Ты мой герой. (Бакуго × Ожп)

Класс шумел и обменивался идеями для будущего выступления. Кто-то говорил о световых эффектах, кто-то — о возможных добавлениях в аранжировку. Все были воодушевлены, атмосфера была лёгкая и тёплая. Она стояла среди ребят, спокойно объясняла свои предложения и улыбалась. Улыбка была не навязчивой, а искренней и уверенной — той, что умела расположить к себе даже самых напряжённых собеседников. В её голосе было мягкое, но твёрдое упрямство: она знала, чего хочет, и умела это доказать. Бакуго сидел чуть в стороне и украдкой смотрел на неё. Он делал вид, что не слушает разговоры остальных, но взгляд неизменно возвращался к ней. То, что он чувствовал, раздражало больше всего — а именно то, что чувствовал что-то. Когда они поступили в Юэй, он считал её слабой. Не потому что она была физически слабее — а потому что казалась слишком мягкой, слишком настойчивой в своём желании помогать всем подряд. Её упорство и спокойная решимость странно напоминали ему Деку, и это его злило. Он старался игнорировать её и не показывать интереса, отвечал кратко и резко. Но спортивный фестиваль всё изменил. Когда они оказались противниками, она удивила его. Она не отступала, читала его ритм, не сдавалась ни на секунду. Бакуго понимал, что она уступает ему по силе, но она держалась так, что бой перестал быть для него обязательной формальностью — стал по-настоящему интересным. Он победил, но впервые воспринял её всерьёз. И впервые признал про себя, что драться с ней было… приятно. Нестандартно. Уважительно. С того момента их пути всё чаще пересекались. Она не боялась его прямоты и резкости. Могла подойти, вдруг сказать что-то вроде: — Если ты хочешь стать героем номер 1, то старайся быть более вежливым с людьми и поменьше ругаться. Она говорила это с лёгкой улыбкой — без насмешки, но с честностью. И эта честность бесила его больше, чем хотелось. Но одновременно заставляла слушать. — Чё? Ещё только твоих советов мне не хватало. Во время одной из тренировок он неожиданно предложил ей спарринг. Для виду — чтобы «посмотреть, не растеряла ли форму». На деле — чтобы снова проверить её в деле. Он не признавал этого даже мысленно, но желание увидеть её технику снова было слишком сильным. На ринге она действовала сосредоточенно. Её движения были выверенными, спокойными, аккуратно выстроенными под его стиль. Она ловила моменты, когда он замедлялся, угадывала направление его атак. Бакуго атаковал быстро, агрессивно, резкими сериями — но каждый раз ловил себя на том, что следит за ней внимательнее, чем за большинством противников. Он ловил её взгляды, видел, как она не боится его напора. В паузах она успевала улыбнуться, будто говоря: «Я не сдамся!». Эта улыбка — спокойная, уверенная — вызывала у него странное сжатие в груди, которое он сам не мог объяснить. Он отвечал резкими замечаниями, чтобы скрыть реакцию: — Не отвлекайся. Двигайся быстрее. Я не собираюсь подстраиваться. Но в голосе мелькала незаметная для остальных нотка уважения. Теперь, сидя в аудитории среди обсуждений фестиваля, он наблюдал за ней украдкой. Она объясняла ребятам идею, жестикулируя легко и уверенно. И Бакуго чувствовал, как внутри снова поднимается то самое чувство, от которого он так хотел избавиться: уважение, интерес, раздражение из-за собственной слабости и тихая, упрямая симпатия, которую он не собирался показывать никому. Он не собирался признавать это вслух. Но факт оставался фактом: она задела его сильнее, чем