Только не отпускай мою руку. (Манджиро × Ожп)

Это был один из тех рождественских вечеров, когда холод пробирал до костей, а снег падал тяжёлыми, влажными хлопьями, засыпая пустые скамейки в парке неподалеку от церкви. Атмосфера была пропитана не праздником, а тревожным ожиданием. На одной из таких скамеек, тесно прижавшись друг к другу, сидели три девушки. Эмма куталась в пушистый шарф, то и дело поглядывая на экран телефона, Хина сидела посередине, сгорбившись, а она — та, чей взгляд всегда невольно искал знакомый силуэт байка в темноте — мягко приобнимала подругу за плечи. Тишину нарушали только всхлипы Хины. Её глаза покраснели от слёз, а нос забавно шмыгал. — Он просто... просто сказал, что мы расстаёмся, — едва слышно прошептала Хина, комкая в руках промокший платок. — Прямо в сочельник. Я думала, что сделала что-то не так, что Такемичи меня больше не любит... Эмма гневно фыркнула, потирая замёрзшие ладони: — Этот дурак Такемичи! Как он мог такое ляпнуть? Я его сама придушу, когда увижу! — Дело не в нём, Эмма, — тихо произнесла она, поправляя Хине выбившийся локон. — Хина, ты же сама знаешь, как он тебя любил. Такие люди не уходят просто так. Хина подняла голову, её голос дрожал: — Сегодня... сегодня отец признался мне. Это он заставил Такемичи. Он сказал ему, что его мир — мир банд и насилия — погубит меня. Такемичи просто хотел меня защитить... по-своему, по-глупому. Эмма замерла, её гнев сменился сочувствием. — Значит, Такемичи не разлюбил тебя, — Эмма посмотрела на Хину, и в её голосе зазвучала сталь. — Он просто в очередной раз решил поиграть в героя-мученика. Как же они все обожают это... решать за нас, что нам лучше, кого нам любить и где нам быть «безопаснее». Эмма перевела взгляд на неё, ища молчаливой поддержки. Она знала, что её подруга понимает это чувство лучше всех. Майки тоже был мастером возводить невидимые стены, думая, что за ними он прячет тех, кто ему дорог. — Послушайте, — Эмма решительно поправила берет и указала рукой в сторону холма, где над верхушками деревьев виднелся шпиль. — Хина, ты не можешь просто сидеть здесь и плакать, пока он там приносит себя в жертву ради твоего спокойствия. Это неправильно. Ребята говорили, что сегодня в церкви намечается что-то серьёзное. Наверняка, Такемичи пошёл туда... Эмма схватила Хину за руку, заставляя ту подняться со скамьи. — Мы должны быть в церкви, — отрезала она, не терпя возражений. — Прямо сейчас. Хина, ты скажешь этому дураку всё, что думаешь о его «расставании». А мы... мы просто будем рядом. Мы не позволим им всем сражаться в одиночку, пока мы прячемся по углам. Хина вытерла последние слезы, заражаясь уверенностью подруг. Она кивнула, и в её взгляде появилось то самое упрямство, которое так ценил в ней Такемичи. Втроем они двинулись сквозь метель. Снег под ногами скрипел всё громче, пока девушки поднимались по крутому склону к церкви. Ветер хлестал по лицам, но решимость Эммы, казалось, могла растопить любой лед. На мгновение она замедлила шаг и, прищурившись от летящих снежинок, взглянула на подругу. — Слушай, — Эмма толкнула её локтем, стараясь перекричать завывание ветра, — а ты ведь так и не подарила ему тот шарф, верно? Который вязала столько вечеров? Она лишь покачала головой, плотнее прижимая к себе сумку, где в подарочной бумаге лежал мягкий, пахнущий теплом шарф. — Нет, — тихо ответила она. — Собиралась сегодня, перед праздником... Но Манджиро весь день не брал трубку. Я звонила несколько раз, но там только гудки. Эмма внезапно остановилась и воодушевленно всплеснула руками, едва не задев Хину. — Да ты что! Сейчас — самое время! — воскликнула она, и её глаза азартно блеснули. — В такой праздник, в Рождество, когда вокруг снег и вся эта атмосфера... Это идеальный момент, чтобы наконец во всём ему признаться! Поверь мне, Майки оценит. Хина, которая к