Часть 2 - холодный свинец

[От лица Дейва!] Конец того дня я помню как сквозь густой, липкий туман. Унижение жгло изнутри, словно проглоченный уголек, и с каждой минутой жар только нарастал. Каждый смех, каждый украдкой брошенный взгляд, каждый шепот за спиной оставлял на коже настоящий ожог. Когда наконец прозвенел последний звонок, я вылетел из школы, как пуля, не оглядываясь, чувствуя на спине десятки колючих глаз. Дома я промямлил что-то маме про несварение желудка и заперся в комнате. Лицо пылало, а внутри все сжималось в холодный, твердый ком, который мешал дышать. Я лежал, уставившись в потолок, и в голове прокручивал один и тот же момент: ее лицо, Тори, вчерашнее, полное фальшивого сочувствия. «Держись», — сказала она тогда. Ложь. На следующее утро я шел в школу с ощущением, будто подходил к краю обрыва. Каждый шаг по знакомой дороге давался с невероятным трудом, ноги были ватными. Я глупо надеялся, что вчерашнее было пиком, что сегодня все утихомирятся, забудут. Наивный идиот. Воздух был свеж и прохладен, но для меня он был густым и спертым, как в камере перед казнью. Дверь в наш класс была приоткрыта, из щели доносился привычный гул голосов. Сердце заколотилось где-то в горле. Я толкнул ее, и в ту же секунду мой мир перевернулся с ног на голову. Ледяная волна ударила мне прямо в лицо. Хлюпающий, противный пластиковый звук, и сразу же — оглушительный хохот, громовой раскат, от которого заложило уши. Вода, пахнущая пылью и старой тряпкой, залила глаза, затекла за воротник школьной рубашки, леденя кожу. Хлопья какого-то мусора, похожие на размокшую бумагу, прилипли к волосам и щекам. Я стоял на пороге, ослепленный, отдышаясь, с горьковатым привкусом той самой грязи во рту. И сквозь этот оглушительный гвалт, сквозь визг и улюлюканье, я ясно, как будто они стояли рядом, услышал их. Громче всех. Кавински, его верный пес Радан... и ее. Тори. Ее визгливый, радостный, на грани истерики смех резал слух острее всего. Вчерашнее притворное участие, фальшивая забота – и вот сегодня она смеется, глядя, как мне в лицо летит ведро с помоями. Это был не просто смех, это было торжество. Что-то внутри оборвалось с тихим щелчком. Тот самый комок в горле распух до невероятных размеров, сдавив дыхание. —Да что я вам сделал? — вырвалось у меня, голос дрожал, предательски срывался на фальцет, но я изо всех сил старался, чтобы он не перешел в истеричный крик. Я смотрел прямо на Кавински, на его самодовольную, расплывшуюся в ухмылке рожу. Он лениво сделал шаг вперед, насмешливо оглядев меня с ног до головы, как дохлую рыбу на берегу. Его взгляд задержался на моем синем рюкзаке, который я, дурак, снова надел, думая, что цвет уже не имеет значения. —А голубкам тут не рады, — хмыкнул он, коротко и цинично, как плевок в душу. И по классу прошел новый, еще более яростный взрыв хохота. Фраза была обкатана, эффект предсказуем. Я был просто реквизитом в их жестоком спектакле. Остальной день прошел в каком-то оцепенении, в полубреду. Если вчера были отдельные, почти стихийные выпады, то сегодня началась планомерная, выверенная осада. Меня не существовало. На вопросы учителей по истории отвечали за меня, перебивая мои тихие попытки что-то сказать. Когда я шел по коридору, передо мной с грохотом захлопывались двери, и я слышал сдавленный смех из-за стекол. В столовой «забывали» оставить свободное место, и я стоял с подносом посреди зала, пока все ели. Подножка на лестнице едва не стоила мне падения с целого пролета — я успел схватиться за перила, а сзади уже раздался одобрительный гул. Это был не детский треп, а настоящая, отлаженная тактика уничтожения через игнорирование и мелкие, но меткие пакости. Они выкашивали меня по частям, словно сорняк. А потом случился главный ад. Учительница по химии, миссис Эплби, уставшая от «неудачного» расположения парт, с присущей ей бюрократической важностью объявила: «Пересаживаемся!» Меня посадили к Радану. Мое место у окна, где я мог хотя бы смотреть на деревья и дышать, занял