Глава 7.

      Хелен и Уильям Грейнджер, по словам их любящих коллег, страдали хроническим трудоголизмом. Они приходили в клинику рано, уходили поздно, и было редкостью, если они не заглядывали туда хотя бы на часик-другой в выходные. Большую часть своего детства Гермиона проводила в комнате ожидания, читая книги и раскручиваясь на кресле секретаря, считая пластиковые модели зубов и вдыхая характерный запах эвгенола. Более активному ребёнку это, возможно, показалось бы до смерти скучным, но любопытство Гермионы никогда не выражалось в лазанье по деревьям или прыжках через заборы — ей хотелось смотреть, как отец удаляет ретинированные коренные зубы.              Это не значит, что ей не нравились вещи, более подходящие её возрасту. Некоторые из её любимых субботних утр проходили в центре огромного дивана, с которого ей приходилось спрыгивать, с перекрещёнными ногами и миской каши в руках, под мультфильмы или «Blue Peter» по ITV. Особенно захватывающими были моменты, когда у персонажа вдруг появлялась гениальная идея — над его головой вспыхивала лампочка, и Гермиона улыбалась в свою кашу, наклоняясь ближе к экрану, потому что точно знала, каково это чувство.              В двенадцать лет она вычислила, что Философский камень хранится в Хогвартсе. Меньше чем через год выяснила, как Василиск передвигается по замку, а потом раскрыла тайну болезни профессора Люпина, просто наблюдая. С тех пор её друзья знали, что если им нужны ответы, достаточно взглянуть на Гермиону, и она всё объяснит. Она всегда объясняла.              До сих пор.              Гермиона уже давно не чувствовала, как над её головой загорается лампочка. После двух недель, проведённых за изучением токсикологических отчётов и расспросами Тео обо всех травах, растениях и экстрактах, что он и Малфой хранили в лавке, она была уверена, что лампочка разбилась. Девушка перечитала всё, вдоль и поперёк, от корки до корки, и не нашла ничего, что указывало бы на смертельный состав.              Она сидела на кровати, вытянув ноги, придавленные тяжёлым клубком рыжей шерсти, держа в руках девятимесячную газету и пытаясь заглушить звук аудиокниги Тео (он перешёл на эротику), когда дверь распахнулась.              — Тук-тук, — сказала Джинни.              Тео приподнял голову с пола и нахмурился:              — Она же знает, что «тук-тук» не считается, если ты уже вошла, да?              — Не тебе об этом говорить. На себя бы посмотрел, — отрезала Гермиона.              Джинни замерла в дверях.              — А, я, кажется, мешаю.              — Нет, всё нормально, — отмахнулась Гермиона. — Ты в порядке?              — Да, я как раз собиралась уходить…              — О… хорошо? — нахмурилась она. — Хочешь, я что-нибудь сделаю, пока тебя не будет? Могу заняться стиркой, и…              — Ты пойдёшь со мной.              — Куда?              — К маме и папе, на ужин, — сказала Джинни, и Гермиона ощутила, как лицо её опустилось. — Это совсем ненадолго, будем только мы с Роном. Пожалуйста, пойдём?              Она взглянула на газету в руках.              — Я занята…              — Гермиона, мы обе знаем, что ты можешь выделить пару часов, чтобы похвалить мамину жареную курицу.              — Не могу.              Джинни прищурилась, и Гермиона почувствовала её взгляд, острый, как кинжал в живот.              — Не можешь или не хочешь?              Это был хороший вопрос, и ответить на него она не могла даже сама. Гермиона задумалась, представив, как ест домашнюю еду до отвала, слушает, как Рон и Джинни препираются о квиддиче, или отвечает на бесконечные вопросы Артура о жизни магглов. А потом, будто в напоминание обо всех причинах, по которым следовало отказаться, Тео приподнялся.              Он ведь тоже там будет, маячить у неё за спиной, пока она пытается не обращать внимания. Может, он опять выкинет что-нибудь, может, она — а может, все они начнут требовать объяснений, и Гермиона снова увидит тот взгляд: разочарование, которое просачивается во всё, к чему она прикасается. Одной этой мысли было достаточно, чтобы её передёрнуло.              — Прости, Джин, — прошептала девушка, отворачиваясь.              На мгновение воцарилась тишина, а потом голос Джинни прорезал её, острый, как раскалённый клинок.              — Я больше не могу так.              Гермиона напряглась, а Живоглот вонзил когти ей в ногу.              — Так — это как?              — Ты вообще смотрела на ту груду писем у двери? — недоверчиво спросила Джинни, так похожая сейчас на свою мать, что у Гермионы сжалось сердце. — Все волнуются за тебя. Люди… чёрт, Гарри и Рон волнуются, я, блин, волнуюсь за тебя!              — Джин…              — Не перебивай, — рявкнула она, и Гермиона тут же закрыла рот. Джинни покачала головой, и в её глазах появилось то старое, тяжёлое сожаление, которого там не было уже много лет. — Мне жаль твоих родителей. Мне жаль из-за Тео. Мне жаль, что случившееся тогда заставило тебя почувствовать, будто ты недостойна…              — Пожалуйста, не надо, — перебила Гермиона, отворачиваясь, моргая, чтобы сдержать жгучие слёзы.              — Я сказала, не перебивай. Мне жаль, Гермиона, правда. Но ты не можешь прятаться вечно. Или можешь, но я не обязана тебе в этом помогать.              — Что ты хочешь сказать?              — Хочу сказать, что тебе нужно открыть письма. Прийти на ужин. Проснуться, ради Мерлина. Или, когда закончится срок аренды, я просто съеду.              Она уставилась на Джинни, всё ещё стоявшую в дверях, напряжённую, но будто выжатую до последней капли. Её взгляд медленно скользнул к Тео. Заметив выражение ужаса на её лице, он пожал плечами, и её уныние сменилось негодованием. В конце концов, это была его вина.              — Отлично.              Брови Джинни взлетели.       — Отлично?              Гермиона кивнула и снова раскрыла газету.              — Я подыщу другую квартиру.              Джинни фыркнула, и Гермиона знала, что показное равнодушие только сильнее вонзит нож в сердце подруги, но видеть на её лице разочарование было невыносимо.              — Ты невозможная…              — Правда? — прошептала она.              Джинни уже развернулась, готовая уйти по скрипящим половицам, но вдруг остановилась; пальцы её постукивали по дверному косяку, голова опустилась. Через миг она тяжело выдохнула, плечи опали.              — Ты знаешь, где меня найти, если решишь всё-таки прийти.              И она исчезла. Пальто сорвалось с вешалки, зелёное пламя камина проглотило её, оставив после себя лишь вихрь воздуха. Тео поднялся на ноги и медленно подошёл, с осторожностью в каждом движении.              — Хочешь, я…              — Хочу, чтобы ты немного помолчал, — быстро перебила Гермиона, отбрасывая газету и слезая с кровати, чем вызвала возмущённое шипение Живоглота. — И мне нужно заняться стиркой.              Тео не ответил, и она восприняла это как знак согласия. Страшно было осознавать, насколько благодарной девушка себя чувствовала — просто за то, что ей позволили немного побыть одной, в тишине и размышлениях. Но она действительно была благодарна. Не обменявшись с ним больше ни словом, она подняла корзину для белья и понесла её вниз, остановившись лишь затем, чтобы включить телевизор для Тео.              Проходя по коридору с корзиной в руках, Гермиона остановилась. Потребовалось несколько глубоких вдохов, чтобы заставить себя сделать это, но в итоге она подошла к груде писем и сгребла их прямо в корзину.              Джинни не видела смысла покупать стиральную машину, но Гермиона никогда не чувствовала себя комфортно, ограничиваясь простыми очищающими заклинаниями. Можете считать её старомодной, но она должна была увидеть, как бельё крутится в мыльной воде, чтобы поверить, что оно действительно чистое.              Пока её пижамы вращались в барабане, Гермиона собрала письма и уселась за стол. Почерк Гарри был узнаваем, как всегда небрежные, сбивчивые строки, одно письмо за другим. Рон писал не меньше: крупные угловатые буквы, чернила размазаны, на конвертах виднелись кляксы. Письмо от Кингсли она узнала лишь по печати Министерства — Министр, конечно, не писал лично, это было бы нелепо.              Она перебирала их, пытаясь собрать в себе хоть каплю решимости, чтобы открыть хотя бы одно, и вдруг взгляд зацепился за конверт, который сильно выделялся: идеальная каллиграфия, выверенные линии, безупречный курсив.              В животе скрутило, по коже пробежал холодок, будто чьи-то тонкие пальцы вцепились ей в плечи. Не давая себе передумать, она разорвала конверт и расправила письмо на столе.              Грейнджер,       Мне не следовало писать.       Проблема, видите ли, в том, что пару недель назад женщина, которую я весьма успешно избегал последние пять лет, появилась в моём доме и сказала кое-что маловероятное о моём дорогом, покойном друге. И с тех пор я не могу перестать об этом думать.       Мне не следовало писать. Я уже это сказал, но это правда. Мне не следовало просить твой адрес у твоего старого офиса (у них он до сих пор в базе, ты знала?). Следовало захлопнуть дверь сразу после твоего ухода и забыть обо всём. Но, очевидно, я этого не сделал. И теперь, выпив полбутылки, я сижу и пишу тебе, как глупый, доверчивый идиот.       Я слышал, что ты сказала, когда уходила.       Кто рассказал тебе про нарды?       Будь со мной честна, Грейнджер, я схожу с ума.

