Глава 11.

      Коридоры уже не казались такими внушительными теперь, когда Гермиона примерно знала, чего ожидать. Цветочные композиции больше не ошеломляли, мягкий ковер под ногами не заставлял замедлять шаг, а картины на стенах вызывали не тревогу, а странное чувство узнавания. Она слушала Люциуса лишь вполуха, пока тот болтал о том, как хорошо научился пользоваться чайником, Гермиона предпочла не сообщать ему, что это, пожалуй, самый простой прибор из всех возможных.              Тео, напротив, сиял от удовольствия, его улыбка сверкала, глаза блестели. Только в такие моменты, когда он выглядел по-настоящему живым, девушка осознавала, насколько обычно Тео бывает сдержан — без этих морщинок у глаз, что появлялись, когда он смотрел на Люциуса с явной, почти осязаемой теплотой.              — Он ведь раньше даже не размешивал чай сам, — сказал Тео, слегка покачав головой.              Гермиона прикусила язык, чтобы не перечислить другие вещи, которые Люциус делал раньше — например, подбрасывал крестражи в котлы маленьких девочек или присягал на верность волшебникам, устраивающим геноцид. Всё труднее было связать того человека из её памяти с этим. Тем, кто сейчас шёл впереди, улыбаясь через плечо, рассказывая о своём опыте обращения с маггловской бытовой техникой, собираясь приготовить ей чашку чая, будто ничего не могло сделать его счастливее, чем угостить её, пусть даже она магглорождённая. Это было нелогично. Хотя, кажется, теперь ничто не имело смысла.              Когда они вошли на кухню, там кипела работа — целая армия эльфов занимала каждую поверхность, усердно трудясь над, судя по всему, настоящим пиршеством. Гермиона задумалась, разрешены ли теперь званые ужины в этом поместье.              — Пимми, — прошептал Тео, голос чуть дрогнул.              — Хозяин! — К ним бросилась маленькая эльфийка, в которой она узнала Пимми. Её маленькие ручки теребили передник. — Мы готовим веллингтон!              — О, — отозвался Люциус неожиданно тепло, — как замечательно.              — Хозяину что-нибудь нужно?              — Я хотел показать нашей гостье чайник. — Он указал на Гермиону, и та нервно махнула рукой.              Из-за раковины донёсся неприкрытый фыркающий звук отвращения, а из дальнего угла кто-то проворчал:              — Это проклятая штуковина…              — Полагаю, мы только мешаем, — спокойно произнёс Люциус. — Мисс Грейнджер, как насчёт подождать в саду?              Это было по-настоящему тревожно, видеть, каким вежливым он стал. И не только с ней. В памяти громко прозвучал глухой удар его трости по Добби — так же ясно, как в тот день, когда она впервые это услышала. Гермиона помнила, как этот мужчина стоял над ним, как проклинал, как презирал, словно эльф, который позже спасёт их жизни, был не больше, чем грязь под его ботинком. Он смотрел на неё так же, даже когда ей было всего двенадцать, а в её взгляде было только любопытство. И теперь она не знала, что делать с этим новым Люциусом, который уступал место своим эльфам, а те, в свою очередь, выглядели искренне счастливыми. Не знала, как сказать «нет», что не хочет пить с ним чай, тем более в саду этого проклятого поместья. Но и «да» сказать она не могла… потому что хотела наблюдать за ним столько, сколько он позволит, чтобы понять, насколько крепко держится эта новая маска, или, может, она уже стала частью его кожи.              В конце концов, Гермиона просто кивнула.              — Пимми принесёт вам чайник, — сказала эльфийка, уже возвращаясь к рабочему столу.              — Отлично, — ответил Люциус. — Передай Драко, что у него гостья, когда он освободится.              После быстрого подтверждения Люциус направился к выходу, явно ожидая, что она последует за ним. Но Гермиона задержалась, наблюдала за эльфами с живым интересом, ища хоть малейший признак страха. Не находила ни одного, наоборот, все выглядели довольными, без ожогов, без синяков. Когда Пимми взглянула на неё снизу вверх с любопытством, Гермиона наконец пошла следом.              