кто-либо из одноклассников. Бакуго сидел, упершись локтями в парту, и снова ловил себя на мысли, что не может нормально сосредоточиться. С утра всё раздражало: шум, болтовня, обсуждение фестиваля… и то назойливое чувство, которое он никак не мог вытолкнуть из головы. Он нахмурился, когда услышал знакомые, мягкие шаги — приближающиеся к нему. Он даже не поднимал головы: он узнал их. Думал о ней настолько часто, что теперь различал её шаги среди десятков других. Он рывком поднял взгляд — и увидел её. Она стояла перед ним с широкой, искренней улыбкой, будто ничто в мире не могло вывести её из равновесия. — Бакуго, а ты что предлагаешь? Следует ли нам ещё что-то добавить для фестиваля? — спросила она спокойно, слегка наклонив голову. Эта улыбка, спокойная и уверенная, давила сильнее всего. С утра у него было ужасное настроение. Не потому что что-то случилось — просто раздражение копилось во всём: в шуме, в людях, в себе. И особенно — в том, что он опять думал о ней. Слишком много. Слишком часто. И ещё больше — его злило, что ей почти каждый день кто-то признаётся. Кто-то кладёт на её парту письмо, кто-то маленький подарок, кто-то специально заходит в класс и признаётся. А она всегда одинаково реагирует: вежливо говорит «нет», благодарит и спокойно возвращает подарки. Как будто это вообще ничего не значит. Эта её невозмутимость раздражала его сильнее всего. И сейчас она снова стояла, улыбаясь так, будто к нему подошла не буря, а старый друг. Он сморгнул, сжав челюсть. — Чё ты от меня хочешь? Я, по-твоему, должен оставить все свои дела и заниматься не пойми чем? Мне нафиг сдался этот ваш фестиваль. — резко бросил он. Улыбка на её лице дрогнула. Едва заметно. Потом исчезла совсем. Она выпрямилась, стала спокойнее — но уже без прежнего тепла. И этот момент, этот её взгляд без улыбки, почему-то ударил по нему больнее, чем он ожидал. Что-то внутри сжалось неприятно. Он тут же спрятал это за раздражением. — Мне вообще неинтересно, чё вы там делаете. — бросил он громче, резко вставая со стула. Он старался не смотреть ей в глаза. Она не ответила. И это бесило ещё сильнее, чем если бы она огрызнулась. Не давая себе секунды подумать, Бакуго быстро вышел из класса, хлопнув дверью так, что стекло дрогнуло. — Фестиваль… да чёрт с ним, — пробормотал он себе под нос, идя по пустому коридору с жёсткими шагами. Но сам он прекрасно знал: бесил его не фестиваль. И даже не она. Бесил он сам. Когда дверь хлопнула, класс не обратил внимания на его руганья, за исключением Мины. — Чего это он? — тихо спросила Мина, слегка нахмурившись. — Он ведь постоянно такой, не знаешь его что ли? — ответил Каминари, проходя мимо девочек. Она сама стояла на месте, ещё несколько секунд глядя на закрытую дверь. Улыбка с лица исчезла, осталась лёгкая растерянность. Она была удивлена — настолько резко и прямо он никогда не обращался с ней. Даже когда он был груб, это казалось привычной манерой, привычной агрессией. А сейчас тон был особенный, колючий, напряжённый, будто его что-то мучило. Её сердце слегка сжалось. Она ощущала странную смесь тревоги и растерянности. Её всегда радовало, что она может спокойно общаться с Бакуго, даже когда он строгий, но сейчас это спокойствие словно трещало: он выглядел иначе, и это цепляло её сильнее, чем она могла признаться самой себе. — Наоборот, он не такой, как обычно… — тихо прошептала она, глядя на пустую дверь, и не могла понять, почему это вызвало у неё такой странный холодок.