С уважением, Д. Малфой

             Гермиона моргнула, уставившись на письмо, не в силах осознать написанное. Малфой написал ей (пьяный), потому что услышал, как она спорит с Тео о… нардах, из всех возможных тем. Не удивительно было бы узнать, что Тео упомянул это специально, рассчитывая именно на такой результат. Хитрый, изворотливый мерзавец.              Внизу Малфой оставил обратный адрес, явно не Мэнор, а ближайшую совятню. То есть, к несчастью, отвечать было можно.              Половина её существа так и тянулась скомкать бумагу и сжечь её, но другая половина помнила выражение чистого, неподдельного горя на лице Малфоя, когда он стоял перед портретом Тео. Она видела Малфоя плачущим, жалким, язвительным, как он лишал себя еды и сна, как его руки дрожали, когда он сидел на полу в гостиной; видела, как он склонял голову и отводил взгляд на скамье подсудимых. Но никогда Гермиона не видела его таким, каким он был две недели назад. Для этого не существовало слов. Он просто был… нецелостным.              Она сложила письмо и сунула в задний карман, решив пока сосредоточиться на делах по дому. Дождалась, пока стирка закончится, наложила заклинание горячего воздуха, чтобы высушить бельё. Оставила рубашки складываться в аккуратные стопки, а сама занялась посудой, вручную, позволяя пальцам сморщиться от горячей мыльной воды. Когда тарелки аккуратно выстроились на сушилке, Гермиона взялась за кладовку: рассортировала банки, пересыпала остатки круп, разложила лук и чеснок по корзинам.              Но ни одно из этих занятий не помогло отвлечься от письма, тяжело лежавшего в кармане и будто становившегося всё тяжелее с каждой минутой.              — У тебя ведь есть палочка, — лениво заметил Тео, появившись из гостиной.              Она устало выдохнула:              — Я в курсе.              — Точно?              Он не стал издеваться, когда девушка призвала швабру и начала мыть пол, но и не ушёл — просто наблюдал, как она вымещает тревогу на досках пола, вглядываясь в неё с любопытством. Когда пол засверкал, резкий запах хлорки ударил в нос, а пот скатился с виска к подбородку, Гермиона наконец достала письмо и положила его перед Тео.              Тот вытаращил глаза, словно две луны.              — Чёрт.              — Ага.              — Тебе надо ответить, — сказал он, словно спрашивая.              — Знаю.              — Но?              Но, подумала она, я не могу.              «Не можешь или не хочешь?»              Слова Джинни прозвучали в голове, как набат, отзываясь эхом девяти застойных месяцев её жизни. Поездка в Мэнор была для Тео — это правда, но и для неё тоже. Она хотела вернуть ту храбрость, что когда-то вела её сквозь все испытания. Не вышло, девушка сбежала в слезах. Но она не могла сбежать и от этого письма.              Взмахнув палочкой, Гермиона призвала перо и чернильницу. Тео, затаив дыхание, наблюдал, как она начинает писать ответ.              Малфой,       Полбутылки, и ты уже строчишь пьяные письма? Я слышала истории о вечеринках в гостиной Слизерина, но думала, ты умеешь держаться за выпивкой получше. Пил на голодный желудок?       Тебе действительно не стоило писать, и уж точно следовало забыть о моём глупом визите, но, по правде говоря, мне не стоило туда приходить вообще.       Я знаю о твоих безумных нардовых выходках, потому что Тео мне рассказал. Знаю, ты не этого хотел услышать, но это правда. Он думал, что убедит меня в твоей покладистости, но мы оба знаем, что нет ничего, что способно вскипятить кровь так, как стратегическая настольная игра.       Мне действительно не стоило туда приходить, и уж точно я могла быть аккуратнее, когда рассказала тебе о Тео.       За это, прости.

