура стиснула зубы, понимая, что перегнула. Но в то же время уловила в его голосе — он признал её попытку торга. Пусть и не прямо. Она замерла еще раз прокручивая мысли в голове, коротко кивнула и шагнула к койке, протянула руки к юноше. Её чакра заструилась мягким светом, пробегая по телу мальчишки. Она чувствовала, как его кожа под её ладонями начинает согреваться, как сшиваются надорванные волокна мышц, как вновь запускается ровное дыхание. Каждый его вдох отзывался в ней будто откликом — всё слабее, всё тише, пока стон, рвавшийся сквозь зубы, наконец не растворился в тишине. Он впервые за эти часы спокойно вдохнул. Сакура смотрела, как его лицо разгладилось, и сердце болезненно сжалось. Она перевела взгляд на следующего шиноби, и её руки уже сами поднялись. Рана на боку, кровоподтёки, сломанные ребра — всё это было неприятно, но не смертельно. Её зелёная чакра стекала в ткани, плотно спаивая кость, заполняя пустоты. Шиноби тихо застонал… и вдруг за её спиной раздался другой звук — тяжёлый, резкий вздох. Сакура вздрогнула, но не обернулась. Она знала, кто стоит позади, и знала, что его взгляд сверлит её спину. Третий пострадавший оказался в лучшем состоянии, лишь вывих и порванные сухожилия. Её руки двигались автоматически, уверенно. И когда она закончила, резко выпрямилась и обернулась. — На этом всё, — сказала она холодно. — Остальные справятся без меня. Итачи стоял, скрестив руки, его красные глаза наблюдали за ней всё это время. Она встретила его взгляд прожигающим, полным вызова. — Теперь я хочу кое-что взамен, — твёрдо добавила она. Он медленно разжал руки и провёл ладонью по волосам, отбрасывая прядь с лица. Его движение было почти небрежным, но в нём было что-то опасно-грациозное. И голос — мягкий, бархатистый, такой, что от него пробежал холодок по её коже. — Вот как? — усмехнулся он, будто забавляясь ее дерзостью. Что она вообще имела такую наглость — ставить ему хоть какие-то условия. Сакура стиснула зубы и опустила глаза, чтобы не видеть этой насмешки. И именно в этот момент ей впервые пришло в голову: Учиха Итачи был не только чудовищем, каким его представляли, но и пугающе красивым человеком. Слишком красивым для того, чтобы рядом с ним оставаться спокойной. И слишком опасным. Он опустил голову, но взгляд не оторвал. — Пойдём, — бросил коротко и повернулся, давая ей дорогу. Сакура недовольно поджала губы, но пошла следом. Они прошли немного по коридору и вошли в небольшую столовую. Помещение было пустое, чуть пахло железом и пылью, на длинном прилавке стояли кастрюли, стопка тарелок и несколько простых продуктов. Сакура застыла в дверях, не веря своим глазам. Итачи Учиха снял плащ, закатал рукава и, будто ничего особенного, достал яйца из корзины. Одним движением он разбил их о край миски, слил белок и желток, размешал и поставил сковороду на плиту. Металл зашипел, масло растеклось, и через мгновение помещение наполнил густой аромат жарящегося. Сакура сдвинула брови, не зная, что делать. Её руки сами собой скрестились на груди. Что, чёрт возьми, происходит? Она смотрела, как он ловко, без лишних движений подхватывает нож, нарезает сосиски, кидает их на сковороду, переворачивает яйца. Кажется, от сюрреалистичности сего действия ее мозг подвис на пару минут. — Сядь, — произнёс он негромко, кивнув в сторону стула рядом. Она дернулась, будто от удара. Сердце ухнуло вниз, но ноги не двинулись. Она смотрела на него, открыв рот, но слов не нашлось. Только глаза расширялись от странного, почти нелепого контраста: красные глаза шарингана и простая кухонная рутина. Итачи спокойно обернулся, встретился с ней взглядом и вновь, чуть тише, но твёрже сказал: — Сядь. Сакура не нашла, что ответить. Горло сжалось. Она молча подошла, опустилась на стул, всё ещё скрестив руки, будто защищаясь. Прошло ещё минут десять, наполненных только звоном посуды и шипением масла. Итачи двигался по кухне уверенно, неторопливо, словно всё это было частью его обычного, повседневного ритуала. Казалось странным и пугающим — видеть его вот так, в тишине, за самым простым делом на свете. Наконец он обернулся, разложил еду по тарелкам. Перед ней появилась пышная яичница с золотистой корочкой, румяные сосиски и кружка горячего кофе, от которого поднимался густой, терпкий аромат. Он так же спокойно поставил вторую тарелку перед собой, сел напротив и произнёс: — Ешь. Сакура нахмурилась, пальцы её сжались в кулаки. — Я не это имела в виду, — выдохнула она. — Я хотела, чтобы