***

Дорога до общежития казалась тянущейся бесконечно. Шаги Бакуго отдавались глухо по каменной дорожке, а мысли в голове шумели гораздо громче, чем его ботинки. — Придурок, — процедил он себе под нос, нахмурившись ещё сильнее. — Какого хера ты на неё сорвался? Он сжал кулаки в карманах. Его раздражало всё: почему он так неловко выглядел? Почему позволил этим чёртовым чувствам управлять собой? Почему эта пустая улыбка так… ранила, когда исчезла? Он хотел, чтобы она улыбалась. Но только с ним. И эта мысль вывела его из равновесия ещё сильнее. — Какого хрена я вообще об этом думаю? — его голос был глухим, будто он боялся услышать свой ответ. Он злился на себя. На то, что ей легко давались отношения с другими людьми. На то, что ему — нет. На то, что он хотел быть тем, кто заслужит её взгляд, её внимание, её идеальный, спокойный голос. И на то, что он сам её оттолкнул. Он прошёл мимо парка — и внезапно остановился. Детская площадка. Звуки смеха. Мяч стукнулся о землю. Этот парк он помнил слишком хорошо. --- Она увидела его сразу, когда он вернулся после драки с Деку и выговора от Айзавы. Он шёл, как всегда, с прямой спиной и упрямым видом… но в глазах — буря, которую он тщательно пытался скрыть. Сжатые кулаки, напряжённые плечи, быстрый шаг — видно было, что мысли разрывают его изнутри. Она догнала его: — Всё нормально? — спросила тихо. — Нормально, — резко отрезал он, даже не посмотрев. Она знала, что это его обычная защита, его «не подходи». Но на этот раз — это было иное. Он был злой не на мир… а на себя. Она сделала шаг ближе: — Бакуго… ты переживаешь. Из-за того, что случилось. Из-за того, что все… Он резко остановился, губы дрогнули: — Заткнись. Я… просто… — он не мог подобрать слова, а глаза выдавали всё: стыд, злость, чувство вины, страх показаться слабым. Она подозревала, что внутри — он винит себя за похищение, за то, что Всемогущему пришлось вступить в тот бой, за то, что вся правда о нём стала явной. И что именно он — причина. Она осторожно, но уверенно взяла его за руку. Он вздрогнул от неожиданности, и тут же попытался вырваться: — Эй! Ты чего творишь, больная?! Отпусти! — он хмурился, будто готов вспыхнуть. Но она не дрогнула. Сжала его руку крепче, давая понять, что не отступит. — Пойдём со мной, — настойчиво, но всё тем же спокойным голосом. — Нет! Мне не нужна твоя… — он снова попытался оттолкнуть её, но она шагнула ближе, не отпуская. — Пойдём, пожалуйста. — сказала она тихо, но так уверенно, что он замолчал. Он заморгал, удивлённый её решительностью. На секунду она увидела настоящего Кацуки — упрямого, испуганного, гордого… и потерянного. Он тяжело выдохнул, но руку не вырвал. Она повела его в парк. Он шёл рядом, делая вид, что это его решение… хотя внутри уже признавал: хорошо, что она рядом. В парке было тихо. Только скрип качелей и далёкий шум вечернего города. Она усадила его на одну из качелей и сама села рядом. — Мы можем просто посидеть, — мягко сказала она, глядя вперёд. Он не ответил. Только упёрся руками в холодные цепи и слегка покачивался вперёд-назад. Лицо скрывалось под чёлкой, взгляд — в землю. Молчание тянулось минуту, две… десять. Она ничего не спрашивала. И именно это заставило его говорить. — Они все… — пробормотал он наконец, сжав цепи сильнее. — Думают, что я слабак. Она повернула голову к нему. Он говорил быстро, хрипло, будто каждое слово вырывалось силой. — Я позволил этим уродам схватить себя. Из-за меня… — он сжал зубы, дыхание стало жёстким. — Всемогущий… стал таким. Из-за меня он… Голос дрогнул. Он резко отвернулся, будто от этого становился сильнее: — Меня должны были защищать?! Чёрта с два! Я должен быть тем, кто защищает! Кто идёт первым! Кто сильнее всех! Он ударил ботинком по земле, цепи качелей громко звякнули. — Они смотрели на меня, как на кого-то, кого надо спасать, — он сжал кулаки. — На того, кто… не справился. Он поднял глаза — злые, но мокрые от того, что он не понимал, как это… больно говорить вслух. — Мне противно от себя. Поняла? Противно. Она смотрела без осуждения. Без жалости. Только тепло и внимание. Наконец она чуть наклонилась вперёд: — А мне не противно. Ты борешься. Ты чувствуешь ответственность. И именно это делает тебя сильным. Он метнул на неё растерянный взгляд — впервые за весь этот день. Она продолжила: — Даже герои могут падать. Важно — встают ли они. Она тихо покачнулась на своей качеле и, немного подумав, заговорила снова: — Ты много раз помогал мне, — сказала она спокойно, не глядя на него, будто боялась показаться навязчивой. — Когда я падала во время тренировок — ты был рядом первым. Когда я терялась или сомневалась, ты своим упрямством заставлял меня идти вперёд. Когда мне нужна была помощь с уроками, ты всегда помогал мне. И… — она выдохнула. — Даже если кто-то пока не понимает твоей силы, я знаю. Она повернула голову, встретив его удивлённый взгляд. — Для меня ты уже герой. Эти слова ударили по нему сильнее, чем любая атака. В груди вспыхнуло что-то горячее, непонятное. Он резко откинулся назад, будто хотел отгородиться от собственного смущения. Кончики ушей моментально покраснели. — Ты… дура, — пробормотал он, голос чуть дрогнул, и он тут же нахмурился, будто хотел спрятать этот тон. Но она только улыбнулась — мягко, по-доброму, без осуждения. — Может, — согласилась она. — Но я говорю то, что вижу и думаю. Он отвёл взгляд в сторону, пытаясь вернуть себе обычную резкость. Но вместо этого сказал уже тише, как будто признавая без борьбы: — …Спасибо. Она сделала вид, что не услышала, чтобы не смущать его ещё сильнее. Качели снова тихо заскрипели. Они просто сидели рядом — в редком спокойствии, которое он позволил себе только с ней. И именно в ту минуту в его сердце впервые чётко щёлкнуло: он не хотел, чтобы она когда-либо смотрела на кого-то другого так же. Он хотел быть тем, кого она всегда сможет назвать своим героем. Она вдруг перестала покачиваться, прищурилась куда-то в сторону и наклонилась вперёд: — Бакуго, смотри! Там котёнок! — её голос неожиданно стал более живым и громким. Он повернул голову — на краю площадки действительно сидел маленький светлый котёнок, настороженно оглядываясь. Она тут же аккуратно слезла с качели и почти вприпрыжку двинулась к нему. Бакуго приподнял бровь. Он впервые видел её такой… непосредственной. Будто вся её уверенная серьёзность исчезла, оставив лишь чистое, простое желание приласкать маленькое пушистое чудо. — Эй, стой, — буркнул он, вставая. — Этот мелкий может тебя поцарапать. Она остановилась лишь на секунду, обернулась с озорной улыбкой: — Не бойся, я аккуратно. — Да-да, конечно, — хмыкнул он, засунув руки в карманы. — Потом сама же реветь будешь. Она протянула руку к котёнку, мягко, осторожно: — Привет, маленький… Котёнок посмотрел на неё большими глазами и резко зашипел, цапнув её за пальцы и отпрыгнув назад. — Ай! — она вздрогнула, но тут же тихо засмеялась. Бакуго скрестил руки и самодовольно ухмыльнулся: — Хах, я же говорил! Вот и доигралась. Чего ты ожидала, что он тебя на ручки попросит? Она подула на поцарапанную кожу и, всё ещё улыбаясь, посмотрела на котёнка: — Он просто испугался. И вообще, — она подняла глаза на Бакуго, хитро щурясь, — этот котёнок очень похож на тебя. Он дёрнулся: — ЧЕГО?! — Шёрстка у него светлая, как и твои волосы. Такой же милый и… сразу шипит на всех, хотя просто боится, — улыбаясь сказала она. Он на секунду остолбенел. — Эй! Ты чё несёшь?! Я, по-твоему, милый?! — в голосе прозвучало искреннее возмущение, но где-то в его тоне проскользнула неловкость. Она коротко хихикнула, прикрывая рот ладонью, будто боялась, что он услышит слишком громко. — Иногда, — честно ответила она, и в глазах у неё мелькнуло тепло. Он резко отвернулся, будто пряча выражение лица: — Тупица… — буркнул он тихо, но без злости. И сам того не заметив, позволил уголкам губ приподняться. Всего на миг. Пока она смотрела на котёнка — а не на него. Проклятье. Она и не представляла, что её слова могут так легко выбить его из равновесия. Она снова взглянула на котёнка, который, свернувшись клубком, настороженно наблюдал за ними из-под качели. — Нам нужно его покормить, — уверенно сказала она, вставая. — Он же голодный. Бакуго вскинул бровь: — Нам? Я тебе кто, волонтёр приюта? — А кто говорил, что герои помогают тем, кто слабее? — с лёгкой хитринкой спросила она. Он прикусил язык. Ему на секунду захотелось отмахнуться… но у неё был тот взгляд. Упрямый и уверенный, что он всё равно согласится. — Чё-то ты слишком умная, — проворчал он и резковато