part 4

      Никто не смотрел в мою сторону, пока я проходила мимо к выходу из убежища среди высоких скал. Сразу за тоннелем воздух сменился, сырость каменных стен и солёное дыхание моря остались позади. Снаружи пахло хвойной корой, влажной землёй и прелыми листьями. Передо мной раскинулся лес — дикий, удивительно не тронутый войной. Высокие деревья тянулись в туманное небо, ветви скрипели от ветра. Где-то слева журчала тонкая речка, прячась между камней. Коня взять не могла, лошадь бы услышали, да и скрыться с ней незаметно невозможно. Значит — пешком. Путь до заброшенной деревни Кага займёт какое-то время, если не сбиться с тропы и если ноги не подведут. Я натянула на плечи плащ и спрятала танто под полой.       Я просто посмотрю. Мне не нужны были ни война, ни битва. Просто проверю, правда ли его видели там, и вернусь. Фунэ даже не успеет заметить, что меня не было, зато приду с информацией быстрее, чем её люди. Чем дальше я уходила от убежища, тем тише становилось. Шум прибоя растворился в ветреной тишине. Остались только шорох хвои под ногами и хриплое дыхание. Я шла по звериной тропе — узкой линии между кустами, по которой, казалось, никто не ходил неделями. Небо светлело, но солнца не было видно, только тусклый свет, просачивающийся сквозь туман. Путь до Кага лежал через холмы и старые рисовые поля, заросшие камышом. Вдалеке слабо белели кости сгоревших домов — отголоски тех, кого не успели спасти.       Каждый просил — жди. Не вмешивайся, не привлекай внимания, не рискуй. Отец, мать, Тэндзо, Фунэ и даже самурай — все умоляли оставаться в стороне. Будто я хрупкая, неспособная, если шагну не туда — сломаюсь. Но я помню, как держала меч. Как кровь пульсировала в ладонях, как каждый удар отдавался в плечах. Я не хуже. Я не привыкла стоять в стороне, пока кто-то решает, кто достоин сражаться. Просто меня ещё не увидели. Не до конца. Они не знают, что я могу и как я дожила до своих лет. И всё же внутри будто уголь тлел. Я хотела доказать, даже не им — хотя бы себе, что моё имя чего-то стоит. Что я — не тень чужой славы, не девочка, которую нужно беречь. Хотелось, чтобы однажды на меня посмотрели и сказали не «береги себя», а «я рад, что ты рядом».       Если Ворон правда там — я хочу знать, убедиться, что он не стал ещё одним, кто выбрал сторону победителей. Мой отец не выбрал, когда все склоняли головы перед самураями или теряли её после отказа присоединиться, моя мать не выбрала, когда пришла Орлица с монгольской армией. Её держали дольше, уговаривали, ей предлагали забыть, пить это горькое снадобье и перестать сопротивляться, а она смело плевала им под ноги, пока силой не заставили. Отца прогнали с Цусимы как предателя, однако он только лишь сказал правду: честь — не в службе клану, а в верности себе, за что его не простили, но оставили в живых. Годы спустя, когда самураи ступили на берег Ики, глава клана Сакай узнал его и предложил последний шанс — присоединиться к его войску и навести порядок на острове, тогда тот смог бы вернуться на Цусиму и даже прихватить с собой семью. Однако отец снова отказался. Считал их действия неправильными, из-за чего и погиб. Даже если бы он вернулся на родной остров вместе с крестьянской женой и ребенком, нас бы не приняли.       Ветки цеплялись за плечи и волосы, кололи кожу, но я не останавливалась. Каждый шаг отдавался в коленях, от сырости ноги начали неметь. Дорога была почти бесшумной. Слышались только редкие стрекозы над лужицами и шелест травы. Чем я уходила дальше от убежища, тем меньше видела следов людей, лишь старые отпечатки копыт и обломанные стрелы, вросшие в дерево, как напоминание, что здесь уже кого-то ловили и убивали. Тропа то сужалась, то раскрывалась, выходя на высокие холмы. С них можно было увидеть тёмную линию леса и дым далёких костров. Цветы дикого ириса поднимались вдоль пути — фиолетовые, как чернила в воде, с каплями росы на лепестках.       