Reaction. (My hero academia)

Они случайно обидели тебя.

Бакуго Кацуки,

Изуку Мидория,

Шото Тодороки.

***

Бакуго Кацуки

Они сидели в его комнате — тихой, освещённой лишь настольной лампой. День выдался тяжёлым, тренировки вымотали обоих. Она пришла помочь с перевязкой — у него был порез на предплечье, незначительный, но неприятный. Она делала всё аккуратно, но он был раздражён: усталость, боль и собственное недовольство собой смешались в одном комке. Она молчала, только слегка нахмурившись — знала, что в такие моменты лучше не трогать. Но когда закончила, сказала тихо: — Ты не должен всё время тащить всё на себе, Кацуки. Тебе нужно позволить себе хоть раз выдохнуть. Он поднял глаза. — Не начинай. — Я не начинаю, — она ответила спокойно, но взгляд был прямой. — Я просто не хочу, чтобы ты снова загнал себя в больницу, как в прошлый раз. Он сжал кулаки. — Мне не нужна нянька. — Я и не нянька, — она встала, — я просто волнуюсь, понимаешь? — Да не понимаешь ты ничего! — сорвался он. — Думаешь, мне нравится видеть, как ты стоишь надо мной с этим лицом, будто я вот-вот развалюсь? Я не слабак! Она замерла, не ожидая такого. — Я никогда так не думала, Кацуки. — Да ну? — усмехнулся он хрипло. — А что тогда? Ты жалеешь меня, да? Думаешь, герой из меня только на словах? Она моргнула, и глаза наполнились влагой. — Не говори так.. Я… я просто не хочу, чтобы ты себя разрушал, вот и всё. — Да кому вообще нужно, что ты хочешь?! — вырвалось у него. Тишина ударила сильнее любого крика. Он понял, что сказал, ещё до того, как она отвернулась. Плечи дрогнули, дыхание сбилось. — Ладно, — прошептала она и тихо добавила, не глядя на него: — Я поняла. Она пошла к двери. Он не успел — или не посмел — остановить. Только следил, как она выходит, а его собственные слова эхом гремят в голове. "Кому вообще нужно, что ты хочешь?!" Эта фраза звучала теперь так, будто он сам себе врезал по сердцу. Минуты тянулись вязко. Он сел на край кровати, уставившись в пустоту, а потом вскочил, будто не выдерживая. — Чёрт… — прошептал он, и это было не раздражение, а отчаяние. Он пошёл за ней. Не потому что «надо извиниться», а потому что не мог дышать, зная, что сделал больно. Он знал, где её комната — знал и то, что она, скорее всего, там плачет, пытаясь не издать ни звука. Дверь была закрыта. Он постучал. Один раз, два. Тишина. Он стукнул чуть сильнее. — Эй… это я. Ответа не было. Он нахмурился, прикусил губу, потом просто прижал ладонь к двери. — Я знаю, что ты там, — голос был низким, глухим. — И я знаю, что сказал хрень. Тишина снова. Только его дыхание. — Слушай, — продолжил он, теперь тише, будто боялся, что громкий звук разрушит что-то хрупкое. — Я не это имел в виду. Не знаю, почему… чёрт. Просто… я тупо среагировал. Щёлкнул замок. Она открыла дверь — глаза красные, ресницы влажные, но взгляд всё ещё твёрдый. — Что тебе нужно, Кацуки? — спросила она тихо. Он отвёл взгляд, сжал кулак, но потом шагнул ближе. — Я не хотел сказать то… — выдохнул. — Ты… ты единственная, кто вообще способен меня выдерживать. И я, идиот, не умею нормально с тобой говорить когда злюсь. Он провёл ладонью по затылку, нервно усмехнулся: — Я взорвался, как всегда. Это не оправдание. Но если ты уйдёшь сейчас — я сойду с ума, ясно? Она молчала секунду, потом опустила взгляд. — Мне просто было больно, Кацуки. Он кивнул. Подошёл ближе. — Я знаю. Он сказал это почти шёпотом, но в этом шёпоте было всё — признание, вина, нежность, которую он не умел выражать. Она вздохнула, и глаза снова увлажнились. Он осторожно протянул руку, провёл пальцами по её щеке, стирая слёзы. — Прекрати, — сказал он тихо. — Не плачь из-за такого дерьма. Я не стою твоих слёз. — Стоишь, — ответила она. — Именно потому и больно. Он замирает, а потом, будто сдаётся, просто обнимает её. Без слов, без пафоса — крепко, грубо, по-своему. Она прижимается к нему, уткнувшись носом в его рубашку, а он гладит её по спине неловко, но сдержанно, словно учится делать это впервые. — Прости. — шепчет он. Тишина между ними уже не колет, а лечит. Он глубоко вздыхает, утыкается лицом в её волосы, шепчет почти неслышно: — Прости меня.. Просто не уходи, ладно? Я… постараюсь быть лучше. Она тихо кивает. А он, всё ещё держа её в объятиях, впервые позволяет себе слабость — не ту, что видна, а ту, которая доказывает, что он действительно любит.