ты дал мне лечить моих друзей. Пленных. Один к одному, за каждого твоего. Это… — Сейчас ты ешь, — прервал он так же ровно, не повышая голоса. Она уставилась на него, не веря, что он просто игнорирует её слова. После этого Итачи наклонил голову и, будто ничего необычного не происходило, молча принялся за свою порцию. Его движения были медленные, размеренные: палочки мягко подхватывали кусок за куском, он тщательно пережевывал свою яичницу. Сакура так и застыла, глядя на еду. Запах был почти невыносим. Она не могла вспомнить, когда в последний раз видела настолько свежую, горячую и аппетитную пищу. Даже ту, что приносил сам Итачи, она ела нехотя: холодная, постная, всегда со вкусом спешки и равнодушия. А тут… яичница, сочные сосиски, и — чёрт возьми — кофе. Настоящий кофе, от которого кружилась голова. Она ещё несколько мгновений сидела неподвижно, будто проверяя его намерения. Но желудок предательски заурчал, и от этого звука ей захотелось провалиться сквозь землю. И всё-таки, опустив взгляд, Сакура медленно потянулась за палочками. Каждое движение казалось ей уступкой, предательством самой себя. Но когда первый кусок коснулся языка, тёплый вкус мягко разлился по телу, и она ощутила, как силы возвращаются. Напротив Итачи ел так, будто ничего в его мире не изменилось. Медленно, размеренно, будто в этом молчании не было ни странности, ни напряжения. Так их и застал Саске. Он остановился в дверях столовой, на миг остолбенев. Казалось, он уже раскрыл рот, чтобы что-то сказать, но лишь завис на пороге. Сакура, заметив его боковым зрением, взглянула из-под ресниц не поднимая головы — и отвела взгляд. Молча продолжила есть. Раз уж ей предложили еду, грех отказываться. В любом случае, этот день уже давно вышел за пределы привычного. Всё, что было связано с Учиха Итачи, казалось чертовски странным. Взгляд Саске скользнул от брата к розоволосой девушке, от аккуратно расставленных тарелок к кружке кофе перед ней. В его глазах промелькнуло что-то резкое. Что дальше? Конфеты? Цветы? Журавлики из оригами? — пронеслось у него в голове. Но вслух он сказал только коротко: — Я зайду позже. И исчез за дверью так же тихо, как появился. Итачи даже не посмотрел ему вслед. Закончил есть, поднялся, забрал тарелку и палочки. Подошёл к раковине, включил воду и спокойно начал мыть посуду. Сакура чуть не уронила свои приборы: шиноби, от чьего имени дрожали страны, стоял и мыл за собой тарелку. Когда он без лишних слов забрал и её, оставив лишь кружку кофе, она схватилась за неё почти судорожно — просто чтобы скрыть собственное замешательство. Горечь обожгла язык, запах кофе ударил в голову. Это было странно утешающе. — Я всё-таки требую, — тихо, но твёрдо сказала она, когда он вернулся. Итачи скользнул по ней взглядом. Его голос был бархатистым и слишком мягким для того, что он сказал: — Ты не можешь ничего требовать. Сейчас ты вернёшься в свою комнату. — Он сделал паузу. — А завтра… завтра мы что-нибудь придумаем. С этими словами он развернулся и поманил ее за собой. Она захватила недопитую кружку и пошла следом. Вскоре дверь за ней захлопнулась, замок щёлкнул. Она осталась в комнате одна. Сакура так и стояла в полной тишине. Пальцы всё ещё сжимали уже пустую кружку с выпитым кофе. Край был тёплым, будто в ней оставалось ещё что-то живое. Она невольно поглаживала его кончиками пальцев, словно пытаясь удержать последние следы тепла — и не замечала, как руки предательски дрожат. Её бесило это поведение. Странное, противоречивое. Он мог бы заставить её силой. Мог угрожать. Запереть в иллюзии, как это сделал его младший брат. Мог причинить боль — и она подчинилась бы или погибла. Так действовали Учиха. Так действовал он. Но вместо этого… он пожарил ей яичницу. Сварил кофе. И молча смотрел так, будто ждал чего-то от неё. Это было нетипично не только для него — это было нетипично вообще. Ни один Учиха не вёл себя так. Никогда. Сакура пыталась найти логику: может, она нужна ему как медик; может, у неё есть сведения; может, всё это лишь изощрённый способ давления. Но объяснения рассыпались. Все те, кого она лечила до этого, получили ранения, с которыми справился бы любой другой целитель. Это не были смертельные травмы, где нужен был её уникальный опыт. Выходило так, будто он нарочно подсовывал ей раненых — не ради их спасения, а ради того, чтобы втянуть её в процесс, проверить её выбор, подтянуть ближе. Но ради чего? И именно в этой пустоте, где логика не работала, в голову