Искренне, Г. Грейнджер

                    Быстро извинившись перед совой по имени Крисп, которая уже привыкла отдыхать, сложив крылья, она прикрепила к нему письмо и отправила птицу в путь. Когда она повернулась к Тео, то увидела, с каким трудом он сдерживает улыбку.              — Закончил смотреть телевизор? — спросила она.              — Никогда.              — Жаль, я сейчас буду там убирать.              Она принесла из комнаты стопку газет и наложила чары, чтобы страницы переворачивались каждые пять минут. Тео знал, что спорить бесполезно, и остался за столом с чтением, пока девушка, вооружившись микрофибровой тряпкой, вступила в бой с гостиной. Она начищала поверхности до блеска, сметала пыль, пылесосила ковры, выманивала кота из укрытия и при этом нетерпеливо поглядывала на окно, ожидая отчетливого стука клюва по стеклу.              Он не прозвучал, пока она наконец не села с миской овсянки, на которую Тео немедленно скривился от отвращения. Она чуть не поперхнулась, когда услышала долгожданный стук. Бросив овсянку, Гермиона кинулась к окну, разрывая конверт на ходу. Тео перегнулся через неё, и она даже не возражала, когда он задел её плечом.              Грейнджер,       Не то чтобы мне нужно было оправдываться, но бутылка, о которой идёт речь, была виски, а не пиво. Мне не четырнадцать лет, с пивом я справляюсь. И да, если тебе интересно… я действительно пропустил обед.       Ты права, что это не тот ответ, который я хотел услышать, и всё же, отчасти он именно тот. Конечно, я тебе не верю, это за гранью абсурда. Однако должен признать, есть что-то извращённо утешительное в мысли о том, что он где-то витает и рассказывает людям о моих бурных ночах за шашечной доской.       Он говорил тебе что-нибудь ещё?

Д. Малфой

             — Ответь, — сказал Тео, уже рванув к перу и чернилам, будто мог схватить их сам.              — Отвечу, — уселась она за стол. — После того как поем.              Он наблюдал, как Гермиона почти десять минут безвкусно глотала остывшую овсянку, прежде чем она всё же избавила его от мучений.                     Малфой,       Я вполне осознаю, что тебе давно не четырнадцать, иначе ты обращался бы в письмах ко мне совсем по-другому, и у нас были бы куда более серьёзные проблемы.       Я постараюсь не осуждать тебя, но должна отметить, что ты плохо обращаешься с алкоголем. Если уж берёшься за крепкий алкоголь, рядом обязательно должны быть сырные чипсы в приличном количестве, чтобы впитать излишки. Иначе рискуешь оказаться в ситуации, когда пишешь письма врагу, появившемуся на твоей кухне по воле крайне надоедливого призрака.       Он рассказывает мне многое… вообще не замолкает, если честно. А я бы очень хотела, чтобы замолк.       На днях (пока я, между прочим, пыталась спокойно принять душ) он поведал, что сломал лодыжку, когда спрыгнул с вишнёвого дерева в саду твоего поместья. Сказал, что один из твоих домовых эльфов потом неделями звал его “Адским отродьем”. Он не производит впечатления, достойного такого прозвища, так что я могу только предположить, что это была наглая ложь.