этому моменту уже окончательно успокоилась и даже начала улыбаться, энергично закивала: — Эмма права. Такемичи всегда говорил, что искренние чувства творят чудеса. Не бойся, признайся ему сегодня! Она на секунду замялась, глядя на свои замерзшие пальцы. Внутри всё сжалось от сомнений. — Я... я не уверена, что нравлюсь ему в романтическом смысле, — выдохнула она, и её голос прозвучал почти жалобно. — И тем более, мне кажется, Манджиро сейчас совсем не до этого. Ему не нужны отношения, у него и так на плечах целая банда, груз ответственности... Я боюсь, что буду только мешать. Эмма и Хина замерли как вкопанные. Они переглянулись с таким выражением лиц, будто услышали несусветную глупость. — Что?! — Эмма приложила руку ко лбу. — Тебе кажется, что ты ему не нравишься? Ты серьезно? — Но Майки-кун относится к тебе совсем не так, как к остальным, — удивленно добавила Хина. — Даже я это заметила, хотя видела вас вместе всего пару раз. То, как он затихает рядом с тобой... это же очевидно. Эмма фыркнула, хватая подругу за плечи и легонько встряхивая. — Послушай меня, я своего брата знаю как облупленного! — отрезала она. — Манджиро может строить из себя «Непобедимого лидера» сколько угодно, но когда ты рядом, он становится просто парнем. Тем самым Манджиро, который любит покой. Если он и отталкивает кого-то, то только потому, что боится потерять. Но тебя он не оттолкнет. Никогда. Она промолчала, но сердце предательски забилось быстрее. Слова Эммы дали крошечную надежду, которая тут же смешалась с тревогой. Она лишь молча кивнула, натянув на лицо слабую улыбку в знак благодарности. Слова девочек согревали, но внутри жила холодная уверенность: Нет, я ни за что не признаюсь ему сегодня. Не сейчас, когда мир вокруг него рушится. Она крепче сжала лямку сумки, чувствуя пальцами контур упакованного шарфа, который теперь казался неподъемным грузом. Когда они, наконец, преодолели последний подъем и вышли к церковным воротам, дыхание перехватило у всех троих. Зрелище было пугающим: на белоснежном снегу, подсвеченном тусклыми фонарями, валялись десятки людей в форме «Черного Дракона». — Ого... — выдохнула Хина, прикрыв рот рукой. Эмма же, напротив, вскинула голову. Наверху, у входа в храм, она заметила знакомую высокую фигуру с выбритыми висками и косой. — Смотрите! — Эмма просияла и замахала рукой. — Дракен! Раз он здесь, значит, и Майки с Такемичи внутри. Идемте скорее! Они взбежали по ступеням. Дракен, стоявший у дверей и вытиравший костяшки пальцев, обернулся на звук шагов. Его суровое лицо на мгновение смягчилось при виде Эммы. — Вы что здесь забыли? — проворчал он, хотя в глазах читалось облегчение. — Ночь, метель, а вы по церквям шастаете. — Не ворчи, Кэн-чик! — Эмма подскочила к нему, сияя от радости. — Мы пришли за своими героями. Хина места себе не находила, да и мы... ну, ты сам понимаешь. В этот момент из дверей церкви, пошатываясь и тяжело дыша, вышел Такемичи. Его лицо представляло собой сплошной синяк, но как только он увидел Хину, замер на месте. Его губы задрожали, а в глазах мгновенно скопились слезы, готовые вот-вот хлынуть градом. — Хи-на... — прохрипел он, не веря своим глазам. Пока Хина бросилась к Такемичи, а Эмма увлеченно что-то выговаривала Дракену, её взгляд лихорадочно искал лишь одного человека. И она нашла его. Майки стоял чуть в стороне от общего хаоса, глядя на падающий снег. Почувствовав на себе чужой взор, он медленно повернул голову. Его глаза, обычно пустые и темные после драк, внезапно потеплели. Он не улыбнулся, но всё его напряжение словно испарилось в один миг. Он медленно подошел к ней, сокращая расстояние. — Пришла всё-таки? — негромко произнес он, останавливаясь в паре шагов. Только сейчас, при свете фонарей, она заметила тонкую струйку крови, сбегающую по его носу и рту. Сердце пропустило удар. Забыв о своей