засунул руки в карманы. — Ладно. Только быстро. Она довольно улыбнулась и побежала вперёд, чтобы котёнка не спугнуть ещё сильнее, а он шёл позади, скрывая неясное, но тёплое чувство в груди. Ему самому было интересно, почему он вообще следует за ней. Интересно — чем закончится эта ночь. Когда они зашли, супермаркет был почти пустой. Она сразу направилась к полкам с кормом, осторожно выбирая пакетик: — Думаю, ему подойдёт вот этот… — Да бери уже любой, — бросил он, но всё-таки выхватил у неё пакет, чтобы понести сам. Затем они подошли к холодильнику с напитками. Она задумчиво посмотрела на газировку и взяла баночку, потом прикусила губу: — Ой… денег немного не хватает… Бакуго ухмыльнулся, привычно язвя: — Пф, ещё решила меня использовать? Карманы подзабила — и давай за счёт меня жить? — Эй! Я не использую! Я думала, что хватит! — в шутку возмутилась она, надув щёки. Он только покачал головой и кинул в корзину её напиток: — Чё уже взяла — то взяла. Не ной. Она сделала вид, что обиделась, отвернувшись, хотя глаза её смеялись. Пока она разглядывала витрину с десертами, он быстро метнулся к аптечному отделу и, не привлекая внимания, сунул в корзину маленькую коробочку с пластырями. И каким-то чудом, она не подала виду даже во время оплаты, подумав, что Бакуго хочет подлатать себя вследствие драки с Мидорией. Когда они вышли из супермаркета, она тут же оглянулась на площадку: — Надеюсь, котёнок ещё здесь. — Да куда он денется? И её глаза сразу засветились, когда она увидела: тот же светлый малыш сидел точно на том же месте. Она улыбнулась и аккуратно подошла к нему, держа пакет с кормом. — Привет, малыш… — мягко сказала она, рассыпая немного сухого корма рядом. Котёнок с осторожностью принюхался, а потом начал поедать еду. Она тихо улыбнулась, и, наконец, он позволил ей провести ладонью по мягкой шерстке. — Видишь? — хмыкнула она Бакуго, слегка поднимая взгляд. — Он доверяет мне. Бакуго покосился на них с привычной резкостью: — Ты ещё забери его с собой, смотрю прям нарадоваться не можешь, — бросил он с ухмылкой. — Я бы с радостью, вот только Айзава–сенсей не разрешит. Он отвернулся и фыркнул, но уголки губ чуть дернулись. Затем он вынул из кармана тот самый пластырь: — Вот. Как вернёмся — приклей пластырь и руки обязательно промой, — сказал он строго, будто инструктировал, — трогала этого кошака — он как никак грязный. Она взяла пластырь и улыбнулась, слегка смущённая его вниманием: — Спасибо, Бакуго! --- Бакуго стоял на краю площадки, скрестив руки и слегка нахмурившись. В голове снова прокручивались моменты той ночи: как она упрямо таскала его за собой, как котёнок шипел, как она смеялась, и как он сам не мог скрыть лёгкой улыбки. Он вздохнул, тяжело, раздражённо, будто пытался вытолкнуть из себя воспоминания — но не мог. Каждое мгновение рядом с ней оставило след. Он сам удивлялся: почему это до сих пор зацепило его сильнее любого спарринга? И взгляд его остановился. Там, на песке у качелей, сидел тот же котёнок — только чуть повзрослевший. Шерстка стала плотнее, движения чуть увереннее. Он заметно подрос, но всё так же недоверчиво наблюдал за окружающим миром. Бакуго нахмурился и скрестил руки крепче. Странное чувство щемило в груди. Он не хотел признаваться ни себе, ни кому-либо другому, что эта маленькая сцена, этот чуть подросший котёнок, и то, что она рядом с ним тогда была такой… почему-то снова заставило его сердце сжаться. Он тихо пробормотал себе под нос: — Чёрт… до сих пор не могу выбросить из головы. Он вздохнул, будто сам себе противоречил, и направился в ближайший магазин. — Чёрт, да ладно, — пробормотал он себе под нос, подбирая пакет с кормом. — Если уж она сказала, что он на меня похож… пусть будет хоть накормлен. Вернувшись на площадку, он присел на край песочницы, осторожно положил корм на землю. Котёнок сначала настороженно посмотрел на него, чуть шипя, и в последний момент увернулся, едва не царапнув его руку. — И это твоя благодарность? — Бакуго тихо фыркнул. — Ну ничего… Он наблюдал, как котёнок осторожно начал есть, и снова вспомнил её слова: «Он очень похож на тебя». Это вызвало у него странное чувство — смесь раздражения и… неожиданного тепла. — Тц… чёрт… — пробормотал он тихо. — В каком месте мы вообще похожи?