лезла самая нелепая мысль. Мысль, от которой хотелось закатить глаза, но которая возвращалась снова и снова:       она что, ему… нравилась? В смысле — как девушка? В романтическом плане? Он вообще так умеет? Сакура фыркнула и зажмурилась. Глупость. Учиха Итачи не умел любить. Он человек другого склада, словно из иного теста. Рождён предводителем — и всё. Такие люди заточены на цель, а всё остальное для них вторично. Но тогда зачем всё это? Она сломала себе весь мозг, пытаясь это понять, и так и не нашла ответа. Сакура сжала виски руками. Всё упиралось в нелепый сценарий из романов Джирайи, которыми зачитывался Какаши. Только там могло быть вот это: смертоносный убийца, глава ужасающего клана, влюбляется до беспамятства во вражеского медика и, вместо пыток, готовит ей яичницу с сосисками. Абсурд. Комедия. Но именно это и пугало сильнее всего — что других объяснений больше не оставалось. На самом деле, в своей практике Сакура не раз сталкивалась с благодарностью. Люди, которых она излечивала, часто смотрели на неё с восхищением, некоторые мужчины даже признавались в любви. Но это были обычные пациенты. Им можно было вежливо улыбнуться и просто отмахнуться — вот и всё. А что делать с Учиха Итачи?       С предводителем чёртового клана, который напал на её страну? Вряд ли его можно было просто «отшить». Она попыталась заставить себя успокоиться. Но стоило задуматься, проявлял ли он какие-то признаки… ещё, помимо этого странного отношения к ней, как в памяти вспыхнуло:       пещера. Попытка побега. Его рука, железной хваткой прижавшая её к полу. Его тело буквально распласталось на ней. Он мог удержать её иначе. Но сделал именно так. Тогда у неё не было времени об этом подумать. Но сейчас мысль пробила, как молния: шиноби его уровня обычно избегают близости. Они не подставляются, не позволяют врагу касаться себя. А он делал наоборот. И даже сегодня — он стоял рядом, слишком рядом, наблюдая, как она лечит. Он явно наслаждался тем, как она работает, и каждый раз находил способ вторгнуться в её личное пространство. Да, без надобности он не прикасался. Но когда надобность возникала — он будто растягивал её, делая контакт максимально ощутимым. Даже сейчас мог бы сесть на расстоянии, но выбрал узкий край стола, и между их руками оставалось каких-то десять сантиметров. Сакура почувствовала, как закружилась голова.       Её вообще собирались обменивать?             Или он вовсе не собирается её отпускать? Сказал ей о близящемся обмене только ради того, чтобы она успокоилась. Эта мысль вдруг показалась страшнее всего. — Чёрт возьми! — выдохнула она и со всей силы швырнула кружку об пол. Остатки кофе брызнули тёмными каплями по старым доскам. Осколки фарфора рассыпались по полу, блеснули в тусклом свете и замерли. Сакура схватилась за голову, сжав волосы в кулаках. Ей нужны были объяснения. Ей надоело гадать. Если она будет продолжать варить это всё у себя в голове, она просто сойдёт с ума. ~~~ — Я понимаю, это не моё дело… — начал Саске и тут же осёкся. — Это не твоё дело. — прервал его Итачи. Он стоял к нему спиной, перебирая бумаги на заваленном свитками столе. Саске уже хотел разозлиться, но Итачи поднял руку, прервав его. Потом медленно обернулся. — Завтра ты должен вернуться в Кагемуру, — сказал он спокойно. — Возьми небольшой отряд. Скоро мы подпишем соглашение, и я хочу, чтобы Микото-доно наконец посетила место гибели нашего отца. Саске нахмурился. — Ты ведь не пустил её даже на похороны. — Она должна была управлять в Кагемуре пока мы оба были здесь, — отозвался Итачи. — Там было слишком много задач. И наша мать отлично с этим справилась. — Это не единственная причина, — резко возразил Саске. — Есть и другая. Ты не хочешь обсудить это со мной? Он сделал шаг вперёд, глаза сверкнули. — Итачи, ты ведь помолвлен! Брови старшего чуть дрогнули. — На Изуми, — произнёс он так, будто это был давний договор, к которому он сам не испытывал привязанности. — Но это не обязательный союз. Брак должен был состояться только после выполнения условий. Они не выполнены. То, что помолвка до сих пор не расторгнута, — всего лишь милость. И я волен распоряжаться своей жизнью так, как сочту правильным для клана. — Только не говори мне, что для клана приемлемо взять эту девчонку из Конохи, — процедил Саске. — Ты… ты собираешься… жениться на ней? Итачи приподнял бровь. — А почему бы и нет? — Ты сошёл с ума?! — Саске распахнул глаза, рот его дёрнулся, как у рыбы, захлёбывающейся