Тео сиял, когда она догнала Люциуса. В его глазах плясало волнение, обычно свойственное матчам по квиддичу или поездкам в тематические парки.              — Сады — моё любимое место в Мэноре. Когда мы были детьми, Драко и я соревновались, кто подберётся ближе к павлинам и покормит их…              — Павлинам? — переспросила она.              Люциус повернул голову:              — Хм?              Гермиона прочистила горло, стараясь не поморщиться от своей оплошности.              — Я помню, у вас есть… павлины.              — Ах, когда-то были, — сказал он. Гермиона подумала, что Люциус не станет продолжать, и не была уверена, стоит ли расспрашивать. Ей не нравилось, что она хотела узнать больше. Однако Люциус, кажется, заметил её нарочитое молчание и продолжил — за что она, к своему раздражению, тоже была благодарна. — Нашему прежнему гостю они не понравились, так что он велел их зажарить.              Кровь в жилах словно стала густой и тяжёлой.              — Так вы его теперь так называете?              — Простите, — вздохнул он, опустив голову. — Я не был уверен, насколько вам будет комфортно, если я упомяну его.              Его.              Словно он был человеком, а не живым воплощением заразы. Он осквернил всё, к чему прикасался: замок, коридоры этого поместья, душу её самого дорогого друга. Гниль, что он оставил после себя, никогда не исчезнет полностью; она будет тлеть, как обугленные следы в основании их жизней, как её кровь на дощатых полах гостиной.              Хотя не только её, правда? Эти стены пропитаны кровью чистокровных, магглорождённых и полукровок. От самой мысли по коже пробежала дрожь.              — Мне не по себе от слова «гость», — призналась она.              — Постараюсь выражаться откровеннее, — ответил он мягко, словно её комфорт имел значение.              Гермиона расправила плечи, ободряясь расслабленным выражением Тео, и прямо спросила:              — Значит, Волдеморт убил ваших павлинов?              Люциус резко вздрогнул, и это зрелище доставило ей огромное удовольствие. Оно напомнило ей, что она сильна и храбра. Она произносила это имя, будучи подростком, за которым охотились, и произнесёт его снова, став свободной взрослой женщиной. Давненько оно не вызывало в ней страха, но, похоже, Люциус не мог сказать того же.              — Он не слишком ценил всё красивое и утончённое, — объяснил тот, ведя их прочь от поместья, к раскинувшимся садам.              — А вы цените?              — Разумеется, — ответил Люциус гладко, вновь обретая самообладание. — Вы ведь встречали мою жену?              Он был хорошо натренирован в искусстве очаровывать, и она не могла устоять перед ним, хотя ей и приходилось бороться с желанием поджать губы. Гермиона действительно встречала Нарциссу, но лишь мельком: на платформе Кингс-Кросс, на улицах Косого переулка, видела её силуэт с крыш Лютного переулка или с пола гостиной, где сама кричала и умоляла… Люциус говорил правду, даже поворот головы Нарциссы был исполнен грации.              Она последовала за ним в сады, где он начал указывать на цветочные клумбы и объяснять язык каждого растения. Амариллис — гордость. Колокольчики — смирение. Лилии — богатство. Гвоздики — материнская любовь. Такие же, но розовые — благодарность. Он сглотнул, прежде чем указать на маки и прошептать:              — Утешение.              Всё это было довольно увлекательно, Гермиона не могла этого отрицать, но Люциус, приняв её молчание за скуку, выпрямился и принялся стряхивать несуществующую пылинку с мантии.              — Как продвигается ваша работа?              Шаги Гермионы замедлились. Она задумалась, знает ли он, рассказал ли Малфой, что её работа вовсе не продвигается. Не из тех, кто отступает, девушка решила рискнуть:              — Ничего нового. Я взяла паузу в своих обычных обязанностях, чтобы сосредоточиться на новом проекте.              