***

На следующий день Бакуго шёл в класс вместе с ребятами с едва заметным напряжением: он собирался извиниться перед ней за вчерашнюю резкость. Его мысли бурлили, но внешне он держался привычно — сжатые кулаки в карманах, нахмуренный взгляд. Когда они вошли в класс, Бакуго мельком заметил что-то на её парте — маленький листок бумаги. — Ого… — прошептала Мина, заглядывая через плечо. — Смотри! Кажется, это признание! — Серьёзно... снова? — удивлённо ответила она. — Это так мило! Нужно посмотреть на него. Может он красивый? Что ты тогда ответишь? — воодушевленно пропела Тору. Бакуго нахмурился ещё сильнее. Его раздражение сразу выросло. Ему не нравилось, что все обсуждают её личные дела, тем более — что он это видит. Он украдкой наблюдал, как она подошла к своей парте и аккуратно развернула записку. В этот момент Каминари, проходя мимо сзади, увидел записку и, не удержавшись, прочитал вслух: — «Я люблю тебя! Ты такая красивая и добрая. Каждый раз, когда вижу тебя, моё сердце бьётся быстрее…» Когда Каминари громко зачитал записку, она резко дернулась, убрала письмо и с силой бросила в него тетрадь под смех одноклассников: — Это некрасиво! — воскликнула она, нахмурив брови. Каминари лишь рассмеялся, словно даже не обиделся: — Да брось, многим твоим письмам с признаниями всё равно одинаковый конец. Бакуго стоял сзади и с привычной резкостью бросил: — Ха! Этот только и полюбил тебя за красоту. Ребята посмотрели на него, удивившись его комментарию, ведь ему обычно всё равно на жизнь одноклассников. А Мина, с ехидной улыбкой, не удержалась: — Эй, Бакуго, а это значит, что ты тоже считаешь её красивой? Его раздражение мгновенно вспыхнуло. Он чуть дернул плечом, отмахиваясь: — Чё сказала!? Но внутренне что-то сжалось. Он не хотел, чтобы кто-либо видел, что этот вопрос вывел его из равновесия. Он глубоко вдохнул, стараясь собраться. Когда он случайно заметил, что она всё ещё смотрит на него с лёгким любопытством, его губы самопроизвольно скривились, а уши слегка зажглись от тепла. Он тихо пробурчал себе под нос, стараясь, чтобы никто не услышал: — Ну… вроде да. Красивая. Слова прозвучали резко, с привычной прямотой, и он тут же отвернулся, скрестив руки, шагая к своей парте. И в этот момент Бакуго заметил, как она покраснела. Лёгкий румянец расплылся по её щекам, глаза слегка расширились, она быстро отвела взгляд, словно стараясь скрыть смущение. Его взгляд на секунду задержался на этом, а уголки губ непроизвольно дернулись. Внутри что-то сжалось — чувство, которое он привык глушить сарказмом и резкостью, снова дало о себе знать. Она смотрела на него тихо, смущённо, а он… тихо сжал кулаки в карманах, стараясь сохранить привычную маску раздражения, но внутренне не мог отрицать, что этот румянец и её взгляд задели его сильнее, чем он хотел бы признать. Мина хмыкнула, переглянувшись с девочками: она явно заметила его смятение и была довольна, что хоть кто-то смог вывести Бакуго из привычного равновесия. --- Когда Айзава отпустил класс и уроки закончились, ребята начали собирать свои вещи. Она складывала тетради и пенал в сумку, поглядывая на расписание и планируя остаток дня. Бакуго, наблюдавший за ней с некоторого расстояния, наконец решился. Он сделал несколько быстрых шагов и встал рядом: — Эй. Можем поговорить наедине? — спросил он резко, но с необычной для себя твердостью. Она слегка удивилась, подняв взгляд. В глазах промелькнула лёгкая растерянность, но она кивнула: — Конечно, — ответила она, убирая последнюю тетрадь в сумку. Мимо проходили одноклассники, переглядываясь и слегка удивлённо наблюдая за этой сценой, но Бакуго и она словно остались в своём маленьком, тихом пространстве, где не было ни шума класса, ни чужих глаз. Они вышли из школы, и Бакуго почему-то направился в тот самый парк. В голове