неловкости, она подалась вперед, почти касаясь его лица руками. — Манджиро... тебя ударили? — её голос сорвался на шепот от беспокойства. — Боже, у тебя кровь! Тебе очень больно? Майки слегка наклонил голову, глядя на неё снизу вверх с какой-то странной, нежной усталостью. Он вытер кровь тыльной стороной ладони, размазав её еще сильнее. — Это? Ерунда, — он пожал плечами, будто речь шла о царапине, а не о тяжелом ударе Тайджу. — Бывало и хуже. Главное, что ты здесь. Эмма, наблюдавшая за этой сценой краем глаза, поняла: момент настал. Она резко развернулась, хватая Хину и Такемичи за локти. — Так, народ! Нам срочно нужно обсудить... э-э... стратегию отступления! Пошли вниз, живо! — скомандовала она. Дракен удивленно вскинул брови: — Какую еще стратегию? Эмма, ты о чем... Эмма метнула на него такой выразительный взгляд, полный немого требования и искр, что Дракен осекся. Она буквально выталкивала всех за пределы площадки, оставляя двоих наедине под снегопадом. Дракен тяжело вздохнул, понимая, что спорить с Эммой в таком настроении бесполезно, и, подтолкнув плечом всё еще рыдающего Такемичи, последовал за ней вниз по лестнице. Наверху остались только двое. Снежинки ложились на волосы Майки, а он продолжал смотреть на неё, ожидая чего-то, чего она сама себе боялась пообещать. Она не выдержала — руки сами потянулись к сумке. Пальцы дрожали, когда она выуживала чистый светлый платок. — Манджиро, стой, не вертись, — сказала она, делая шаг в его личное пространство. Она осторожно поднесла ткань к его лицу, там, где кожа была рассечена ударом Тайджу. Едва платок коснулся раны, Майки слегка вздрогнул. Его взгляд, до этого момента блуждающий где-то в пустоте, сфокусировался на её лице. Он почувствовал запах её духов и мягкое тепло, исходящее от её рук. — Эй, я же сказал — это ерунда, — Майки мягко перехватил её запястье, чуть отстраняясь. Его голос звучал хрипло. — Ты сама вся дрожишь. Пошли внутрь, на улице метель разыгралась. Не хватало еще, чтобы ты простудилась из-за моих царапин. Он не дождался ответа. Просто развернулся, всё еще не выпуская её ладонь из своей, и потянул за собой в массивные двери церкви. Внутри было пугающе тихо и величественно. Запах смешивался с резким, металлическим запахом крови, которая пятнами застыла на каменном полу — немой свидетель недавней бойни. Она невольно вздрогнула, стараясь смотреть только на его спину, чтобы не видеть того, что произошло здесь до их прихода. Майки привел её к одному из передних рядов деревянных скамей. — Садись, — коротко бросил он. Они сели плечом к плечу. В этом огромном пустом зале они казались совсем маленькими. Как только он затих, она снова потянулась к нему. В этот раз он не сопротивлялся — лишь устало прикрыл глаза, позволяя ей заботиться о себе. — Ты такой безрассудный, — выдохнула она, аккуратными промакивающими движениями стирая багровую дорожку с его рта. — Ты хоть понимаешь, как Эмма испугалась? Как... я испугалась? Майки молчал. Под её пальцами он казался не «Непобедимым лидером Тосвы», а просто измотанным подростком. Когда она в очередной раз коснулась его кожи, он вдруг поймал её взгляд. — Прости, — тихо сказал он. — Я не хотел, чтобы ты видела меня таким. Или это место... в таком виде. Она замерла с платком в руке, глядя в его темные, как ночное небо, глаза. В этот момент шарф в её сумке казался ей самым важным и одновременно самым ненужным предметом в мире. — Мне всё равно, какое это место, Манджиро, — ответила она, продолжая вытирать кровь, стараясь делать это как можно нежнее. — Главное, что ты сейчас здесь. И ты цел. Она аккуратно сложила испачканный в крови платок, стараясь не смотреть на багровые пятна. — Манджиро… сегодня случилось что-то ещё? — Она на мгновение замерла, глядя на свои колени. — Ты весь день не поднимал трубку. Я звонила… много раз. Думала, что-то