Заброшенная деревня показалась спустя какое-то время внезапно, словно тень между деревьями. Когда-то здесь находились люди, в каждом домике виднелись признаки прошлой жизни. Теперь же трава пробилась сквозь щели в полу, колодец зарос мхом, но у старого каменного очага лежал ещё тёплый уголёк. Совсем недавно кто-то развел здесь костер. Рядом — рыбьи кости, обугленный рис в миске, оставленный так, будто человек уходил в спешке. Земля была утоптана свежими следами. Чёрт. Кто-то ещё мог быть здесь. Невольно задержав дыхание, я осмотрелась и осторожно скрылась за ближайшим домиком.       Тишину нарушил легкий шорох, похожий на шаги. Я пригнулась и сильнее прижалась к влажной стене. Из-за зарослей у колодца вдруг показались трое. Монголы. Доспехи потёртые, но оружие — ухожено, блестит. Один из них переговаривался на своем языке, кивнул куда-то в сторону очага, другой пнул миску носком сапога. Я крепче сжала рукоять танто. Внезапно чья-то ладонь коснулась моего плеча. С трудом сдержав испуганный крик, я резко обернулась с поднятой рукой и приставила острое лезвие к горлу незнакомца, который подкрался со спины. — Спокойно, — мужчина напротив прижался лопатками к стене и поднял руки в обезоруживающем жесте. — Если хочешь выжить, давай не будем шуметь.       Я медленно моргнула. Лицо казалось знакомым. На левой щеке — старый, выцветший шрам, будто его когтями полоснул зверь. Волосы были собраны в низкий хвост, пряди колыхались на ветру. Простая тёмная одежда, местами порванная, местами сшитая заново. Мужчина попытался сделать шаг в сторону, и я заметила, что он оступился в попытке перенести вес на правую ногу. — Значит, это ты Ворон, — тихо проговорила я, не опуская оружие. — Знакомиться будем позже, — ответил он, повернув голову в сторону монголов. — Предлагаю опустить оружие и спрятаться.       Его слова вернули мне воздух в лёгкие. Я дрогнула, медленно опустила руку, но пальцы оставались напряжёнными, как струна. Он жестом велел мне следовать за ним и двинулся вдоль стены, обходя сгоревшие дома. Мы ступали почти бесшумно, стараясь не хрустнуть ни одной веткой. Дым от старого костра смешался с солоноватым запахом моря, до которого теперь было далеко, но ветер всё ещё доносил его отголоски. Монгольские голоса звучали за нашими спинами. Затем мы свернули в сторону старого сада за деревней, где дикая трава доходила до пояса. Земля здесь была мягкой и пахла сыростью. Под кронами деревьев темнел узкий просвет — тропа, ведущая вглубь леса. — Моя лошадь недалеко, — сказал мужчина, не оборачиваясь.       Я шла за ним, стараясь не думать о том, что он хромает, но движется с уверенностью человека, знающего каждый камень под ногами. Вскоре мы вышли на небольшую поляну, где у старого дуба стоял конь — тёмный, почти чёрный, с густой гривой. Он поднял голову, тихо заржал, но Ворон быстро успокоил его коротким словом. — Уходим отсюда, — произнёс мужчина, оглядываясь на деревню.       Я не успела подумать о том, что делаю. Ворон помог мне взобраться в седло, а сам сел сзади, и мы растворились в лесной тени. Слишком просто, слишком легко. Я чувствовала, как его рука, лежащая на поводьях, едва заметно дрожала, не от усталости, а от чего-то иного. Неясного мне. Ветер касался лица, ветви царапали плечи, а в груди росло странное чувство: будто Ворон вёл нас куда-то слишком уверенно. Не просто прочь от врагов, а к чему-то заранее известному. — Хакаши, куда мы направляемся? — проговорила я, щуря глаза. — Здесь недалеко я разбил лагерь, — он напрягся всем телом, а затем выдохнул, словно то, что я назвала его по имени, выбило мужчину из равновесия. — Так тебе известно моё имя. Кто ты? — Фунэ рассказала, — честно ответила я, крепче цепляясь в коня. — Мы слышали, что ты исчез, что тебя видели где-то здесь, у Кага. Я решила проверить и убедиться, что ты жив. Может, помочь, если ты в беде. Фунэ сказала, что у тебя важная миссия. — Важная миссия, — повторил Хакаши, вдруг рассмеявшись, будто слово само по себе было для него шуткой. — Так она это назвала? — Разве это не так? — я удивленно повернула голову в попытке увидеть его лицо. — Не знаю, — ответил мужчина после короткой паузы. — Когда-то, может, так действительно и было. Теперь остались только вылазки, кровь и разговоры о свободе, которые звучат всё тише. — Ты не веришь, что монголов можно победить? — выпалила я, поджав губы. — Не важно, во что я