Г. Грейнджер

                    — Это было не враньё, — фыркнул Тео, пока она прикрепляла письмо к Криспу, который наблюдал за процессом с раздражённым блеском в бусинках-глазах.              — Извини, — пробормотала она, угостив сову лакомством перед вылетом, и обернулась к Тео. — Полагаю, я скоро узнаю.              Он скрестил руки.               — И что теперь?              — Теперь я мою ванную.              — Лучше уж умереть.              — В таком случае у меня для тебя хорошие новости, — сказала девушка, доставая из-под раковины бутылку отбеливателя.              — Полагаю, ты и для ванной тоже не будешь использовать магию?              — Так гигиеничнее.              Тео поморщился, когда она закинула на плечо пару жёлтых резиновых перчаток.              — Не могу с этим согласиться.              Ванная и без того была безупречно чистой, но это её не остановило. Гермиона драила стены, пол и швы, вычищала унитаз отбеливателем и скребла слив жёсткой щёткой, протирала стеклянные панели душа и зеркала, щедро лила «Мистера Мускула» в трубы. К тому моменту, как она закончила, волоски в её носу будто подпалились от химического запаха, а Тео уже начинал откровенно скучать, а значит, он был менее склонен сохранять спокойствие.              — Переверни, — сказал он, указывая на рулон туалетной бумаги.              — Сколько можно спорить об этом? — вздохнула она, пытаясь стащить с себя перчатки.              — Столько, сколько потребуется, чтобы ты наконец образумилась.              — Это просто туалетная бумага, неважно, в какую сторону…              — Ещё как важно, не будь нелепой, это непрактично…              — Так быстрее и удобнее отрывать, и Живоглот не царапает…              — Тсс, — перебил он, резко подняв руку и повернув голову к двери. — Ты это слышала?              Гермиона перестала возиться с перчатками и напряглась, прислушиваясь — до её ушей донёсся знакомый стук по деревянным панелям. Встретившись с восторженным взглядом Тео, она сорвала перчатки и швырнула их в сторону, прежде чем они бросились вниз по лестнице, чтобы забрать письмо. Тео чуть ли не забрался ей на спину, чтобы лучше рассмотреть его.              Грейнджер,       Это полный пиздец.       Это не ложь.                     — Я же говорил.              — Заткнись.                     Нам было по десять лет, я бросил его куртку на ветку, а он забрался за ней. Пимми до сих пор так его называет, даже сейчас.       Я не понимаю. Откуда ты это знаешь?

Д. Малфой

             Тео мог бы сидеть у неё на коленях, пока она писала ответ.              Малфой,       Мой ответ на этот вопрос всегда будет один. Мне сказал Тео. Прости. Я тоже этого не понимаю.       Сначала я думала, что сошла с ума, может, это отсроченная реакция на войну. Иногда я всё ещё так думаю, но иногда мне кажется, что это всё может быть реальным.       Скажи мне, если нужно перестать отвечать, если это причиняет тебе боль. Я не хотела этого.

Г. Грейнджер

             Крисп был просто смертельно раздражён, когда она снова прикрепила письмо к его ноге, щипая пальцы с настоящей яростью, прежде чем неохотно вылететь в окно. Никого из них не удивило, что сова вернулась только на следующий день.              После того как Гермиона услышала, как Джинни ушла на утреннюю тренировку, она перестала мыть каждую доступную поверхность и сосредоточилась на их внушительной коллекции книг; вытаскивая их все с полок и сортируя по алфавиту.              — Разве нам не стоит просматривать газеты? — спросил Тео, когда она вслух размышляла о порядке книг по дате публикации.              — Скоро, — сказала она рассеянно, слишком погружённая в задачу. — Мне просто нужно… время подумать о кое-чём другом.              Когда Крисп наконец постучал клювом по окну, Тео вскочил с дивана так быстро, что девушка почувствовала фантомную боль от удара хлыстом. Она взяла письмо, заметив, что перья совы, похоже, были очищены, и открыла конверт.              Грейнджер,       Больно, но не останавливайся.       Ты говоришь, что он всегда рядом с тобой?       Всё время?       Я так и знал, что он извращенец.