крутились события последних дней, и, несмотря на привычную резкость, внутри что-то сжималось. Он заметил, что котёнка нет на привычном месте. Мысль о возможном отказе вызывала непривычное для него чувство напряжения и лёгкой тревоги. Она тем временем подошла к площадке и села на ту же качель, где они сидели раньше, слегка улыбнувшись. Бакуго остановился рядом, облокотился на соседнюю качель. Он не сразу заговорил, пытаясь собраться и сдерживать привычную раздражённую маску, хотя внутри всё сжималось от тревоги и неуверенности. Она слегка наклонилась на качели и спокойно спросила: — О чём ты хотел поговорить? Бакуго, не сдержавшись, резко выпалил: — Я люблю тебя. Что думаешь? Её глаза расширились, сердце чуть учащённо забилось. На мгновение она растерялась, не ожидая такой прямоты. Она заметила, что он внешне остаётся спокойным, руки в карманах, но в его взгляде сквозило напряжение. Внутренне она понимала: это не просто слова — для него это было сложно, и он выставил свои чувства наружу без привычного сарказма и резкости. Она замерла, пытаясь подобрать слова, а он, стоя рядом, терпеливо ждал ответа, слегка нахмурившись, будто пытаясь скрыть собственную нервозность. Затем Бакуго тихо добавил: — Чёрт, неловко… Я приму любой твой ответ. Он сделал короткую паузу, собираясь с мыслями, затем продолжил с привычной прямотой, но уже заметно мягче: — И… извини за вчерашнюю резкость. Было паршивое настроение, и я… перегнул. Она кивнула, улыбнувшись слегка, и в воздухе повисла тихая, непривычная для них обоих пауза, где слова уже почти не были нужны. Но внезапно, она резко встала с качели и уверенно спросила: — За что ты меня полюбил? Бакуго скрестил руки на груди, чуть нахмурился, словно собираясь с мыслями, а потом с привычной резкостью ответил: — Точно не за то, за что тот придурок тебя полюбил. Она слегка опешила, но удержала уверенный взгляд. Он кивнул, словно это было лишь вступление к более важному. — Мне нравится смотреть на твою улыбку, — продолжил он, голос слегка тише, чем обычно. — Мне нравится видеть, как с каждой новой стороны проявляется твой характер. Как ты возмущаешься, когда что-то не нравится, как резко можешь воодушевиться новому делу. Он сделал короткую паузу, немного отвёл взгляд, но затем продолжил, голос чуть громче, с привычной прямотой: — Мне нравится, что ты не сдаёшься, какая ты упрямая. И... ты всегда была рядом, когда мне было тяжело, ты верила в меня, даже если я сам не хотел. Он снова засунул руки в карман, стараясь выглядеть спокойно, хотя взгляд выдавал внутреннее напряжение. Каждое слово давалось ему непросто, но он говорил честно, без сарказма, без привычной резкости — впервые открывая перед ней настоящие чувства. Она стояла, слегка покраснев, стараясь не показывать смущение, внимательно слушала, и Бакуго видел, как каждое его слово касается её, даже если она этого не показывает. Она невольно заметила, как его щеки слегка порозовели. Внутри неё зазвучало странное тепло, сердце будто пропустило удар — впервые кто-то, и именно он, признавался ей так откровенно. Слова Бакуго были резкие и прямые, но именно это делало их искренними. Ей было приятно слышать это, словно кто-то наконец оценил её не только внешне, а по-настоящему — за характер, за силу, за упорство. Но тут её разум взял верх, и она слегка смутилась, пытаясь спрятать румянец: — Но… м-мы даже не очень близки друг с другом. Я не знаю, что ты любишь, а что ненавидишь, как и ты ничего не знаешь обо мне, — начала она осторожно. — Ты можешь разочароваться, если увидишь не то, что ожидал. Бакуго, не теряя ухмылки, слегка наклонил голову: — Уж поверь, я умею разбираться в людях. И в тебе то я точно не разочаруюсь, а наоборот — я хочу узнать тебя с разных сторон. Он сделал шаг ближе, взгляд стал серьёзнее, и голос потвердел: — Дай