верю, — Хакаши снова замолчал на какое-то время и только затем сказал. — Время таких, как Фунэ, уходит. Монголы не просто воюют, они меняют всё. — Но ты продолжаешь здесь находиться, — осторожно проговорила я. — Продолжаю, — кивнул он, едва заметно усмехнувшись. — А что мне остаётся? Бродить по лесам, глядеть, как остатки нашего мира спорят, кто из них праведнее? Значит, ты из тех, кто ещё верит, что Фунэ приведёт всех к победе? — Объединившись, весь народ приведет нас к победе, — произнесла я чуть тише, чем хотела. — Вероятно, в твоей жизни не осталось больше ничего, кроме надежды, — Ворон слегка фыркнул, словно раздражаясь. — Просто одни понимают, когда пора перестать биться головой о стену, а другие продолжают, потому что не знают, что ещё им делать. — Ты говоришь так, будто уже сделал выбор, — сказала я, хмуря брови. — Словно всё решил за других. — Монголы не убивают зря. Они создают порядок, в котором сильные живут, а слабые — служат, — ответил мужчина, и в голосе мелькнула усталость. — А я же предпочитаю не умирать, ведь не каждый рождён быть героем. Кому-то суждено только лишь служить.       Мы замолчали. Слышались только шаги лошади и ветер, гнущий траву. Впереди, за гребнем холма, показалось слабое мерцание костра, и Ворон повернул туда. — Там мой лагерь, — сказал Хакаши, будто между прочим. — Отдохнёшь немного, раз уж ты здесь.       Он прозвучал спокойно, но было в этом что-то, от чего холодок пробежал по коже. Следовало быть осторожной. Его слова хоть и не подтверждали действительность того, что он выбрал другую сторону на этой войне, но казалось это именно так. — Я видел Орлицу, — добавил мужчина, когда мы спрыгнули с коня, будто нарочно отвлекая тему. — Несколько дней назад. Она направлялась к форту Сакай, там теперь её логово. — Форт Сакай? — переспросила я, чувствуя, как напряглась спина. — Иронично, не находишь? — ответил он спокойно. — Дом предателя стал домом завоевателя.       Костёр ещё тлел, хотя жара уже не чувствовалось. Пепел был ровно приглажен, словно кто-то спешно засыпал угли, но не успел. Рядом стояли две глиняные чаши, обе наполовину пустые, в одной ещё оставалась капля мутной жидкости, другая опрокинута, будто кто-то торопился. Мой взгляд скользнул по земле. На мягкой почве четко отпечатывались следы — не одного человека и не одной лошади. Копыта разного размера, шаги тяжёлые, мужские. Я не успела сосчитать, но точно знала: минимум трое. На ветке сушилась тканевая повязка, аккуратно перевязанная, будто принадлежала женщине или, по крайней мере, тому, кто заботился о порядке. — Ты здесь не один, — тихо сказала я, осматриваясь. — Иногда проще не быть одному, — Хакаши обернулся, прищурился, будто взвешивая ответ, и через мгновение пожал плечами. — Особенно в наше то время.       Он говорил спокойно, даже слишком. Я стояла, глядя на две чаши у костра, и чувствовала, как внутри растёт что-то колючее — не страх, не злость, а понимание, что я, возможно, сама привела себя туда, куда идти не стоило. — Располагайся, — сказал мужчина, и его голос стал мягче, чем прежде, почти ленивым, но от этого только пробежал холодок по коже. — Отдохни, согреешься, потом решишь, куда идти дальше.       Он подбросил несколько веток в костёр, огонь вспыхнул ярче, выхватывая из темноты леса его профиль. Свет лёг на шрам, и тот казался глубже. Хакаши достал мешочек с рисом и жестом указал на камень у костра. — Здесь безопасно, — добавил он слишком ровным голосом, будто заметив, что я слишком напряглась и продолжала стоять на месте. — Монголы сюда не доберутся. — Я не собираюсь оставаться, — отозвалась я, стараясь говорить спокойно. — Меня ждут в убежище. — Убежище, — повторил он, будто пробуя слово на вкус, а затем пробежался по мне глазами сквозь легкий прищур. — Ты ведь до сих пор не сказала, как тебя зовут, но обо мне знаешь чуть ли не всё. Говоришь, что пришла помочь, но не представляешься. — Это не имеет значения, — я сделала шаг назад, стараясь не показать тревогу. — Напротив, — мягко произнёс Ворон, вставая, и его тень вытянулась по земле, накрыв костёр. — На этом острове имя — всё, что у нас осталось.       