Не совсем ложь, по крайней мере.              — И этот проект связан с вашими делами с Драко?              — Боюсь, не могу сказать, — ответила она как можно любезнее, демонстративно проигнорировав насмешку Тео.              — Я так и подумал, — усмехнулся Люциус, бросив взгляд на Мэнор. — Приятно, что он снова дома, хотя, признаться, хотелось бы, чтобы причины были другими.              Теперь замер Тео, остановившись чуть позади. Гермиона замедлилась, чтобы не уходить далеко, и спросила:              — Да?              — Вы знали Теодора Нотта? Кажется, вы учились вместе.              — Я… да, помню его.              Улыбка Люциуса стала хрупкой, как тонкое стекло.              — Тогда вы, должно быть, слышали, что он недавно умер.              Что-то резко сжало грудь, заставив её остановиться. Неброско сцепив руки за спиной, она подала знак Тео догнать их. Это сработало, не прошло и минуты, как он оказался рядом с ней, выглядя так, будто стоял на краю довольно крутой пропасти. Люциус, приняв её напряжение за шок, ободряюще улыбнулся.              — Я не слишком хорошо его знала, — добавила она.              — Это была настоящая трагедия, потерять его в столь юном возрасте. Он был лучшим другом Драко, и они много времени проводили здесь, когда были совсем мальчишками. — Люциус опустил глаза, и она увидела напряжение в его плечах так же ясно, как услышала нежность в его голосе. — Он был… очень любим.              — Мне жаль.              — Мне тоже, — кивнул Люциус. — Думаю, ему бы понравился чайник.              Гермиона с трудом сдержала смешок, ведь Тео действительно любил чайник, она это знала. Но когда девушка повернула голову, чтобы взглянуть на него, смех застрял в горле и едва не перерос в судорожный вздох. Он выглядел так, будто ему было трудно дышать: брови сведены, плечи ссутулены — как бывало, когда между ними была слишком большая дистанция. Тео казался на грани слёз, и Гермиона вдруг задумалась, способен ли он вообще плакать. Не зная, как иначе помочь, она слегка наклонилась к нему, позволив локтю пройти сквозь дюйм его тела — этого оказалось достаточно, чтобы он словно очнулся и снова зашагал вперёд.              В конце концов они дошли до небольшой площадки среди клумб и нашли там чайник, уже ожидавший их, согретый чарами для поддержания температуры. Всё происходило неловко, Люциус налил чай, спросил, сколько молока она предпочитает, и передал ей чашку, пока они ещё стояли. Ни один из них не знал, как себя вести, а Гермиона не спешила разрядить напряжение. После секунд раздумья Люциус сел первым, пригласив её занять стул напротив. Она бросила взгляд на Тео в поисках поддержки, но тот лишь пожал плечами. Когда она всё же села, рука Люциуса заметно дрожала, чашка и блюдце постукивали друг о друга, и ей пришлось подавить желание вскочить и убежать.              Он сглотнул, прежде чем заговорить:              — Я должен выразить сожаление о своих поступках во время войны… и до неё.              — Думаю, нам не стоит… — начала она.              — Нет, стоит, — перебил Люциус, осторожно поставив чашку и ослабив ворот мантии. Гермиона почувствовала, как побелели костяшки её пальцев, сжимавшие ручку чашки. — Эти последние годы — Азкабан, программа реабилитации — стали для меня откровением. И я сожалею, мисс Грейнджер, искренне сожалею.              Она не могла ответить. Горло пересохло, как пустыня. Его извинения ничего не значили. Невозможно вернуть то, что он сделал — не только ей, но и Гарри, Джинни, Артуру, Сириусу, собственному сыну. Невозможно вернуть то, что он у них отнял, изгнать кошмары, что он породил, смыть следы, что оставил. Даже если бы Гермиона захотела принять его извинения — а она не хотела, — это было бы не её право. То, что Люциус совершил, превосходило всё, что сделал кто-либо из них, затмевая его раскаяние.              — Я не могу простить вас, — произнесла она глухо.              