произошло. Майки, который до этого сидел неподвижно, позволяя ей заботиться о себе, вдруг слегка вздрогнул. Он отвел взгляд в сторону алтаря, где тени от свечей дрожали на каменных стенах. Тишина затянулась на несколько секунд, прежде чем он издал короткий, тихий и немного неловкий смешок. В этом смехе не было радости — скорее попытка спрятать усталость. — Прости, — он запустил руку в свои светлые волосы, взъерошив их. — Я видел звонки. Просто… я был один. Он замолчал, и его лицо вдруг стало удивительно серьезным, почти застывшим. — Я много думал сегодня, — продолжил он, и его голос стал глубже. — О Шиничиро… о Баджи. О том, как всё изменилось. В такие дни, как Рождество, тишина кажется слишком громкой, понимаешь? Мне нужно было просто посидеть в этой тишине и вспомнить их. Она почувствовала, как её сердце сжалось. Она знала, какую бездонную дыру оставили в его душе эти потери. В этом огромном пустом зале, среди застывшей на полу крови, Майки выглядел невероятно одиноким — маленьким мальчиком, который несёт на плечах слишком много призраков прошлого. — Тебе не обязательно быть одному, когда ты думаешь о них, — тихо произнесла она, набравшись смелости и коснувшись его рукава. — Ты же знаешь это? Майки повернул к ней голову. Его глаза, обычно холодные и непроницаемые во время разборок, сейчас были открытыми и беззащитными. Он посмотрел на её руку, а потом снова на её лицо. — Знаю, — выдохнул он, и уголки его губ едва заметно дрогнули в подобии настоящей улыбки. — Наверное, поэтому я и приехал сюда. Чтобы не дать этой тишине поглотить меня окончательно. И… спасибо, что ты всё равно пришла. Несмотря на то, что я не отвечал. Затем, он слегка наклонил голову, глядя на её профиль, и в его глазах промелькнуло искреннее любопытство, смешанное с легким чувством вины. — Слушай... — негромко начал он. — Ты так много раз звонила сегодня. Случилось что-то срочное? Прости, что заставил тебя волноваться, пока я бродил сам по себе. Она на мгновение замерла, и её сердце пропустило удар. Вопрос застал её врасплох, хотя она прокручивала этот момент в голове сотни раз. Она резко осеклась, чувствуя, как к щекам приливает жар, и неловко отвела взгляд в сторону темных скамей. Пряди волос скользнули вперед, скрывая её лицо от его пристального взора, словно защитный занавес. — Ну... не то чтобы прямо срочное, — пробормотала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. Её пальцы в сумке судорожно сжали мягкий сверток. — Просто... сегодня ведь праздник. И я... я хотела при встрече кое-что тебе отдать. Майки замолчал. Она чувствовала, как он замер, удивленный её внезапным смущением. — Отдать? Мне? — переспросил он, и в его интонации проскользнуло что-то по-детски искреннее. Она медленно, словно боясь разрушить этот хрупкий момент, потянулась в сумку и достала аккуратно упакованный сверток. Бумага слегка шуршала в тишине огромного зала. Она протянула его Манджиро, всё еще не поднимая глаз, и только кончики её пальцев, коснувшиеся его ладони, выдавали, как сильно она волнуется. — Я вязала его сама, — почти шепотом добавила она, когда он принял подарок. — Вечерами, когда было время. Я просто подумала, что тебе часто бывает холодно во время ночных поездок на байке... и что тебе не помешает что-то, что будет тебя согревать. Майки начал медленно разворачивать бумагу, и когда его пальцы коснулись мягкой, плотной шерсти бежевого шарфа, он застыл. Он проводил по вязке рукой, будто не веря, что кто-то потратил столько времени и сил лично для него, не для «главы Тосвы», а для Манджиро. — Сама? — тихо повторил он, и его голос на мгновение дрогнул. — Ты сидела и вязала это... для меня? Он поднял на неё взгляд, и в этом взгляде уже не было ни «черного импульса», ни призраков прошлого. Была только растерянность человека, который вдруг понял, что в этом холодном мире у него