Между нами снова стало слишком много воздуха — плотного, напряжённого. Мне хотелось повернуться и уйти, просто раствориться в лесу, но ноги будто приросли к земле. Что-то в его голосе, в манере говорить, заставляло тревожиться. Хакаши долго смотрел на меня, не мигая. Пламя костра отражалось в его глазах — два крошечных огня, мерцающих где-то в глубине. И вдруг он усмехнулся — тихо, коротко, без тени прежнего напряжения. — Не хочешь — не называй, — сказал он, опуская взгляд на пламя. — Мне безразлично.       Хакаши произнёс это с таким равнодушием, что у меня внутри что-то сдвинулось. — Не принимай на свой счёт, — добавил он, чуть пожав плечами. — За последние месяцы я устал узнавать людей. Ты удостоверилась, что я жив и всё ещё выполняю свою миссию. Можешь так и передать Фунэ.       Казалось, мужчина отгородился невидимой стеной, а холод в его голосе стал ощутимее ветра, пронизывавшего лагерь. — Если тебе угодно, можешь уходить прямо сейчас, — сказал Ворон спокойно, даже не подняв головы. — Дорога одна, но по ночам здесь ходят монголы. Если встретишь, не пытайся звать на помощь. Я могу не услышать.       Он снова помешал угли, будто мой уход его и правда не волновал. Но я видела, как напряглись мышцы его рук, когда я сделала шаг к деревьям. Я шагала быстро, не оборачиваясь. С каждой секундой свет костра за спиной тускнел, пока совсем не растворился среди деревьев. Лес будто сомкнулся вокруг — влажный воздух, запах хвои и земли, тонкий туман, стелющийся между корнями. Я старалась идти тише, вслушиваясь в шорохи, различая каждый треск ветки под ногами.       Когда ветер качнул ветви над головой, послышался короткий свист. Резкий, сухой, почти неестественный, как будто птица пронеслась над ухом, но звук был слишком ровным, слишком точным. На момент я замерла. Сердце гулко отозвалось. Я медленно обернулась, взгляд метнулся по стволам, по теням, по густым зарослям. Никого. Громко сглотнув, я направилась дальше, озираясь по сторонам. Через несколько шагов впереди что-то изменилось. Ветер стих. Тишина стала такой плотной, что даже дыхание казалось слишком громким. Из тумана вышел силуэт. Потом второй. Третий.       Монголы.       Их было трое, может, больше — я не успела сосчитать. Тени двигались бесшумно, как волки, рассыпаясь полукругом, перекрывая дорогу. В тусклом солнечном свете блеснула кольчуга, наконечники копий, металл на шлемах. Внутри всё будто оборвалось. Сердце дернулось и забилось быстрее, шумно, неровно, будто пыталось выбраться наружу. Ладони вспотели, дыхание стало коротким. Медленно опустила руку к поясу, нащупала рукоять танто, короткого, почти игрушечного клинка рядом с длинными мечами монголов. Холод металла под пальцами вернул немного контроля, но страх всё равно жил в теле, прятался под кожей. Шаги монголов были уверенными, спокойными — не разведка, не случайная встреча. Они знали, что я здесь. Тишину разорвал хруст, кто-то наступил на ветку. Я дёрнулась, инстинктивно отступила на шаг, взгляд принялся метаться по сторонам. Осознание пришло холодом. Меня загнали в ловушку. Страх не исчез, он теперь был острым, как лезвие в руке, но бесполезным.       Первый монгол бросился на меня почти без предупреждения — массивный, с широкими плечами и тяжелым топором. Я ушла в сторону, клинок танто сверкнул, полоснув по его предплечью. Кровь брызнула на землю, но рана была поверхностной. Мужчина лишь зарычал, как зверь, и ударил снова. Я отпрыгнула, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, и тут же — ещё один нападавший, но с копьём. Увернуться не успевала, только сбить направление — короткий звук стали, удар по древку, толчок ногой. Всё тело отзывалось болью, но кипящая кровь в венах не позволяла остановиться. Третий пошёл в обход, ловко, будто охотился не на человека, а на добычу. Я развернулась, подняла оружие обеими руками и отбила первый удар, второй, но клинок зазвенел, едва не вылетев из дрожащего хвата. Я дышала хрипло, рвано. Движения становились всё медленнее. В висках стучало, мышцы ныли. Первый монгол снова пошёл в атаку, тяжёлый кулак ударил в плечо. Я отшатнулась, почти упала, но удержалась, полоснула лезвием по боку нападавшего. Он выругался на своем языке, но не остановился. Удары пошли один за другим. В какой-то момент я уже перестала считать, только уходила, парировала, пыталась не упасть. Каждый вдох давался всё труднее. Копьё вдруг скользнуло по боку, отозвавшись огненной болью. Воздух вырвался из лёгких коротким вскриком. Я рухнула на колено, прижимая руку к ране, но не отпуская клинок в руке.       