мне месяц. Я постараюсь… нет, я покажу тебе себя настоящего. Ту сторону, которую другие не видели. Она слегка нахмурилась, но слушала внимательно, ощущая тяжесть его слов и редкую искренность. Он продолжил, чуть смягчив тон, но с привычной прямотой: — И… после выступления на фестивале я хочу, чтобы ты пошла со мной на свидание. Она опешила. Сердце снова забилось сильнее, лёгкое смущение окрасило щеки. Она осознала, что это не просто флирт или игра, что Бакуго действительно говорит всерьёз. Внутри зашумело множество чувств: лёгкая тревога, волнение, радость и интерес — впервые кто-то, и именно он, предложил ей что-то настолько личное и значимое. Она глубоко вздохнула, стараясь успокоиться, и чуть наклонила голову: — …Я... хорошо. Я согласна. Её голос был тихим, с оттенком мягкой решимости. Она всё ещё смущалась, но понимала, что не может отрицать собственных чувств. Бакуго заметил её реакцию, слегка ухмыльнулся и внутренне сжал кулаки от нетерпения и радости, ощущая, что у него появился реальный шанс показать себя с той стороны, которую она ещё не видела. Он не спешил продолжать разговор, позволив ей самой осознать сказанное, наблюдая за её выражением лица и лёгким румянцем на щеках, который он не мог не заметить. Внутри его что-то щёлкнуло — впервые он чувствовал себя не просто сильным, а действительно живым рядом с ней. Она на мгновение замялась, сердце билось быстрее, и вдруг, будто преодолевая собственное смущение, резко выпалила: — О-однако! Я ничего не обещаю. Я могу согласиться, а могу и отказать. Этими словами, она старалась убедить и себя, и его. Но внутри она знала правду. Её душа тихо шептала, что она не сможет ему отказать. Даже если бы хотела держать дистанцию, всё в ней тянуло к нему. Его прямота, искренность, то, как он показывал настоящую сторону себя — всё это оставляло внутри чувство, которое нельзя было игнорировать. Она отвернулась, стараясь спрятать лёгкий румянец. И внезапно посмотрела на закат, лёгкие оттенки оранжевого окрашивали небо, и сказала тихо, стараясь скрыть лёгкое волнение: — Уже темнеет… я пойду в общежитие. Не дожидаясь ответа, она слегка ускорила шаг, желая, чтобы он не заметил, как сильно покраснела. Бакуго, наблюдавший за ней, сделал несколько шагов и осторожно, но уверенно коснулся её руки, удерживая её движение. Она резко замерла и, ещё сильнее смутившись, заикаясь произнесла: — Э… эй… ты должен уважать чужие границы… и… и что ты вообще себе позволяешь?! Бакуго лишь ухмыльнулся, глядя на её реакцию. Его взгляд скользнул к её сумке, он взял её, и на мгновение он вспомнил одного идиота, который когда-то даже после отказа решил взять её за руку, но получил удар, тем самым вызвав её гнев. Он мысленно отметил: Раз она не ударила меня и не разозлилась… значит, хоть немного, но чувства у неё ко мне есть. Она упрямо сказала: — Я сама могу понести сумку. Бакуго на мгновение остановился, от осознания его собственных мыслей — глаза слегка смягчились, и на его лице появилась редкая искренняя улыбка. Он ответил, почти шепотом, но твёрдо, с необычной для себя теплотой: — Хах, упрямая. Просто... позволь мне быть твоим героем до конца жизни. Она почувствовала, как её щеки загорелись сильнее. Сердце застучало быстрее. В голове промелькнула мысль: Он ещё помнит то, что я сказала ему в тот день… — и это осознание усилило её смущение. Она не могла сдержать лёгкую улыбку, смущённо опустив взгляд, а Бакуго, наблюдая за ней, почувствовал внутреннее удовлетворение. Он понимал, что это чувство — редкое, но настоящее. Их молчание, наполненное теплом и едва заметной неловкостью, окутало их, когда они медленно продолжили путь к общежитию, шаг за шагом, почти рядом, почти касаясь, но каждый со своими мыслями и ощущениями, которые теперь были уже не просто эмоциями, а чем-то важным, настоящим.