Изуку Мидория

В комнате пахло бумагой и чернилами — на столе были разбросаны конспекты, тетради с заметками о приёмах, схемы движений, вырезки из старых журналов героев. Она зашла к нему, держа в руках контейнер с едой. Он снова не заметил, как пролетело три часа. — Изуку, — позвала она. — Мм? Сейчас, я почти закончил расчёт импульсной силы при прыжке, если снизить центр тяжести на 2,3 градуса— — Ты снова забыл поесть, — перебила она тихо. Он моргнул, оторвался от бумаги, чуть растерянно посмотрел на неё. — Я… да, я сейчас. Она вздохнула, подошла и поставила перед ним контейнер с едой. — Это уже не первый раз, — сказала мягко. — Ты опять довёл себя до головокружения. Он отстранился, нервно почесав затылок. — Ну, я просто хочу быть лучше… я должен успеть… — Ты уже лучший, — сказала она. — Но если ты будешь вот так ломать себя каждый день, то кто вообще останется? Он улыбнулся — устало, неловко. — Спасибо, но ты не понимаешь. Я не имею права останавливаться. Если я замедлюсь — я подведу всех. — И кто тебе это сказал? — спросила она. — Никто… просто это так. Она посмотрела на него, и в голосе впервые прозвучала обида: — Я же рядом, Изуку. Я вижу, что тебе больно. У тебя каждый раз после тренировки появляются новые переломы. Я ведь переживаю. Он поднял глаза, и в них мелькнуло напряжение. — Я не прошу тебя вмешиваться, — выдохнул он чуть громче, чем хотел. — Я справлюсь сам. — Иногда нельзя самому. Ты человек, а не робот! Он встал, и это было для него редкостью — когда он повышает голос. — Я должен! — вырвалось. — Потому что если я не смогу — то всё, ради чего я стараюсь, не имеет смысла! Её губы дрогнули. — А я? — спросила тихо. — Я не имею смысла? Он застыл. Но было уже поздно. Её глаза блеснули от слёз, и прежде чем он успел что-то сказать, она отвернулась и вышла. Дверь захлопнулась слишком мягко, чтобы можно было притвориться, будто ничего не произошло. Изуку остался стоять в тишине. Плечи дрожали, руки всё ещё сжаты в кулаки. Он не мог поверить, что сказал это — не ей, не тому человеку, который всегда был рядом. — Я… идиот, — прошептал он, обессиленно опускаясь на стул. Смотрел на стол, где всё ещё стояла нетронутая еда. Она осталась тёплой — значит, совсем недавно приготовила. “А я даже спасибо не сказал.” Он не выдержал. Через несколько минут уже стоял у её двери. Стучать не стал сразу — просто прислонился лбом к холодной поверхности. — Я знаю, что ты не хочешь сейчас меня видеть, — сказал он тихо. — Но, пожалуйста, послушай хоть минуту. Тишина. Он сглотнул, продолжая: — Я сказал ужасную вещь. И не потому что думал так… а потому что я… испугался. Он выдохнул, нервно теребя край рукава. — Когда ты рядом, я забываю про всё это давление, и мне становится… легче. А потом я начинаю бояться, что если позволю себе расслабиться, то подведу всех. И тебя тоже. Замок тихо щёлкнул. Дверь приоткрылась. Она стояла перед ним — покрасневшие глаза, опущенные плечи. — Почему ты всегда всё несёшь сам? — спросила шёпотом. Он опустил голову, будто не имел права смотреть в глаза. — Потому что я не знаю, как иначе… — честно признался он. — Но я не хотел сказать, что ты не имеешь смысла. Ты — наоборот. Ты и есть то, ради чего я не сдаюсь. Он шагнул ближе, неуверенно поднял руку и коснулся её щеки. — Прости, — прошептал. — Я всё время говорю о “героизме”, “долге”, “цели”… а забываю, что без тебя всё это просто не работает. Она закрыла глаза, позволив слезам скатиться по лицу. Он тихо обнял её, аккуратно, будто боялся причинить боль. Она прижалась к нему, чувствуя, как у него дрожит дыхание. — Я правда стараюсь, — прошептал он ей в волосы. — Но, кажется, я забываю, что герой — это не тот, кто всё время сражается. А тот, кто умеет слушать тех, кто рядом. Она тихо улыбнулась сквозь слёзы. — Вот теперь ты сказал правильно. Он слабо улыбнулся, всё ещё не отпуская её. — Я больше не хочу терять тебя из-за своей глупости. — Тогда просто… не забывай, что ты не один. Он кивнул, опуская лоб ей на плечо. Молчание между ними стало тёплым, не тягостным. Теперь он действительно чувствовал — не просто «цель», а связь. И понял: быть героем — значит не только спасать других, но и уметь быть спасённым самому.