Монгол, державший копьё, подошёл ближе, смотрел сверху вниз, но не торопился убивать. Просто следил, как я задыхалась, как теряла силы. Второй сказал что-то, коротко, резко, и первый кивнул в ответ, один из них вытащил верёвку. Они не планировали меня убивать. Значит, хотели использовать. Холод прошёлся по спине. Я сжала рукоять клинка так, что побелели пальцы. Увидев, как руки с веревкой потянулись ко мне, я резко дёрнулась, вскинув оружие вверх, лезвие полоснуло по коже одного из монголов, оставив глубокую царапину на шее. Он зарычал, отшатнулся, кровь брызнула прямо на моё лицо. Я вскочила, попыталась ударить второго, но тот поймал меня за запястье. Сила его хватки была чудовищной. Хрустнуло что-то в моей руке, боль прожгла кисть. Я невольно закричала, в отчаянии ударив ногой и попав в колено. Монгол пошатнулся, но не отпустил. Второй уже схватил за плечо, и они вдвоём повалили меня на землю. Пыль врезалась в лёгкие, всё завертелось. Я дергалась, выгибалась, пыталась вонзить клинок в чью-то ногу, но его выбили ударом по руке. Танто упал, лезвие блеснуло и исчезло в траве. Один из монголов замахнулся. Удар — тупой, сильный, как молот по голове. Мир рванулся и рассыпался на части. Я успела увидеть только кусок неба между ветвями — серый, без солнца, — и подумать, что зря ушла из убежища. Что Фунэ была права. Потом ещё один удар, и всё погасло.

***

      Сознание возвращалось рывками. Сначала — гулкий шум, будто море билось прямо под черепом, потом — запах. Сырость, дым, пот. И приглушённый стон где-то совсем рядом. Я медленно открыла глаза. Деревянные высокие стены, грязный пол. Я сидела, привалившись спиной к колонне. Верёвка проходила через плечи, грудь и живот, перетягивая тело туго, будто в петле. Руки были крепко стянуты за спиной. Пальцы практически не ощущались, только покалывание, но боль в запястье чувствовалась очень ярко. Резкая, пульсирующая, стоило лишь попытаться пошевелиться. Не сразу осознав свое положение, я подняла голову и затуманенным взглядом осмотрелась. Вокруг, в полумраке, сидели и лежали такие же пленники — мужчины, женщины, кто-то шептал молитвы, кто-то тихо плакал. Воздух был тяжёлый, пропитанный дымом и потом. Сквозь щели в досках пробивался свет, тусклый и холодный. Голова гудела, очень хотелось пить, и я невольно облизала сухие губы. Я попыталась повернуться, и веревки тут же болезненно впились в кожу. Ощутила липкий пот на шее и металлический привкус крови на языке. Мысли в голове путались, но я смогла понять, где нахожусь. Это точно был форт Сакай. В тишине слышались только сиплые вздохи и стук капель, падающих с потолка на пол. Я попыталась подняться, и верёвка впилась в грудь, перехватив дыхание. Боль в руке обожгла так, что перед глазами поплыли тени.       Дверь вдруг заскрипела и распахнулась, свет полоснул по лицам пленников, и я невольно прикрыла глаза. Послышались тяжелые шаги и голоса, говорящие на монгольском языке. Я уставилась на них исподлобья и уперлась взглядом в женщину, показавшуюся в проеме. Высокая, с чуть сгорбленными плечами, она вошла плавно, как будто не касаясь земли, с лёгкой, пугающе уверенной походкой.       Орлица. Её рост был внушительным, выше многих мужчин-воинов. Тёмные волосы, почти чёрные, с серебристыми прядями у висков, были заплетены сзади. На лбу лежал тонкий ободок из тёмного металла, украшенный резьбой в виде волны и ветра — знак власти, древний и суровый. Один глаз её был блеклым, практически белым, кажется, он даже не видел. Её одеяние сочетало в себе шаманские символы и воинскую готовность: слои тёмной материи, украшенные вышивкой, поверх — лёгкая броня, покрытая медью и отметинами побед, плечи частично скрыты шкурой серого зверя. На поясе висел короткий нож с рукоятью из тёмного дерева и вставками из костей — не просто оружие, будто ритуальный атрибут. Когда она вошла в зал пленников, её тень, вытянувшись по полу, стала длинной и тяжёлой. Воздух вокруг будто сгущался, дыхание замедлялось, и души тех, кто видел её впервые, чувствовали не надежду — настоящий страх. Я ощутила, как все тела вокруг начали тревожно двигаться, голоса стали громче и волнительнее.       