есть место, где его ждут не за подвиги, а просто потому, что он есть. Она медленно подняла голову, наконец встретившись с его взглядом, и кротко кивнула. В полумраке церкви её глаза блестели от сдерживаемого волнения, но когда она увидела его искреннее удивление, страх начал отступать. — Спасибо... правда, — тихо произнес Манджиро, и в его голосе не было и тени той властности, с которой он обычно отдавал приказы банде. — Знаешь, мой старый шарф совсем перестал греть. В нем только ветер гуляет. Он неловко стянул с шеи свой потрёпанный шарф и отложил его в сторону. Взяв её подарок, Майки попытался накинуть его, но пальцы, привыкшие к рукояткам байка и кулачным боям, плохо слушались. Он пару раз запутался в длинном полотне и издал тихий, чуть смущённый смешок. — Кажется, я не очень силён в этом, — пробормотал он, запутавшись в узлах. Она не выдержала и тоже тихо рассмеялась — этот звук, чистый и живой, на мгновение прогнал тяжёлую атмосферу из стен церкви. — Давай я помогу, — мягко сказала она и придвинулась ближе. Когда её руки коснулись шарфа, находясь всего в нескольких сантиметрах от его лица, Манджиро замер. Он почти перестал дышать. Он чувствовал кончиками пальцев её осторожные движения, слышал её неровное дыхание и ощущал тонкий, едва уловимый аромат её духов, который теперь смешивался с запахом новой шерсти. В этот момент в голове Майки пронеслась странная, пугающая своей чистотой мысль: Почему рядом с ней всё это — кровь на полу, предательства, вечная борьба — кажется таким далеким и неважным? Она пахнет домом. Не тем домом, где пустые комнаты, а тем, которого у меня никогда не было. Он смотрел на её сосредоточенное лицо, на то, как она закусила губу, стараясь аккуратно поправить узел, и почувствовал, как внутри него что-то болезненно, но сладко сжимается. Ему хотелось, чтобы это мгновение длилось вечно. Он поймал себя на мысли, что готов проиграть любую битву, лишь бы вот так сидеть в тишине и чувствовать заботу её рук. Когда она закончила и уже собиралась отстраниться, удовлетворенная результатом, Майки внезапно перехватил её ладонь, которая всё еще покоилась на краешке шарфа у его груди. Его пальцы были прохладными, но хватка — уверенной и нежной. — Послушай... — он замолчал, подбирая слова, и его взгляд стал невыносимо глубоким. — Скажи, каково это... любить кого-то настолько сильно, чтобы тратить свои вечера на такие вещи? Чтобы приходить сюда, в это холодное место, зная, что я могу быть не в духе? Он не дождался ответа. Манджиро медленно поднес её руку к своим губам. Его взгляд не отрывался от её глаз ни на секунду. Он коснулся губами её костяшек — поцелуй был легким, почти невесомым, но в нем было больше признания, чем в любых словах. — Ты ведь любишь меня, да? — прошептал он в её ладонь, и его дыхание обожгло её кожу. — Потому что я... кажется, начинаю понимать, почему люди так боятся потерять это чувство. Её сердце, казалось, на мгновение замерло, а затем пустилось в неистовый пляс, отдаваясь глухим стуком в самых висках. Прикосновение его губ к её коже было обжигающе нежным, почти священным в этой тишине огромного храма. Она не отняла руки, наоборот — её пальцы невольно дрогнули, отвечая на его жест. Она посмотрела ему прямо в глаза, и в этом взгляде больше не было страха или неловкости. Только честность, которую она так долго прятала. — Да, Манджиро, — прошептала она, и её голос, хоть и тихий, прозвучал удивительно твердо под сводами церкви. — Я люблю тебя. И я вязала этот шарф не потому, что мне было нечем заняться. Я просто хотела, чтобы у тебя было что-то... что будет напоминать тебе о тепле. О том, что ты не один, даже если ты сам так решил. Майки не отпустил её руку. Он прижал её ладонь к своей щеке, прикрыв глаза и впитывая это признание, словно израненный путник, добравшийся до источника. Однако она почувствовала, как