Он опустил голову.              — Этого следовало ожидать.              — Но я… — Её взгляд зацепился за его всё ещё дрожащие руки, за движущийся кадык, за землю, налипшую на край мантии, за цветы вокруг, за судорожный вдох Тео рядом, и слова сорвались сами собой: — Но, кажется, я вам верю.              Люциус моргнул.              — Это… менее ожидаемо.              Они снова замолчали, сосредоточившись на чае, который потягивали, стараясь не смотреть друг другу в глаза. Несмотря на хорошую погоду, атмосфера была напряжённой, и с каждой минутой, пока Малфой-младший не появлялся из поместья, плечи Гермионы всё сильнее поднимались к ушам.              — Наверное, они уже почти закончили, — заметил Люциус, уловив её нетерпение. — Не хотите прогуляться? Недалеко.              — Хорошо, — ответила она, радуясь возможности заняться чем-то, что не напоминало допрос.              Он повёл её через оранжереи, рассказывая о множестве волшебных цветов и трав. Вьющиеся растения тянулись к ней, касаясь брюк, пока она проходила мимо. Когда они вышли из теплиц и оказались среди густых кустов, Тео выглядел гораздо спокойнее, его голова была запрокинута к небу, глаза закрыты, словно он наслаждался свежим воздухом. Гермиона задумалась, ощущает ли он прохладный ветер в волосах, чувствует ли аромат цветов вокруг или просто делает вид, будто помнит, как это было.              Они продолжили прогулку, Люциус говорил почти без умолку, Гермиона слушала, а Тео шёл между ними, словно невидимый посредник. Когда они миновали очередную клумбу, Гермиона не смогла сдержать восторженный вздох:              — У вас нарциссы! — воскликнула она, наклоняясь к цветам.              — Да, — кивнул он.              — Это мои любимые цветы.              — Вот как? — спросил мужчина, и её ответная улыбка получилась на удивление искренней. Через секунду он улыбнулся в ответ. — Знаете, что они символизируют?              — Нет.              — Надежду. Новое начало. Перерождение.              Ей потребовалось немалое усилие, чтобы не обернуться к Тео, и она моргнула, прогоняя жжение в глазах. Перерождение, ну конечно. У неё закружилась голова, когда она вспомнила те смутные минуты на полу своей гостиной много месяцев назад и задумалась, как же ей удалось умереть с таким количеством бессмысленных сожалений, а проснуться с ещё большим их количеством. Её возрождение не было перерождением феникса; она вовсе не стряхнула пепел — она позволила ему душить себя. Было бы слишком просто свернуться калачиком здесь, среди цветов, и выплакаться из-за всего этого: из-за своих друзей, родителей, себя, из-за Тео, но гордость не позволила ей этого сделать.              — Значит, не Святой Давид? — попыталась пошутить Гермиона, чтобы хоть как-то сменить тему.              Люциус вопросительно поднял бровь:       — Кто это?              — Святой покровитель Уэльса.              — Расскажите мне подробнее по дороге.              И Гермиона рассказала. Всё, что могла вспомнить о тех днях, когда она слушала, как отец читает вслух книги по истории, и случайно проговорилась, что именно он научил её всему этому. Облегчение захлестнуло её, как солнечные лучи, когда Люциус больше не стал расспрашивать о её родителях. Может быть, он уже знал ответы, может быть, чувствовал исходящее от неё чувство вины, может быть, ему когда-то приказали найти их, и он обнаружил, что дом, в котором она выросла, пуст.              Пока Люциус вёл их сквозь заросли кустов, её взгляд зацепился за необычный цветок, который она не узнала. Его белые лепестки были вывернуты наружу и свисали, как капли, а красные концы, словно обмакнутые в чернила, переходили в пурпурный, как синяк.              — А это что за цветок? — спросила Гермиона, и Люциус наклонился, чтобы взглянуть.              — Понятия не имею, как он называется, — усмехнулся он. — На самом деле это территория моей жены. Я её ученик.              — Думаю, у вас теперь достаточно времени, чтобы научиться, — заметила Гермиона.              Тео метнул в неё предостерегающий взгляд, и она поняла, что слова могли прозвучать жёстко, возможно, но ей было всё равно. Люциус, впрочем, не обиделся, согласно кивнул, ничуть не смущённый.              — Я больше ничем не занят.              Люциус подвёл её к стене, увитой розами, объяснив, что это нынешний проект Нарциссы — розы она любила больше любых других цветов в саду. Когда они шли вдоль ряда, его лицо потемнело.              — Как досадно, — пробормотал он, указывая в центр куста.              Среди ярких бутонов притаилась гроздь увядших роз, уже начавших гнить. Люциус осторожно наклонился и сорвал одну, держа её перед собой.              — Эти я выращивал для Драко, — добавил он.              Гермиона фыркнула:              — Он любит розы?              — Нет, но его невесте они по душе. А мужчине важно приносить своей даме цветы, вы так не считаете?              Сердце забилось так сильно, будто собиралось проломить рёбра. Он ведь не упоминал о помолвке… Конечно, нет. С чего бы? Не раздумывая, девушка повернулась к Тео. Его глаза были так же широко раскрыты, как, наверное, и её собственные.              — Что за чёрт… — выдохнул Тео.              Гермиона выдавила дрожащим голосом вопрос:              — Его… невесте?              Люциус оторвал взгляд от увядшей розы в своей руке и уронил её на клумбу у своих ног, прежде чем сорвать другую.              — Пока ещё нет, но брачный контракт будет вот-вот подписан. Переговоры обычно не бывают такими детальными, но мать Астории чрезвычайно требовательна. Впрочем, как и мать Драко.              Тео действительно отшатнулся, издав сдавленный звук, а затем повернулся и упёрся руками в колени. В животе Гермионы всё перевернулось, подступило липкое чувство ужаса, и она подумала, достаточно ли сильно он чувствует, чтобы передать это ей.              — Астория Гринграсс? — спросила она.              — Вы тоже знали мисс Гринграсс в школе?              — Скорее, слышала о ней. Она была младше…              — А! — Люциус вытащил ещё одну мёртвую розу и молча протянул ей. Не зная, что делать, Гермиона приняла цветок, наблюдая, как он продолжает перебирать куст. — Осторожнее, мисс Грейнджер. Стебель хрупкий, но шипы по-прежнему остры.              — Ах да… — пробормотала она.              — Брак будет заключён по договорённости, как это принято, — продолжал он спокойно, — И я не могу отрицать выгоды союза с семьёй Гринграсс, особенно с учётом амбиций Драко. Но подобные браки порой бывают удачными, — добавил он, глядя на кольцо на своей левой руке, и уголки его глаз сморщились от тёплой улыбки. — По себе знаю.              Тео уже опустился на землю, голова скрылась между коленями, и Гермиона чувствовала себя совершенно потерянной. В голове роились тысячи вопросов — некоторые к Люциусу, большинство к Тео, — но ни один нельзя было задать сейчас.              — Пожалуй, да, — только и смогла пробормотать она.              — Думаю, они составят прекрасную пару, — продолжил он, протягивая ей ещё один увядший цветок. Девушка сжала их чуть сильнее, чем следовало, чувствуя, как шипы царапают подушечку большого пальца. Люциус не заметил, он был слишком занят, освобождая новые стебли. — Они особенно сблизились после потери Теодора.              — О? — Её спина напряглась. — Астория и Тео были…?              — Да, встречались какое-то время. Детская влюблённость, если можно так выразиться. Всё было очень мило. Она была так же опустошена потерей, как и Драко, а горе способно сближать людей.              Мысли Гермионы сосредоточились на Малфое. Она хотела знать, что он думает обо всём этом: о браке по расчёту, о том, не слишком ли рано он женится после смерти Тео, испытывает ли он какие-то настоящие чувства к Астории, чувствует ли вину. Что Малфой подумал, когда Гермиона сказала ему, что Тео здесь, что он видит и слышит всё? Собирался ли он вообще когда-нибудь рассказать об этом?              — Понятия не имею, что я делаю не так с этими цветами, — пробормотал Люциус, качая головой над мёртвыми бутонами.              Она почти не слышала его. Тео и Астория всё ещё были вместе, когда он умер? Очевидно, чувства у него к ней остались, судя по тому, как он сидел, согнувшись, дыша прерывисто и тяжело. У Гермионы скрутило живот от тяжести. Она хотела лишь одного — остаться с ним наедине, чтобы спросить…              Внезапный хлопок разорвал воздух и между ними появился Малфой.       — Ах! — вскрикнула она, резко подпрыгнув, когда шип проткнул кожу на её большом пальце, и тут же выступили алые капли.              Зашипев, она поднесла палец к лицу и прищурилась, глядя на шип, все ещё торчавший из её кожи. Кровь текла сильнее, чем можно было ожидать от такой мелочи — тёплая струйка скатилась по ладони. Малфой тоже уставился на неё, а потом, к её полному изумлению, протянул руку, обхватил её запястье и потянул к себе. Другой рукой он быстро выдернул шип и, не раздумывая, отбросил его в сторону, после чего наклонился и прижал губы к её ранке.              У неё внутри всё перевернулось. Глаза расширились до невозможности, когда Гермиона увидела, как он языком стирает следы крови. Тело отказалось повиноваться — мышцы словно забыли, как двигаться. Малфой выпрямился, вытащил палочку и направил её на палец девушки, пробормотав заклинание, от которого её кожа за несколько секунд восстановилась. Драко Малфой, тот самый, кто ненавидел её кровь, кто избегал даже рукопожатия, осознал, что сделал, ровно в тот же миг, что и она.              Гермиона встретилась взглядом с его серебристыми глазами, беззвучно раскрыв рот от изумления, и увидела, как напрягаются все мышцы его тела. Он отпустил её запястье, словно обжёгшись, и сделал широкий шаг назад, потирая ладонью грудь, будто хотел стереть с неё её тепло. Малфой всегда был бледен, с самого первого дня их знакомства, но сейчас его лицо побелело пуще мела.              — Прости, — выдохнул он быстро. — Я не должен был…              — Всё в порядке, — перебила она, хотя, вероятно, это было не так.              Мир словно сошёл с оси; всё вокруг плыло. Гермиона чувствовала растерянность, жар, лёгкое оскорбление, и не могла выразить ни одного из этих чувств. Только когда она посмотрела через плечо Малфоя и увидела, что Люциус наблюдает за ними с явным дискомфортом, её сознание наконец вернулось. Гермиона отступила, бросив взгляд на Тео, который уже стоял на ногах, глядя на Малфоя с растерянностью и тихой яростью.              — Пойдём внутрь? — хрипло предложил Малфой. — Мы можем поговорить у меня в кабинете.              — Да, да, конечно… да, — кивнула она, обращаясь к Люциусу. — Спасибо за чай… и за экскурсию.              Его ответная улыбка вышла натянутой, и Гермиона не могла больше выносить этот взгляд. Она наклонилась и бросила мёртвые розы в кучу к остальным, после чего поспешила за Малфоем. Тео двинулся следом, молча, что было на него совсем не похоже, и впервые с момента пробуждения в больнице ей захотелось, чтобы он что-нибудь сказал.              Малфой не обернулся, чтобы убедиться, что она идёт за ним, просто шёл вперёд, уверенный, что она последует. И Гермиона следовала. Его руки были сжаты в кулаки, прежде чем он сунул их в карманы брюк, и она ощутила, как под кожей начинает разгораться злость. Именно он предал своего друга, заключив брачный контракт с Асторией. Именно он попросил её помочь найти выход из их затруднительного положения. И именно он, тот, кто схватил её за запястье, как безумец. И теперь он смеет выглядеть так, будто ему противно?              Гермионе снова показалось, что ей тринадцать, и она стоит там, сдерживая слёзы, пока он изливает на неё свою необоснованную ненависть. Девушка почувствовала себя грязной, отвратительной, как будто ей было за что стыдиться.              В ней закипела та самая кровь, которую он только что попробовал на вкус.