Глава 6.

      На мгновение, всего на несколько секунд, которые, казалось, тянулись бесконечно, все замерли. Гермиона застыла, зажатая между столом и стулом, ладони прижаты к бёдрам. Люциус сидел, удобно откинувшись на спинку стула, а уголки его губ изогнулись в приветливой улыбке. Тео, казалось, застыл посреди шага, его нога повисла в воздухе, рот приоткрыт. Драко Малфой, центр всеобщего внимания, был неподвижен, взгляд прикован к ней.              Наконец, после, казалось, тысячелетнего ожидания, он моргнул, посмотрел левее от неё и спросил:              — Отец?              — Драко, — отозвался Люциус. Гермиона услышала, как ножки стула заскребли по полу, когда он поднялся. — Мисс Грейнджер пришла поговорить с тобой.              — Вижу, — ответил Малфой. Его голос… всегда ли он был таким строгим? В её памяти он звучал гораздо более плаксиво. — Мой вопрос — зачем?              Она сглотнула.              — Ну, это…              Слова предали её. Легенда, которую Тео заставлял её заучивать с утра, растаяла на языке, как сахарная вата. Люциус, приняв её молчание за нерешительность, расправил лацканы пиджака и двинулся мимо неё.              — Очевидно, дело конфиденциальное, — закончил он за неё. — Так что я, пожалуй, пойду…              — Отец.              — Будь любезен, Драко. — Он положил руку на плечо сына, проходя мимо. Игнорировать, как тот напрягся под его прикосновением, было невозможно, поскольку всё его тело выражало дискомфорт, а брови сдвинулись. Люциус бросил последний взгляд туда, где Гермиона всё ещё стояла, словно приросшая к полу. — Было приятно познакомиться, мисс Грейнджер.              Это было неправдой, и они оба это знали. Люциус вышел в коридор, оставив их одних или, по крайней мере, он так думал. Малфой продолжал смотреть на неё, не моргая, непоколебимо. Девушка отвечала тем же, ожидая, кто первый не выдержит, решив, что это будет он. Тео прошёлся по кухне, чтобы встать между ними, его взгляд метался туда-сюда, словно он наблюдал особенно оживлённый теннисный матч.              — Да чтоб меня, — выдохнул он. — Кто-нибудь, скажите уже хоть что-то.              Челюсть Малфоя дёрнулась, и этого было достаточно, чтобы Гермиона почувствовала себя победительницей. Она резко вдохнула, выпрямила спину и попыталась говорить ровно и спокойно:              — Мал…              Он поднял руку, ладонью вперёд, останавливая её. Начало его фамилии застыло в воздухе, как туман, душный, липкий, незаконченный, и ей пришлось заставить себя закрыть рот, чтобы проглотить его обратно. Малфой шагнул в кухню, остановившись у квадратного кухонного островка в центре комнаты. Только тогда опустил руку и вынул палочку, отчего по её спине пробежала волна холодного страха. Он направил её на кладовую — она не расслышала заклинания, но через мгновение бутылка огневиски и маленький стеклянный стаканчик взлетели в воздух.              Он поймал их легко, почти беззвучно, и налил себе щедрую порцию. Гермиона могла лишь наблюдать с растущим раздражением, как Малфой подносит стакан к губам и залпом выпивает янтарную жидкость, не моргнув глазом. Когда он поставил стакан обратно на стол и начал наливать ещё, её внимание переключилось на часы на стене.              — Сейчас час дня.              — У меня был длинный день, — ответил он, бросив на неё короткий взгляд. — А что, ты тоже хочешь?              — Не сейчас.              — Как знаешь, — пожал он плечами и допил свой напиток.              Гермиона покачала головой, пытаясь собраться; пока тот был занят виски, подвернулся шанс.              — Твой отец сказал, что ты встречаешься с «Леттерби Групп».              Малфой тихо фыркнул.              — Правда? Он так сказал?              — Он также упомянул, что ты хочешь вступить в Визенгамот.              — Забавно сформулировано, — пробормотал парень, разглядывая стакан.              — А это не так? — спросила Гермиона, заставляя себя подойти ближе к кухонному островку, где он стоял. — Твой отец…              — Зачем тебе это знать?              — Я… это… я здесь, чтобы… — Ногти врезались в ладони, когда девушка сжала кулаки, на мгновение зажмурившись, тщетно пытаясь вернуть себе самообладание. — Я работаю над расследованием с Отделом Магического Правопорядка, и…              — Нет, не работаешь.              — Я… что?              — Не работаешь, — произнёс Малфой твёрдо, лениво наливая себе ещё и ставя бутылку обратно, прежде чем поднять на неё взгляд. В его глазах не было ничего, кроме серого неба. Она бросила взгляд на стакан, теперь снова полный, чувствуя, как под кожей бурлит тревога; ей нужно было застать его врасплох, а не пьяным. — Ты лжёшь.              Гермиона, чувствуя себя насекомым, загнанным в ловушку, отступила от островка и посмотрела на Тео. Тот не помог, слишком был занят наблюдением за Малфоем с выражением, в котором смешались шок и тревога. Ни то, ни другое не помогало ей справиться с нарастающей паникой.              — Откуда ты…              — Я был бы бесполезен для Визенгамота, если бы не знал, кто советники Министра… а кто — нет. Тебя не было там уже несколько месяцев. — Он усмехнулся, опрокидывая ещё один стакан, но без веселья, без издёвки, пусто, гулко и безжизненно.              Она сделала ещё два шага назад, но этого было мало, дыхание сбилось, грудь вздымалась слишком заметно. Ей нужно было уйти, сейчас же. Это была ошибка. Огромная, глупая, наивная ошибка. Зачем Гермиона позволила Тео её убедить? Зачем поверила в его байки о детских приключениях? Зачем добровольно вернулась в это проклятое место, к этим людям?              Её руки дрожали, и она спрятала их за спину, но Малфой заметил. Его глаз дёрнулся, губы скривились, и на мгновение он стал таким похожим на своего отца, что Гермионе захотелось закричать.              — Грейнджер, — протянул он, — что ты здесь делаешь?              Позже она скажет, что это был момент чистой истерики, но она снова взглянула на Тео, и Малфой, нахмурившись, проследил за её взглядом. Тео выжидающе уставился на неё, и он мог бы с таким же успехом прокричать: «Хватит терять время!»              — Я хотела поговорить с тобой о «Хвое и Шипах», — быстро сказала Гермиона.              Лицо Малфоя застыло в бесстрастной маске.              — Нет.              — Я ходила туда, чтобы найти тебя, и, ну, Гойл сказал…              — Мне всё равно, что он сказал.              — Подожди, — она глубоко вдохнула, пытаясь взять себя в руки. — Дай мне начать заново. Я пришла, чтобы спросить конкретно о Теодоре Нотте. Я знаю, вы вместе управляли лавкой, и…              — Уходи.              Его слова прорезали воздух, как раскалённый клинок, даже ветер за стенами будто замер. Он не крикнул, но и тихим его голос не назовёшь. Гермиона настороженно смотрела на него, ожидая вспышки ярости, хоть какого-то признака, что ей придётся защищаться, но на его лице по-прежнему застыла пустота.              — Прошу прощения? — глупо переспросила девушка.              Он медленно поднял палец и указал на дверь. Гермиона заметила лёгкую, но всё же заметную дрожь в его руке.              — Возвращайся тем же путем, которым пришла, и уходи.              — Малфой, если бы ты просто дал мне объяснить…              Он обошёл кухонный островок, его шаги гулко отдавались от деревянного пола.              — Чтобы тебя здесь не было, когда я вернусь.              Гермиона застыла, не в силах двинуться, пока он покидал кухню, даже не взглянув напоследок. Дверь за ним захлопнулась с сухим щелчком, и этот звук эхом разнёсся по кухне, словно звон колокола, и она почувствовала его всем своим существом. Тео резко обернулся к ней, вцепившись в волосы, лицо искажено отчаянием и стыдом.              — Это не входило в наш план!              — Знаю, — огрызнулась она.              — Ты же обещала войти в разговор мягко, а не сигануть в грёбаную бездну с разбега!              Гермиона в отчаянии всплеснула руками.              — Тогда сам попробуй!              — Да как я могу? — прорычал он, гневно сверкая глазами. — Это был мой… наш… единственный шанс… чёрт!              Он снова начал метаться по кухне, обходя кухонный островок по кругу, вполголоса бормоча ругательства — все, без исключения, в её адрес. И Гермиона поняла, что с неё довольно. Всё. Хватит. Это была ошибка, и ей нужно выбраться отсюда, пока ещё можно. Глупо было приходить, ещё глупее верить, что это принесёт хоть какую-то пользу. Здесь она не найдёт ответов. Никогда.              — Я хочу уйти, — сказала она.              — Нам нужно уйти, — поправил он, разворачиваясь к двери.              Они вышли из кухни в бесконечно длинный коридор, полный поворотов и тупиков. Несмотря на простор дома, Гермиона чувствовала себя в ловушке, стены смыкались вокруг неё, будто гроб, прижимая руки к бокам, а ноги к полу. Её била дрожь с головы до пят, и она ненавидела, насколько беззащитной делало её это место. Тео, всё ещё что-то бормоча, ничего не замечал.              — Я не помню дорогу, — призналась девушка тихо, дрожащим голосом, словно испуганный ребёнок, умоляющий о пощаде с пола гостиной.              — Я серьёзно, Гермиона… — Тео не слушал. — О чём ты вообще думала, когда просто…              — Тео, пожалуйста.              Он остановился прямо перед ней, глядя сверху вниз, и с каждой секундой будто становился выше — или, может быть, это она становилась меньше, сжимаясь внутрь, как будто могла защититься, прикрыть самые уязвимые части себя. Тео издал низкий, раздражённый стон и покачал головой, отводя взгляд, и в тот миг её кровь обратилась в лёд. Он не собирался ей помогать.              — Ты же обещал, что не… — Девушка не могла дышать. Не могла. Воздуха не было, коридор становился всё уже, пол прогибался под ногами, вот-вот провалится, и она окажется в подземельях. Никто её там не найдёт. Никто не знает, где она. Никто. — Ты говорил, что не оставишь меня здесь, ты говорил…              — Ладно, хорошо. — Его голос стал мягче, почти таким, с каким он говорил с Живоглотом, когда пытался завоевать его расположение. — Всё хорошо, уходим. Пошли.              Он зашагал по коридору, и Гермиона, не раздумывая, пошла за ним, пошатываясь, как новорождённый оленёнок, вдыхая медленно через нос и выдыхая быстро, рвано, через приоткрытые губы. Тео оглянулся через плечо, чтобы посмотреть на неё, но девушка не могла его разглядеть, потому что была полностью сосредоточена на том, чтобы не отставать от его размытого силуэта.              Она ничего не узнавала в этом месте. Ни картин с пейзажами, ни зачарованных ковров, греющих ноги, ни запаха цветов, ни мягкого тёплого света от настенных светильников. Только холод и растущая, расползающаяся по венам тревога, всё более неотвратимая с каждым шагом. Слёзы навернулись на глаза, когда Гермиона осознала, насколько безнадёжно заблудилась.              — Ты уверен, что мы идём туда? — прошептала она, не доверяя собственному голосу.              — Ага, — отозвался он, пожав плечами, — я ведь тут почти жил, помнишь?              — Помню.              Они шли дальше, поворачивая то налево, то направо, снова налево, пока она уже не могла понять, движутся ли они вперёд или ходят по кругу. Воздух стал колючим, точно таким же, как в ту ночь, когда её бросили на пол. Тогда она думала только о Гарри, о том, что его жизнь важнее её собственной. То же ледяное смирение накрыло её и теперь, когда Тео вёл её, будто на виселицу. Её вывернуло внутри, когда он свернул в очередной коридор — без единой картины, без ковра на полу, и каждый выступ был покрыт толстым слоем пыли.              — Грейнджер?              Она вскрикнула, схватившись за горло, и обернулась. В дверях стоял Малфой и смотрел на неё с лёгкой паникой в глазах. Она согнулась пополам, уперевшись руками в колени, и постаралась не блевануть.              — Я ухожу, — выдохнула девушка. — Я пытаюсь уйти, но…              — Выход не в той стороне.              — Я это уже поняла, — нервно рассмеялась она. — Не моя вина, что это место сплошной лабиринт.              Долгая пауза, нарушаемая только её сбивчивым дыханием, и затем тихое:              — Да, это так.              — Правда? — С усилием выпрямившись, она постаралась хотя бы не дать ему увидеть, как трясутся её руки. — И в чём моя вина?              — Ни в чём, — уточнил он, опустив взгляд. — Я имею в виду, что это место действительно как лабиринт.       Её тревога чуть ослабла. Малфой выглядел измотанным, линии между бровей казались такими глубокими, будто не разглаживались годами. Это отвлекло её достаточно, чтобы не поддаться очередной волне тошноты.              — Этот коридор закрыт, — добавил он. — Сюда никто не ходит.              — Понятно… — Она взглянула на Тео, который пытался скрыть явную вину беззаботной улыбкой. Если бы он был жив, Гермиона, может быть, убила бы его прямо там. — Я не знала.              Малфой провёл рукой по лицу, издав усталый звук нетерпения.              — Это стало особенно очевидно, когда сработали защитные чары.              — Защитные чары? Зачем они здесь? — тихо спросила она, и его рука опустилась так, что девушка заметила, как его взгляд пробежал по её фигуре и задержался на левом предплечье. Машинально Гермиона прикрыла рукавом то место, где под ним было вырезано слово, впитавшееся в её плоть и кровь. — Ох.              Она предположила, что в этом есть смысл, ведь они отгородили эту часть поместья. Авроры могли очистить большую часть Мэнора, но в этом коридоре всё ещё витали воспоминания о самой тёмной магии — они пронзали воздух, как порванные струны. Теперь, когда Гермиона не чувствовала, что вот-вот у неё случится аневризма, это было легко представить. Здесь происходили ужасы, куда страшнее её собственных. Одна часть её хотела спросить и узнать все имена, унесённые этими стенами, забытые, оставленные гнить здесь. Более крупная, рациональная часть знала, что эти ответы последуют за ней домой.              — Ладно, извини, — сказала она.              Боже, Гермиона чувствовала себя ужасно, почти так же, как девять месяцев назад, когда задыхалась, хватая ртом воздух, в украденной пижаме.              — Следовало проводить тебя до выхода, — вздохнул Малфой. — Я был… ты застала меня в очень неудачный день.              — Я не собиралась… — соврала она.              На самом деле собиралась. Это и была её единственная цель, застать его врасплох в плохой день, когда он не сможет помешать. Но чего девушка не учла, так это того, насколько сильно она сама была не в себе, что, оглядываясь назад, кажется довольно глупым, и ей уже давно следовало это понять.              — Пойдём со мной, — сказал Малфой, и это не было вопросом.              — Хорошо.              Её должно было беспокоить то, как быстро она согласилась и сразу последовала за ним. Они шли молча, что приносило ей небольшое утешение. Гермиона не была уверена, что доверяет своему языку. Тео сознательно держался рядом, но она специально не смотрела на него, прекрасно зная, что это спасение было организовано им ради их собственной цели.              Коридоры становились светлее, тёплый воздух коснулся её щёк и отогнал озноб из костей. На приставных столиках начали появляться цветы в изящных вазах, в нишах зажглись лампы с мягким светом, и она почувствовала, как паника постепенно отпускает её горло. Этого было недостаточно, чтобы ей захотелось остаться, но достаточно, чтобы у неё перестали так сильно стучать зубы.              Малфой шёл по лабиринтам Мэнора, не оборачиваясь к ней. Девушка гадала, почему он сам пришёл за ней, а не послал одного из эльфов, особенно после её неуклюжей сцены на кухне. Может, все они были на перерыве, подумала она, и сдержала безумный смешок в плечо.              Фотографии на стенах превратились в картины, масляные мазки дальних земель, пока они не прошли ряд портретов. Значит, Люциус не выбросил их, но собрал в одно место, где легко можно было их избегать. Гермиона нахмурилась, проходя мимо портретов, когда те зашептались в богато украшенных рамах и указали на неё пальцами. Неважно, что они хотели сказать; их здесь не было, и их мнение устарело. Они могли называть её грязнокровкой, а она в ответ могла разрезать их холст. Эта мысль дала ей немного силы — то самое ощущение власти, которое Гермиона хотела испытать, идя по залам этого испорченного поместья. Но сила погасла, как свеча, в тот момент, когда она заметила последний портрет. Тео тоже остановился, и они оба повернулись к нему с общим потрясением.              — Это… — пролепетал Тео, — жутковато.              — Хмм.              Малфой, видимо, услышал её мычание, потому что его шаги замерли, и он обернулся к ней, взгляд скользнул к портрету перед ними. Она заметила, как в его глазах вспыхнула острая, почти физическая боль, прежде чем он успел взять себя в руки. Гермиона вновь посмотрела на портрет, который пытался, но безуспешно, передать сходство с человеком, стоявшим рядом с ней.       — Ты знала его в школе? — спросил Малфой с лёгкой, едва заметной надеждой в голосе. — Он никогда… не упоминал тебя. А мог бы, наверное, ведь я упоминал тебя довольно часто.              Девушка вздрогнула. В его словах слышалось что-то вроде извинения или сожаления, но для неё это прозвучало лишь как напоминание о том, как усердно он когда-то трудился над тем, чтобы сделать её жизнь невыносимой. Впрочем, это не имело значения. Даже если бы Малфой упал на колени и стал умолять о прощении, она бы его не дала. Но он и не стал.              — Нет, я не знала его в школе.              — Он не совсем так выглядел, — пробормотал Малфой. — Он был… живее. И волосы у него были длиннее.              Гермиона посмотрела на Тео и убедилась, что это правда: его волосы мягко завивались над ушами, чуть растрёпанные, будто он только что провёл по ним рукой. Ей стало интересно, не был ли строгий, аккуратный образ, который художник придал ему, отражением чистокровных идеалов, от которых они с Малфоем так отчаянно пытались избавиться. Малфой носил ту же короткую стрижку, и в этом было что-то болезненно символичное. Сколько ещё, помимо волос, он срезал с себя, когда вернулся в Мэнор? Он всё ещё смотрел на портрет, выглядя измождённым, уязвимым, более живым, чем когда-либо. Странно было видеть Малфоя таким. За все годы она не раз наблюдала его страдания, но сейчас, среди этих стен, под тёплым ковром, среди утраченных лиц, он выглядел, как оголённый нерв.              Это было тревожно.              Гермиона нахмурилась, снова глядя на портрет.              — С ним что-то не так.              — Да, — выдохнул Малфой. — Он не двигается. Просто картина.              — Что?              — Я перепробовал всё — обычные заклинания, редкие, нанимал специалиста. Никто не смог это исправить. Он не двигается, не говорит… это обычный портрет. — Грусть легла на каждую линию его лица, смягчая каждую ноту в голосе. — Я не знаю, почему.              Её захлестнула волна сочувствия, неизбежная, как прилив. И вместе с ней мысли о собственной смерти, несостоявшейся, но слишком близкой. Как бы люди оплакивали её? Смотрел бы кто-нибудь на её портрет и просил его заговорить? Справилась бы Джинни после того, как нашла бы её? Почувствовали бы родители, если бы она умерла окончательно? Выбрали бы Гарри или Рон что-то из её вещей, чтобы сохранить? Говорили бы о ней за ужином, на праздниках, в годовщину?              Единственная скорбь, в которой она была уверена, — её собственная. Поглощающая и запутанная. Гермиона оплакивала свою жизнь. То, какой она была, и то, какой могла бы стать. Оплакивала свои амбиции, которые вытащили её из ада, лишь чтобы бросить посреди дороги. Оплакивала родителей, чьи уроки она так и не усвоила. Была ли Гермиона одна в этом горе? Или её близкие чувствовали его вместе с ней, хотя её сердце всё ещё билось? Скучали ли они по ней хотя бы вполовину так же сильно, как она по ним?              Не зная, что ещё делать, Гермиона сглотнула, закрыла глаза и произнесла в тишину:              — Я знаю, почему.              Голова Тео резко дёрнулась вверх.              — Гермиона, не надо.              — Что? — спросил Малфой.              — Я знаю, почему. Или думаю, что знаю, — продолжила она, игнорируя, как яростно Тео трясёт головой. — Именно поэтому я пришла, спросить о нём. Я…              — Нет, — взмолился Тео, — не надо.              — Он здесь.              Малфой моргнул. Его лицо побледнело ещё больше.              — Он… здесь?              Она кивнула.              — Постоянно. Я действительно не знала его в школе, это правда, но теперь знаю. Девять месяцев назад я попала в больницу, меня ввели в кому, потому что… — Девушка запнулась, неважно почему. Важно то, что, когда я проснулась, он просто… был рядом.       Она отвернулась от портрета, от мольбы в глазах Тео, и посмотрела прямо на невозмутимое лицо Драко Малфоя.       — Я не знаю, что он такое. Он не призрак, не совсем, но может перемещаться, как призрак, и… — Ей вдруг захотелось рассмеяться, почувствовав, как тяжесть этого абсурдного секрета соскальзывает с плеч. — Я перепробовала всё, чтобы избавиться от него. Всё. Ритуалы, зелья, даже маггловские лекарства… нейролептики. Ничего не сработало, точно так же, как с этим портретом. Я пока не понимаю, в чём суть магии. Я изучила все известные тексты о реинкарнации, связях душ, одержимости, но нигде нет ответов. Ни одного упоминания о чём-то подобном в истории.              