её ладонь, которую Манджиро только что целовал, слегка онемела от волнения. Страх, что этот момент — лишь минутная слабость лидера Тосвы, кольнул сердце. Она мягко, почти незаметно попыталась высвободить пальцы, глядя куда-то в сторону алтаря, где тени плясали на холодном камне. — Манджиро… — её голос дрогнул, но она заставила себя продолжить. — Если это всё… если я не нравлюсь тебе так, как ты мне… то ничего страшного. Правда. Ты не обязан ничего говорить в ответ. Она сглотнула ком в горле, стараясь придать голосу будничный тон, хотя внутри всё сжималось. — Мы можем просто остаться друзьями. Я всё понимаю. У тебя Тосва, у тебя разборки, банды… Тебе сейчас не до отношений, и уж точно не до того, чтобы кто-то путался под ногами со своими чувствами. Я не хочу быть для тебя обузой или лишней проблемой. Майки замер. Его рука, которая ещё минуту назад держала её за запястье, напряглась. Он медленно поднял голову, и в его глазах, обычно непроницаемых, отразилась целая буря эмоций: от удивления до какой-то болезненной нежности. — Обузой? — переспросил он, и в его голосе проскользнула несвойственная ему хрипотца. — Ты думаешь, что человек, который вяжет мне шарф и приходит за мной в залитую кровью церковь, может быть обузой? Он резко, но не грубо, подался вперёд, заставляя её посмотреть ему прямо в глаза. Расстояние между ними сократилось до нескольких сантиметров. — Послушай меня, — начал он, и его взгляд стал невыносимо серьёзным. — Ты права, мой мир — это сплошной хаос. Там темно, там больно, и там постоянно кто-то уходит. И именно поэтому я так долго молчал. Я боялся, что если впущу тебя в эту тьму, то она поглотит и тебя. Он снова поднёс её руку к своему лицу, прижимая её ладонь к щеке, словно ища в ней спасение от собственных демонов. — «Просто друзьями»? — Майки горько усмехнулся. — Я пытался убедить себя в этом месяцами. Пытался не брать трубку, пытался быть холодным. Но каждый раз, когда я видел тебя, всё моё самообладание рушилось. Ты — единственный свет, который у меня остался, понимаешь? И если ты сейчас уйдёшь, решив, что ты мне «не нравишься»… то в этом мире для Манджиро Сано станет совсем темно. Он замолчал, вглядываясь в её лицо, и она увидела, как в уголке его глаза блеснула непрошеная влага. — Мне не нужны «просто друзья», которые будут стоять в стороне, — прошептал он ей в самые губы. — Мне нужна ты. Рядом. Чтобы я знал, ради чего я вообще возвращаюсь с этих драк. Чтобы я чувствовал этот шарф на шее и знал — меня ждут. В этот момент он не был «Непобедимым Майки». Он был просто парнем, который смертельно устал от одиночества и наконец нашёл в себе силы признать, что его сердце принадлежит не только банде, но и этой девушке, сидящей перед ним на старой деревянной скамье. Когда последние слова признания сорвались с его губ, в церкви снова повисла звенящая тишина. Майки смотрел на неё еще мгновение — открыто, почти беззащитно, — а затем, словно окончательно отбросив все сомнения и преграды, подался вперед. Майки крепко обхватил её руками, притягивая к себе так сильно, будто боялся, что если он ослабит хватку хотя бы на миллиметр, она исчезнет вместе с рождественским снегом. Одна его рука легла ей на талию, сминая ткань пальто, а другая зарылась в волосы на затылке, мягко прижимая её голову к своему плечу. Он уткнулся лицом в изгиб её шеи, и она почувствовала, как он глубоко, с дрожью втянул в себя воздух. — Манджиро… — выдохнула она, утопая в его руках. В этот миг всё вокруг перестало существовать для него. Под его руками было живое, настоящее тепло. Он чувствовал, как бешено колотится её сердце, вторя его собственному ритму. В голове Майки было удивительно пусто и спокойно. Умолкли голоса прошлого, утих вечный гул ответственности за Тосву. Осталось только одно осознание: она здесь. Она не испугалась его крови, не