воздухом. — Зачем?! Итачи покачал головой. — Она отличный вариант, если подумать. Я уже обсуждал это с советом. — И что же они? — Саске почти усмехнулся. — Считают, что это укрепит наши позиции, — спокойно продолжил Итачи. — Она не просто медик. Она ученица нынешней Хокаге и, скорее всего, будущего Хокаге. Мы почти уверены, что им станет Хатаки Какаши. Саске дернулся, но промолчал, а Итачи говорил дальше, размеренно, будто выкладывая ходы на доске. — Её родословная чиста. Она не принадлежит к кланам с кеккей гэнкай, значит, не будет лишнего перетягивания сил и влияния. Никакой конкуренции за кланы, никакой угрозы раскола. Он чуть склонил голову, глядя на брата. — При этом она выдающийся шиноби. И самое главное — люди из Конохи готовы за неё глотку перегрызть. Когда она станет частью нашей семьи, этот выбор будет сделан. Они не посмеют сунуться к нам даже близко. — Она не станет нашей семьёй, Итачи. — Станет, — твёрдо сказал он. — Особенно, когда у нас появятся дети. Она женщина. Какая бы ни была, и к тому же — сильнейший медик. Этой составляющей нам не хватает и в Кагемуре, и в Стране Тени. Она восполнит этот пробел. Саске покачал головой. — Мне не кажется, что она расположена к такому… взаимодействию. — У неё нет выбора, — ответил Итачи так же ровно. — Даже если она вернётся, на международному уровне она уже признана предательницей. Удивлен, что Коноха до сих пор тянет со своим заявлением. Это еще раз доказывает насколько она для них ценна. Все знают, что она излечила меня — по своей воле или нет. И это предательство – так или иначе. Мы спасаем её от позорного суда и тюрьмы. Возможно, даже от смерти. Я выказываю благородство, Саске. Ты так не думаешь? Он развернулся к столу и закончил коротко, почти как приказ: — Забери отряд и отправляйся к Кагемуру. Скоро мы вернёмся. Здесь мы уже достаточно укрепились, оставаться на Кагеяме больше нет смысла. Итачи был удивлён, когда Саске в молчании покинул кабинет. Ни вспышки гнева, ни хлопка дверью. Лишь сдержанная тишина. Его брат всегда был вспыльчив, но никогда не был глупым. Иногда — слишком уж проницательным. Итачи усмехнулся, но улыбка быстро сошла с лица. Он развернулся к столу, отыскал среди бумаг нужный свиток, развернул его… и понял, что строки не доходят до сознания. Мысли уплывали в другое русло. Правильно ли он поступал? У него не было ответа. Но и иного пути он не видел. Он чувствовал притяжение — тяжёлое, неизбежное, почти физиологическое. Настолько сильное, что уже не помнил себя без него. Жизнь «до» казалась далёкой и несущественной, словно чужая. Как будто это чувство всегда было частью его существа — врождённым, неотъемлемым. Но он ясно знал: его порождала только она. Это было не похоже на любовь. Любовь всегда казалась ему слишком человечной, мимолётной. Это было что-то иное. Ближе к жажде, к голоду. Как воздух для лёгких или вода для горла, когда оно пересохло. Но ещё сильнее. Когда он был подростком, Изуми казалась ему милой, трогательной. Тогда он думал, что это и есть чувства. Но рядом с Сакурой всё было иначе. Его тянуло к ней не душой — каждой клеткой тела. Она была словно ток, проходящий по нервам. Словно тёплая кровь, заставляющая сердце биться быстрее. Словно редкий яд, от которого тело слабеет, но сознание — проясняется. Он мог бы назвать её своей слабостью, но по факту чувствовал противоположное: рядом с ней он становился сильнее. Даже шаринган слушался иначе. Если раньше его глаза уставали, и он гасил их, чтобы не ослепнуть, то теперь он мог держать их раскрытыми сутками и не ощущал усталости. В то время как Саске после нескольких часов тренировок страдал от боли и жжения. Он понимал, что это аномалия. Чужое влияние. Он анализировал это хладнокровно, как всё в своей жизни. Но в сухом остатке приходил к одному: это влияние играло на руку и ему самому, и клану. С ней он был выносливее, сосредоточеннее, сильнее. И если цена — позволить себе это притяжение, то он готов её заплатить. А ещё… было это странное желание. Тревожное, запретное. Каждый раз, когда их руки соприкасались в бою или случайно, у него вставали волосы дыбом. Вспоминалась та пещера, когда он прижал её к полу. Тогда он внезапно поймал себя на том, что мог бы лежать так вечно. Не двигаясь. Просто чувствуя её рядом. Итачи опустил взгляд на свиток. Буквы, наконец, начали складываться в слова. В голове звенела ясность. Он не видел здесь слабости. Только ресурс. Только возможность. И он воспользуется ей сполна.