Шото Тодороки

В коридоре общежития стояла тишина. Она ждала его у двери, прижимая к груди маленькую коробку. Внутри — крошечный кулон в форме пламени и льдинки, две половины, что сходятся вместе. Она сама заказала его — не как подарок, а как символ. Что он — не только “огонь” и “лёд”, а человек, цельный, живой. Когда он вернулся после выездной миссии, уставший, с отрешённым взглядом, она улыбнулась: — Шото, подожди, я… хотела кое-что тебе отдать. Он остановился, даже не снимая обуви. — Что это? — Просто маленькая вещь. Напоминание. Чтобы ты помнил — не обязательно всё время быть сильным. Она открыла коробочку, и кулон блеснул в тусклом свете. Он посмотрел — и в его взгляде мелькнула тень. Но не от удивления. От усталости. — Не стоило, — произнёс он спокойно. — Зачем ты вообще тратила время на это? Она моргнула. — Потому что хотела. Это "не стоило" или "стоило", Шото. Это просто... от сердца. И я хотела поднять тебе настроение.. Он не ответил. Снял перчатки, бросил на полку. — Я не просил. Её улыбка дрогнула. — Я знаю. Но не всё делается потому, что кто-то просит. Он нахмурился, голос стал жёстче, чем хотел: — Ты не понимаешь. Когда ты пытаешься “помочь” или “поддержать”, это… давит. Я не хочу, чтобы меня жалели. Она отступила на шаг, не веря, что слышит это от него. — Я не жалею тебя. Я просто… — Просто что? — его слова прозвучали слишком резко. — Думаешь, я сломанный? Что мне нужно напоминание, как жить? Тишина. Он увидел, как её пальцы дрожат, когда она закрывает коробочку. — Нет, — тихо сказала она. — Я просто думала, что для тебя это что-то значит. Она прошла мимо него, не сказав больше ни слова. А он стоял, не веря тому, что сказал ей всё это. «Я сказал ей, что не хочу жалости… но она ведь не жалела. Она просто… заботилась.» Он закрыл глаза, будто от боли. — Я поступил как отец, — тихо сказал он. Он сел на пол, прижав кулон к ладони, и впервые за долгое время ощутил, как по-настоящему пусто. Ни жара, ни холода — просто тишина. Прошёл час. Может, чуть больше. Он стоял у двери её комнаты, не собираясь стучать — просто… стоял. Собирался постучать, но услышал. Тихий звук. Не рыдания, не всхлипы — будто кто-то сдерживал боль, зажимая рот ладонью. Она плакала. Не громко, но достаточно, чтобы его сердце будто сжали изнутри. Он закрыл глаза, чувствуя, как в груди поднимается знакомое, неприятное чувство. "Какой же я идиот." Он тихо открыл дверь — без стука, просто осторожно, чтобы не спугнуть. Она сидела у окна, отвернувшись, плечи дрожали. В руках — тот самый кулон. — Я стучал, — произнёс он негромко, хотя не стучал вовсе. Она вздрогнула, быстро вытерла глаза. Он подошёл ближе. — Я сказал тебе то, чего не должен был говорить. Она молчала. Он опустился на корточки перед ней, глядя прямо в глаза. — Ты пыталась сделать что-то хорошее. А я воспринял это как жалость. Потому что я… — он замолчал, стиснув челюсть. — Потому что я всё ещё не умею отличать заботу от жалости. Прости меня, я дурак. Он продолжил: — Я не злюсь на тебя. Я злюсь на себя. Потому что снова увидел в твоих действиях то, чего там не было. Она отвела взгляд, шепнула: — Я просто хотела, чтобы ты знал, что ты не обязан быть сильным всё время. Он слегка улыбнулся, грустно. — Но я хочу быть сильным для тебя. — А я просто хочу, чтобы ты был с собой, — ответила она тихо. Он вздохнул, осторожно взял её за руку. — Прости. За то, что заставил тебя плакать. — Я не плакала, — выдохнула она, но улыбка выдала её с головой. — Конечно, — сказал он мягко. — Тогда… можно я останусь? Она кивнула. Он сел рядом, молча. Аккуратно обнял её. Долгое молчание. Тёплое, живое. Через несколько минут он тихо сказал: — Я больше не причиню тебе боль. Ни словом, ни молчанием. Он аккуратно забрал кулон, разжал застёжку и надел его себе на шею. Металл коснулся кожи — холодный, но почему-то тёплый внутри. Пальцами коснулся подвески. — Спасибо, — тихо сказал он, глядя на неё. — За то, что всегда рядом, и всё ещё видишь во мне свет.