Д. Малфой

             Тео рассмеялся, но в его смехе не было и тени веселья. Она улыбнулась ему так тепло, как только могла, а затем подошла к пергаменту, который был готов и ждал её со вчерашнего дня.              Малфой,       Он может выходить из комнаты, но далеко уйти не способен. Хотя, если честно, Тео сам выбирает быть рядом… слишком рядом. Раньше я пыталась его избегать, но теперь не вижу смысла. Он может быть внимательным (если захочет), а моя занавеска для душа даёт хоть какую-то иллюзию приличия. К сожалению, она не заглушает его непрекращающийся поток слов.       Я ненавижу это. Знаю, тебе, вероятно, трудно читать такое, ведь ты бы, наверное, отдал всё, чтобы оказаться на моём месте… но я ненавижу это.       Я не испытываю к нему ненависти, не то чтобы совсем, этот паразит мне даже чем-то понравился. Я ходила в твоё поместье и позволила твоим огромным воротам покричать на меня (надо признать, было жутковато) ради него, так что, он мне вполне нравится… в какой-то степени. Но визит оказался бесполезным, ведь сейчас мы знаем ровно столько же, сколько и две недели назад. Похоже, мне придётся привыкнуть к его присутствию.

Г. Грейнджер

             Ответ Малфоя пришёл только после полуночи, и Тео был слишком поглощён документалкой о крестовых походах, чтобы заметить. Гермиона воспользовалась возможностью и вскрыла письмо в одиночестве, опасаясь, что её честность побудит его к ответной честности.              Грейнджер,       Я скучаю по нему.       Хотел бы, чтобы это был я, а не ты.       Это несправедливо.

Д. Малфой

      Её желудок сжался от чужого горя, столь ощутимого в сильном нажиме пера, в нехарактерных потёках чернил. Она уже знала это чувство — то самое, холодное и ужасное, когда мир решил, что Гарри мёртв. Никогда прежде и никогда после она не ощущала такой пустоты, словно всё, ради чего она жила, боролась, жертвовала, любила,  вдруг потеряло смысл. Этот ужас оставил следы, пусть и мимолётные,  и теперь девушка видела их столь же отчётливо в признании Малфоя.              Тихо, не давая Тео заметить, она написала ответ.                     Малфой,       Я тоже хотела бы, чтобы это был ты.

Г. Грейнджер

             На следующий день после обеда Джинни уехала на трёхдневные тренировочные сборы, и Гермиона не смогла проводить её; напряжение между ними всё ещё висело в воздухе, рассеявшись лишь с резким звуком огненного камина. Чемодан исчез с места у двери — ничего необычного, и всё же его отсутствие ощущалось сильнее, чем обычно. В животе закрутились колики при мысли обо всём, что она хотела сказать подруге, если бы только знала, как это сделать.              Им придётся обсудить это после возвращения Джинни — неизбежно, а ближайшие три дня дадут Гермионе время обдумать подход. Ей нужно будет доказать, что она активный участник этой второй жизни, которую ей подарили, а не просто пассажир.              Гермиона остановилась у двери, её глаза задержались на новом письме, аккуратно положенном на приставной столик, на его формальном и постепенно становящемся знакомым почерке. Тео остановился по пути к телевизору, чтобы посмотреть, что привлекло её внимание, и лицо его просветлело, когда он заметил конверт.              — Ещё одно? Дай-ка посмотреть…              Она кинулась к письму и, повернувшись спиной, с жадностью разорвала конверт, пряча его от взгляда Тео.              Грейнджер,       Прошу прощения, я выпил немного, когда писал своё предыдущее письмо.       Многое изменилось с тех пор, как он умер, и я до сих пор не уверен, что верю хоть единому твоему слову... мне сложно это осознать. Но если ты говоришь правду, то для тебя это должно быть ещё более странным.       Мне жаль, что ты не получила ответы, которых искала. Скажи ещё раз, что именно ты надеялась узнать?       Я постараюсь не срываться и не посылать тебе сову лишний раз, когда расстроюсь, но не могу обещать. В конце концов, я всего лишь человек.