Выражение Малфоя было совершенно, поразительно пустым.              — Я застряла с ним. Он всегда рядом. Прямо сейчас он вот там. — Она указала на Тео, который выглядел так, будто готов придушить её на месте. Взгляд Малфоя на секунду скользнул в указанном направлении, но тут же вернулся к ней, холодный и безучастный. — Я потратила девять месяцев, пытаясь это исправить, и ничего не добилась. Но Тео… он думает, что всё связано с…              — О, чёртова идиотка, — простонал Тео, опустив голову.              — …с тем, как он умер. Он уверен, что… что он не сделал это сам. И если мы узнаем, что действительно произошло, возможно, сможем это исправить. Ты ведь нашёл его тогда, так что…              — Хватит.              Резкий, повелительный тон Малфоя заставил её мгновенно замолчать. Он больше ничего не сказал, просто смотрел на неё, как на сложную задачу, которую не удаётся решить. Гермиона открыла рот, чтобы заговорить снова, но Малфой опередил её.              — Я сказал, хватит.              Она вздрогнула. Его лицо больше не было бесстрастным. В нём полыхала ярость, трещины сдвинулись, готовые к извержению. Он поднял руку, и первое, о чём девушка подумала, что он ударит её, или наложит заклятие, или хотя бы швырнёт в стену. Но рука лишь поднялась к лицу, он сжал переносицу пальцами и закрыл глаза. Малфой выглядел до предела уставшим, измученным, и только тогда она поняла, насколько неуместно и грубо прозвучало её признание.              — Иди по этому коридору, в конце поверни налево, потом прямо, пока не пройдёшь мимо большой серебряной вазы. Дверь впереди будет выходом, — произнёс он ровно, без интонаций.              Тео всё ещё смотрел в потолок, и у неё внутри всё сжалось в тугой узел.              — Малфой…              — Не связывайся со мной больше. Не приходи сюда. Не говори с моим отцом. И никогда, никогда больше не произноси имени Тео, — произнёс он медленно, холодно, каждое слово, как лезвие. Малфой посмотрел на неё сверху вниз с тем самым презрительным выражением, которое девушка так хорошо помнила со школьных времён, и она снова почувствовала себя двенадцатилетней девочкой. — А теперь, убирайся к чёрту.              Не дожидаясь, да и не желая, повторения приказа, Гермиона прошла мимо него, стараясь не перейти на бег, и пошла вперёд, как он и сказал. Слёзы защипали в уголках глаз, и она возненавидела это чувство — ненавидела, как часто и как безоговорочно ей приходилось глотать горечь поражения. Давление в груди усиливалось, но девушка не замедляла шага. Ни когда свернула налево в конце коридора, ни когда проходила мимо цветов и фотографий, ни когда боль в груди стала невыносимой и разорвалась, словно подводный гейзер. Гермиона зажала рот ладонями, пытаясь приглушить крик, споткнулась от внезапного появления Тео и, едва переведя дыхание, снова бросилась вперёд, искать серебряную вазу.              — Помедленнее, дай ему минуту, — взмолился он.              — Ещё минута и Малфой наложит на меня заклятие.              — Заклятие? — Тео фыркнул, не веря своим ушам. — Этот придурок по субботам в нарды играет, он безвреден…              — Мне всё равно, — резко оборвала она, разворачиваясь к нему. При виде слёз, стекающих по её щекам, выражение лица Тео изменилось. — Мне всё равно на его нарды, пусть хоть вяжет варежки для сирот по выходным, я всё равно ухожу.              — Гермиона…              — Хватит, Тео, — выдохнула она, срываясь на всхлип, и продолжила спешить прочь.              Он больше не задерживался и не произнёс ни слова, пока они не вылетели на улицу и не побежали по подъездной дорожке. Но Гермиона всё равно чувствовала на себе тяжесть его разочарования, оно вплелось в её собственное, превратившись в густой, засыхающий цемент, который сковывал ноги при каждом шаге. Для человека, который когда-то гордился своим умом, Гермиона не могла вспомнить, когда в последний раз чувствовала себя настолько, совершенно, катастрофически глупой.