Я взглянула за её спину. Там стоял тот самый Ворон. Хакаши опирался на ногу, словно всё ещё испытывая боль, но теперь в его взгляде не было ни капли прежней усталости, только выжидание. Когда наши глаза встретились, тот позволил себе короткую, едва заметную улыбку, не злую — скорее равнодушную. Орлица подошла ближе и осмотрела всех пленников, трясущихся на полу от страха. Вдруг она остановилась прямо передо мной. Я безутешно пыталась освободиться из веревок, превозмогая боль во всем теле, но когда её тень опустилась на моё лицо, меня словно пригвоздили к полу. — Знаешь, почему ты здесь?       Голос Орлицы прозвучал так, будто это было неизбежностью. Словно холодная вода, текущая в канаве. Скрипучий, похожий на отголосок собственных мыслей в голове. Я молчала, стиснув зубы, смотрела на неё сквозь растрепанные волосы, упавшие на лицо прямыми прядями. — Тебя выбрали, — продолжила Орлица, не отводя взгляда, её глаза были блеклыми, тягучими, как морская глубина, где не видно ни света, ни дна.       Она сделала шаг ближе, и воздух будто сгустился. Запах дыма, трав и железа ударил в ноздри, смешавшись с чем-то сладким и терпким. — Один из моих послов рассказал о тебе, — женщина слегка склонила голову, будто с интересом разглядывая добычу, а затем бросила взгляд на Хакаши. — Он сказал, что ты сильная, что ты можешь быть достойной, стать одной из нас.       Я почувствовала, как спина покрылась холодным потом. Она остановилась за мной, и я слышала её дыхание — ровное, размеренное, как у хищницы, готовящейся к броску. — Я никому не буду служить, — выдохнула я в попытке унять дрожь в голосе. — Это не ты выбираешь, дитя, — женщина усмехнулась, медленно, с тенью усталости и победы одновременно. — Духи делают выбор.       Орлица обошла меня и снова встала напротив, глядя сверху вниз. Её пальцы, тонкие, но крепкие, провели по моей щеке, оставляя след холода. — Ворон сказал, что ты сопротивляешься. Хорошо, — Орлица довольно кивнула. — Значит, кровь у тебя горячая. Из такой рождаются шаманы.       Она выпрямилась, и её голос стал почти торжественным: — Ты выпьешь дар, как и все остальные, тогда духи откроют тебе истину. Ты увидишь не поражение, а очищение, и больше не будешь бояться.       Внутри всё сжалось, будто кто-то сдавил сердце ладонью. Я знала этот «дар». Я видела, как он работает. Перед глазами встал тот день — грязная земля, хриплое дыхание матери и пустой взгляд, когда из её уст начали срываться слова, не принадлежащие ей. Мама кричала, что это яд, что в нём не духи, а тьма, что он крадёт душу, а не очищает её. Потом она начала говорить, что слышит голос.       «Твой муж не погиб ради семьи. Он просто не мог жить с такой простой женщиной, чьи руки каждый день ковырялись в земле».       «Ты растила ребёнка предателя».       «Ты веришь, что в девочке нет крови отца? Что она не заразит тебя?»       Я слышала, как она шептала это сама себе, как её глаза стекленели, как дрожали пальцы, как она смеялась — без радости, без ума. Плакала, кричала, что не может больше слушать, что голоса не умолкают. Это был не просто яд. Это было оружие, которое вынимало из человека то, что болело больше всего, и заставляло смотреть на это, пока не останется ничего, кроме пустоты. И теперь, когда Орлица стояла передо мной, вглядываясь своими спокойными глазами, мне показалось, что я снова слышу тот же шепот, едва уловимый, как дыхание.       