Д. Малфой

                    — Какое предыдущее письмо? — спросил Тео, сунув лицо сквозь её поднятый локоть.              — Не делай так! — взвизгнула она, отпрыгнув от него.              — Ты собираешься ответить?              — Сначала я заварю чай.              — Что ты собираешься ему написать?              Гермиона пожала плечами, поворачиваясь к кухне.              — Правду.              Тео почти запрыгал рядом с ней.              — А это хорошая идея?              — У тебя есть вариант получше? — спросила она, приподняв бровь. Тео почти комично нахмурился, и девушка утвердительно кивнула. — Я так и думала.              С чашкой свежезаваренного чая в кружке с изображением Гарпий, она приступила к написанию ответа.                     Малфой,       Я понимаю.       Хотела бы я знать, как объяснить это тебе, но, честно говоря, я считаю это столь же невероятным, как и ты. Я думала, что знаю, как действуют призраки, а он тут… нарушает все правила.       Пытаясь отвлечь его неуёмную энергию, я разрешила ему посмотреть слишком много маггловских фильмов. Он убедил себя, что застрял здесь со мной (хотя я бы сказала, что это я застряла с ним) из-за того, что у него есть ''неразрешённые дела''.       Я читала отчёты о том, что произошло, но Тео твёрдо уверен, что он не принимал яд добровольно. Он почти не помнит своей смерти, но, если мы сможем восстановить события того дня, возможно, правда освободит нас обоих от… чего бы это ни было.       Я постараюсь не реагировать, если ты пришлёшь мне грустное письмо в ответ, но обещать не могу.

Г. Грейнджер

                   Часы проходили, а Тео нетерпеливо ждал у окна на втором этаже, пока Гермиона забиралась на чердак и продолжала уборку. Она складывала старые школьные мантии и курсовые работы в коробки — большая часть вещей принадлежала ей самой. Родители Джинни могли хранить свидетельства её детства у себя дома, а вот родители Гермионы — нет. Она отогнала эту мысль в сторону и продолжала складывать, штабелировать, перекладывать.              Когда девушка подняла свою медаль Ордена Мерлина, не смогла не сдержаться; провела кончиками пальцев по гравировкам, вспоминая, как нелепо было стоять на сцене перед аудиторией сверстников и принимать её. Единственным утешением было твёрдое, уверенное присутствие её самых дорогих друзей: Гарри стоял справа, Рон слева, а их плечи были так близко к её, что они поддерживали друг друга. Гордости за саму медаль она не испытывала, но гордость за то, что была там с ними, была безмерной.              Она скучала по их голосам, по их смеху, по невыносимому способу, которым Рон закатывал глаза. Скучала по ощущению, что она часть чего-то большего, чем она сама, скучала по их присутствию, скучала по ним. В глубине души Гермиона знала, что они не колеблясь простят её за ошибки, за девять месяцев молчания, но сначала ей нужно было искупить себя. Нельзя было приходить к ним сломленной и потерянной. Не тогда, когда её собственное «я» ускользает, как песок сквозь пальцы.              — Гермиона? — крикнул Тео снизу, выводя её из раздумий.              Она проглотила комок в горле и ответила:              — Да?              — Письмо.              Она вздохнула, положила медаль обратно в коробку и спустилась с чердака, чтобы встретить ворчливую сову.                     Грейнджер,       Скажи мне что-нибудь, что знает только он.

Д. Малфой

      Она посмотрела на Тео и увидела, что он уже ухмыляется с дьявольским удовольствием.              — Есть что?              — Да, черт возьми, есть.              Малфой,       Он сказал, что в семь лет ты мочился в постель и плакал, когда он рассказал об этом твоей маме.       В семь лет уже поздно для таких происшествий, не так ли?

Г. Грейнджер

             Его ответ пришёл только поздно вечером, когда Гермиона пыталась приготовить жаркое на сковороде. Плечи Тео уже дрожали от смеха, ещё до того, как она открыла письмо. Его руки быстро стучали по бедрам, и девушка не могла отрицать предвкушение, которое поднималось в груди.              Грейнджер,       Этому ублюдку повезло, что он уже мёртв.       Чёрт.       Я мог бы тебе поверить.       Я не могу верить тебе.       Не знаю.       Не хотела бы ты встретиться со мной? В общественном месте, не в Мэноре. Так нам будет проще поговорить.

Д. Малфой

             Она протянула письмо Тео, который сиял улыбкой достаточно яркой, чтобы запитать солнечную станцию, и вырвала чернильницу из-под лап Живоглота.              Малфой,       Скажи, когда и где.       

Г. Грейнджер