кто-то другой. Меня отодвинули от какого-то рыжего парня, который вчера хотя бы молчал и не участвовал. Радан не сказал ни слова. Он просто сидел, развалившись, как паук, и играл на телефоне под партой. Но его нога, длинная и жилистая, постоянно оказывалась то под моим стулом, то рядом с моим ботинком, наступая на шнурки. Я сидел, вжавшись в стенку, стараясь занимать как можно меньше места, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Я пытался концентрироваться на формуле на доске, но в голове был только вакуум и натянутая, как струна, тишина между нами. Прошло минут пятнадцать. От напряжения заныла спина. Я наклонился, чтобы поднять упавшую ручку. И в этот момент он резко, с силой дернул ногой, которую засунул под ножку моего стула. Деревянный стул с оглушительным, чудовищным грохотом полетел из-под меня. Я опрокинулся назад, и затылок со всей дури ударился о железную ножку соседней парты. В глазах потемнело, и на секунду я увидел сноп искр. Боль, острая и яркая, разлилась по черепу горячей волной. Я лежал на холодном, липком линолеуме, глядя в потолок с трещинами, слыша сдавленный смех и притворное, деланное вскрикивание учительницы: «Ой, что это вы, Дейв, как же неосторожно!» Никто не подошел помочь. Все просто смотрели. Кавински ухмылялся в своем углу, довольный. Тори прикрывала рот рукой, но по ее глазам, широким и сияющим, было ясно – она снова получала свое представление, свою порцию адреналина. Я поднялся сам, отряхиваясь, стараясь не смотреть ни на кого, чувствуя, как по шее стекает капля пота, смешанная с грязной водой из утра. Затылок пылал, а внутри все кричало от ярости, стыда и полного, абсолютного бессилия. Я досидел до конца урока, не слыша ни слова из того, что бубнила миссис Эплби. Просто смотрел в грязное окно, но видел не деревья, а их лица. Смеющиеся. Ухмыляющиеся. Равнодушные. Я почувствовал, как что-то внутри, последнее живое и теплое, окончательно затвердевает, как бывает на морозе. Прежний страх и растерянность медленно, капля за каплей, вытеснялись холодным, тяжелым, как свинец, пониманием. Это — система. Отлаженный механизм. И это повторялось день за днем. Неделя за неделей. День сурка, состоящий из одних и тех же унижений. Утро начиналось с каменного кома в желудке, дорога в школу превратилась в поход на эшафот. Я стал частью их жестокого ритуала, таким же неотъемлемым, как утренняя молитва. Они отняли у меня все: чувство безопасности, наивную надежду на справедливость, даже простое право на существование в стенах этой школы. Но в этой выжженной пустоте, в этом ледяном одиночестве, родилось нечто новое. Хрупкое, но твердое. Решение. Они думали, что ломают меня. И они действительно сломали того парня с синим рюкзаком, который на первой неделе еще наивно верил, что мир может быть хоть немного справедлив. Но на его месте осталась лишь тихая, непоколебимая уверенность. Игра велась по их правилам, в их поле. Но я решил, что больше в ней участвовать не буду. Оставалось только два выхода: либо сгинуть окончательно, раствориться, либо найти свои правила. Свою территорию. И я начал искать. Медленно, молча, ежедневно глядя в окно на уходящий день. И сегодня, лежа на холодном полу после удара о парту, я поймал этот взгляд Кавински. В нем не было ни злобы, ни ненависти. Была скука. Ему было просто скучно, а я был развлечением, игрушкой, которая пока не сломалась окончательно. И вдруг пришло тяжелое, как гиря, осознание: это не закончится. Никогда. Пока затейник не наиграется. А он не наиграется никогда, потому что это его воздух, его власть. Здесь мне не помогут. Никто не протянет руку. Ни учителя, делающие вид, что ничего не замечают, ни одноклассники, боящиеся стать следующими. Это территория врага, и у них свои правила. Правила, по которым они играют против одного. Против меня. И единственный способ выжить — перестать играть по ним. Но как? Вопрос висел в воздухе, острый и безответный. Ответа у меня не было. Была только пустота и тишина, в которой звенело от боли.