Женщина выпрямилась и бросила на меня такой равнодушный взгляд, словно я превратилась в таракана под её обувью. Затем она посмотрела на своих людей и коротко кивнула. Я не смогла сдержать дрожь, не от страха — от ярости. Стражники вдруг начали вытаскивать пленников наружу. Кто-то начал так оглушительно кричать, что мне хотелось закрыть уши. Грубые руки резко сорвали меня с пола. Верёвка, туго обмотанная вокруг туловища, впилась в кожу, боль в вывернутой кисти обожгла так, что я невольно вскрикнула. За порогом здания раскрывался внутренний двор форта — огромный, пустой, вычищенный. Свет ударил в глаза, заставив зажмуриться. В центре, на утрамбованной земле, возвышался круг из длинных деревянных шестов, образовывая будто арену, где не было ни зрителей, ни укрытия, только небо над головой и пепел под ногами. По краям стояли воины Орлицы, молчаливые, в звериных масках, с копьями, остриё которых поблёскивало в свете факелов. Меня поставили к одному из шестов, верёвка натянулась, и дыхание сбилось. Вокруг — десятки таких же связанных фигур. Мужчины, женщины, даже подростки. Один монгол удерживал меня за плечо, другой закреплял узлы вокруг туловища и шеста за спиной, не обращая внимания на то, что я дёргалась от боли. Сухие волокна верёвки рвали кожу. Под ногами стояла низкая деревянная подставка — шаткая, неровная, будто спешно сколоченная из досок. Я чувствовала, как она поскрипывала под весом тела. Любое движение, и можно было потерять равновесие. Позади пылал факел, вбитый в землю так близко, что жар ощутимо касался спины. Я не могла пошевелиться. Лишь дышала, чувствуя, как под ребрами пульсирует сердце — громко, неровно, будто отбивая последние удары перед бурей. Впереди стояли другие пленники, кто-то продолжал молиться, кто-то хрипло стонал, кто-то кричал, а кто-то молчал, глядя в землю. Над головами гудел ветер, и от этого всё казалось ненастоящим, будто я не на земле, а где-то между сном и явью.       Вдруг из-за спины Орлицы шагнул монгольский военачальник — в тяжёлых доспехах, с плащом, пропахшим гарью и кровью. Он наклонился к ней и что-то прошептал на ухо. Женщина только слегка склонила голову, будто прислушиваясь к чему-то невидимому — к ветру, к шороху мыслей. Затем медленно выпрямилась, её лицо снова стало маской. Она бросила что-то на своем языке, но в её голосе звучали раздражение и нетерпение. Затем Орлица просто и пошла, уводя за собой нескольких воинов. Я смотрела ей вслед, чувствуя, как холодный пот скользит по шее. Что-то изменилось. Над площадкой вдруг воцарилась пугающая тишина. Факелы потрескивали. Ветер гнал искры вдоль земли. Пленники — десятки людей, привязанных к шестам, — молчали, боясь даже дышать громко. Военачальник не ушёл. Он остался стоять у края арены, неподвижный, как высеченный из камня. Рядом с ним — ещё несколько монголов. Их лица скрывали тени шлемов, только блеск глаз выдавал живое присутствие. Они не говорили, даже не обменялись взглядом. Просто стояли, будто охраняли не людей, а саму тишину, которая окутала всё вокруг. Я чувствовала, как верёвки впивались в тело, тяжелели от напряжения. Боль в вывернутом запястье стала глухой, пульсирующей. Кто-то тихо застонал рядом — старик, привязанный к соседнему шесту, и его сразу же ударили древком копья. После этого не послышалось ни звука. Только редкий треск костра и далёкий крик птицы, нарушивший вязкое безмолвие. Время тянулось. Минуты казались часами. Никто не понимал, что ждёт их — наказание, обряд или смерть. Монгольские солдаты не двигались, только наблюдали, будто им было велено ждать какого-то знака. В груди медленно поднимался тяжёлый страх, тот самый, что давил изнутри, не давая вдохнуть.       Тишина длилась слишком долго. Небо уже начинало темнеть, когда вдруг над фортом раздался глухой удар, будто где-то обрушились ворота. Монгольские солдаты обернулись на шум почти одновременно. Я не сразу поняла, что происходит. Сквозь суматоху я увидела движение вдали. Кто-то стремительно к нам приближался. Пленники начали кричать и звать на помощь. Прищурившись, сквозь пелену я увидела несколько фигур в синих одеждах, похожих на людей Фунэ. Но когда я заметила другого человека во главе, так не похожего на остальных, сердце волнительно забилось сильнее и упало куда-то в пятки. — Орлица знала, что ты придешь, самурай, — монгольский военачальник стоял в самом центре своеобразного круга, скрестив руки на груди. — Ты отведал её священного снадобья. Этого дара достойны лишь будущие шаманы. Великие воины и правители.       