отвернулась от его тьмы и сама надела на него этот шарф, который теперь мягко касался их обоих. Пожалуйста... только не уходи, — пронеслось в его мыслях, когда он еще сильнее прижался к ней. — Даже если я буду невыносим, даже если мир вокруг рухнет... просто оставайся таким же теплом. Она почувствовала, как напряженные мышцы его спины под её ладонями начали медленно расслабляться. Он словно выдохнул всё то напряжение, которое копил в себе месяцами. Она обняла его в ответ, запуская пальцы в его мягкие светлые волосы, и почувствовала, как по её щеке скользнула слеза облегчения. Они сидели на этой жесткой деревянной скамье, среди теней и тишины, и в этом объятии было больше правды, чем во всех клятвах верности банде. Майки чуть отстранился, но лишь для того, чтобы уткнуться лбом в её лоб. Его глаза были прикрыты, а на губах играла та самая редкая, едва заметная улыбка, которую видел только Шиничиро в далеком детстве. Внезапно с улицы донёсся многоголосый гул: победные крики ребят из Тосвы, рёв мотора байка Дракена и громкий, притворно-возмущённый голос Эммы, которая, видимо, пыталась разогнать любопытных парней подальше от входа. Они вздрогнули одновременно, и момент интимности плавно перетёк в осознание реальности. Майки медленно отстранился, но его ладони ещё мгновение задержались на её плечах, словно он не хотел обрывать эту связь. — Похоже, наши «стратеги» потеряли терпение, — негромко произнёс он, и в его голосе промелькнула тень прежнего озорства. Они поднялись со скамьи. Но когда она уже сделала шаг к выходу, поправляя смятое пальто и пытаясь унять дрожь в пальцах, Майки вдруг замер. Он обернулся к ней, и свет догорающих свечей заиграл в его глазах лукавыми искрами. Его новый бежевый шарф, наспех поправленный её руками, делал его лицо мягче, но улыбка на губах была дерзкой и непредсказуемой. — Слушай, — он чуть прищурился, глядя на неё снизу вверх. — Я недавно пересмотрел устав «Токийской Свастики». И понял, что я упустил один критически важный пункт. ​Она немного напряглась. — Что-то случилось? Какое-то новое правило для капитанов? ​— Нет, правило касается только тебя. Указ президента номер один: «Любой, кто заставляет тебя, должен понести суровое наказание». ​Она моргнула, пытаясь осознать смысл сказанного. — Однако, я ведь заставляю тебя краснеть. А так как я президент, я сам назначаю себе наказание. И я решил, что моим штрафом будет... — он сделал театральную паузу, — ...целый вечер обнимашек без права на обжалование. И так как ты сейчас покраснела еще сильнее, штраф удваивается. Поздравляю, ты только что приговорила меня к пожизненному заключению в твоих руках. ​Он замолчал, продолжая смотреть ей прямо в глаза с той самой невыносимо самодовольной улыбкой, от которой сердце готово было выпрыгнуть из груди. ​— Манджиро, ты невозможен! — выдохнула она, закрывая лицо ладонями, чувствуя, как кожа буквально горит под его пристальным взглядом. Увидев её реакцию — это беспомощное и милое смущение, — Майки не выдержал. Он откинул голову назад и громко, по-настоящему искренне засмеялся. Это был счастливый смех мальчишки, у которого только что исполнилось самое заветное желание. — Видела бы ты своё лицо! — сквозь смех выдавил он, подходя ближе. Он перестал смеяться так же внезапно, как и начал, но тёплая улыбка не сошла с его губ. Майки протянул руку и невероятно нежно, почти благоговейно, переплёл свои пальцы с её. Его ладонь была твёрдой и надёжной. — Идём, — тихо сказал он, потянув её к выходу, где за дверями ждал их шумный, опасный, но теперь уже общий мир. — Пора показать им, что Рождество всё-таки удалось. Только не отпускай мою руку, ладно? И она не отпустила. Крепко сжав его пальцы в ответ, она последовала за ним навстречу свету фонарей и летящему снегу, зная, что этот чёрный шарф на его шее теперь — их общая тайна и их общая сила.