Я недоуменно уставилась на Дзина, ворвавшегося в эту тишину смертоносным вихрем. Он выпил этот яд? Тогда как он ещё так уверенно стоял на ногах? — Она хочет сделать меня своим шаманом? — лицо самурая исказилось гневом и отвращением. — Превращение уже началось, — торжественно ответил монгол. — Прими этот дар, стань её шаманом, воспари в вечном голубом небе, иначе я сломлю тебя во имя Орлицы! — Это не дар, а проклятие, — отрезал Дзин, схватившись за рукоять катаны. — И я перед ней не склонюсь.       Военачальник пошёл в атаку, тяжёлый, массивный, как гора. Дзин двигался тихо, словно быстрая тень, но наносил такие мощные, точные удары, что монгол начал сдавать. Каждый взмах его меча рассекал воздух с глухим, звенящим эхом, будто само небо отзывалось сталью. Воины вокруг пытались подступить ближе, но освобождённые пленники, вооружённые найденным оружием, встали между ними и Дзином. Крики, звон клинков, хрип дыхания сливались в оглушительный гул. Пламя факелов дрожало, бросая на лица других пленников рваные блики, они смотрели, затаив дыхание, привязанные к шестам, словно стали свидетелями суда. Военачальник взревел, обрушивая тяжёлый удар сверху. Дзин уклонился, шагнул вбок, сталь сверкнула под его рукой, и клинок рассёк наплечник врага, оставив алую прорезь. Военачальник вновь пошёл в атаку, рыча, как зверь, обрушивая на Дзина яростные удары. Земля под их ногами была вся изрыта — песок, кровь, следы сапог. Самурай двигался по кругу, будто танцуя вокруг своей жертвы. Отразив прямой удар монгола, он сильным, но быстрым движением опустил меч сверху вниз, и острие полоснуло плечо и грудь противника. Военачальник отшатнулся, оглянулся на своих, но те уже падали один за другим. Он вдруг начал пятиться назад, отступая, а затем рванул назад, убегая из форта Сакай. Мне почему-то хотелось рассмеяться.       Круг стих. Люди, всё ещё привязанные к шестам, смотрели на Дзина, словно на видение. Воздух дрожал от жара, поднимавшегося от факелов. Воины Фунэ уже подбегали, освобождая пленных, но самурай, опустив меч, лишь медленно обвёл взглядом лица тех, кто остался связан. Хотелось крикнуть, позвать его, но горло будто пересохло, язык не слушался. Пальцы сжимали верёвки, впиваясь в кожу, но я не могла двинуться. Хотелось лишь, чтобы он повернулся и увидел. Самурай так и сделал. Не знаю, почувствовал ли, но его взгляд остановился прямо на мне. На долю секунды весь мир стих. Его лицо изменилось, в нём мелькнуло то же, что кипело во мне: ужас, гнев и что-то ещё глубже, почти боль. Дзин шагнул ко мне и в несколько мгновений оказался рядом. Катана блеснула, разрубая верёвки. Тугие узлы распались, и я, не удержав равновесие, качнулась вперед, и он подхватил меня под руки, крепко удерживая на ногах. — Аканэ… — тихо, будто имя обожгло ему язык. — Что ты здесь делаешь?       Я только покачала головой. Воздух обжигал лёгкие, слова не находились. Хотелось сказать, что всё не так, что я не хотела, что это была ловушка, но язык не слушался. Он выдохнул, отвёл взгляд, потом снова посмотрел прямо на меня, и в его глазах стоял страх. Настоящий, живой страх за меня. Я попыталась сделать шаг, но ноги словно забыли, как это делается. Мир поплыл — небо, огонь, лица вокруг слились в один мерцающий узор. Тело отозвалось болью, глухой и всеобъемлющей. Рука горела, как будто в кости поселился сам огонь. Я пошатнулась, едва удерживаясь на ногах. Дзин мгновенно подхватил меня под локоть, крепко, осторожно. Его ладонь была тёплой, твёрдой, и от этого стало ещё больнее. Самурай только покачал головой, взглядом быстро окинул моё состояние — грязь, кровь, дрожащие ноги, опущенные плечи. Не произнеся ни слова, просто склонился и подхватил меня на руки. Я судорожно втянула воздух, всё внутри протестовало, но сил не было даже на гордость. Голова уткнулась ему в плечо, пахло металлом и дымом. Сердце глухо стучало где-то у самого уха. — Тише, — сказал самурай коротко. — Потерпи.       Я чувствовала, как при каждом его шаге моё тело чуть покачивается, как он сжимал меня сильнее, словно боялся уронить. Хотелось прикрыть глаза и уснуть, оставшись с этим чувством безопасности в груди.