Глава 12.

      Малфой, казалось, едва не бежал по коридорам Мэнора, но это не имело значения, потому что адреналина в крови Гермионы было столько, что она без труда поспевала за его длинными шагами. Её взгляд почти не отрывался от его спины, и она чувствовала, как губы приподнимаются, обнажая зубы, будто готовясь оскалиться.              — Гермиона, — осторожно произнёс Тео сбоку от неё, — сделай вдох, прежде чем…              — Сюда. — Малфой остановился перед большой резной дверью, украшенной узорами, на которых она, будь не так зла, могла бы задержаться взглядом.              Он вошёл в кабинет, который был меньше, чем она ожидала от такого роскошного дома, и жестом пригласил её следом. Гермиона не стала ждать, пронеслась мимо него тяжёлыми шагами. Похоже, его ошеломило выражение её лица, и это было хорошо — наверняка оно исказилось от неукротимой ярости.              — Ты что… — начал он, но осёкся, когда она развернулась к нему.              — Что, чёрт возьми, это было?              Малфой напрягся, и его лицо стало таким же, как в тот раз на третьем курсе, когда отпечаток её ладони красовался на его щеке.              — Что?              — Вот это! — Она ткнула большим пальцем ему в лицо, как копьём. — А потом… вот это! — Она дико взмахнула той же рукой.              — Я… я сказал, что сожалею… и ты сказала…              — Нет, дело не в этом, — процедила девушка сквозь зубы, шумно выдохнула и попробовала снова. — Проблема не в этом. Проблема в том, как ты себя вёл. Будто я вся покрыта ядом.              Он поднял плечи, нахмурился.              — По-моему, ты немного драматизируешь.              — О, чёрт, — тихо присвистнул Тео.              Холод пробрал Гермиону до костей, делая их хрупкими, готовыми рассыпаться, и она сделала опрометчивый шаг вперёд.              — Драматизирую? То есть, по-твоему, облизывать чей-то палец без спроса, только потому что он укололся шипом, — это нормально?              По крайней мере, у Малфоя хватило такта смутиться. Кончики его ушей покраснели, когда он отвернулся от неё и начал расхаживать вокруг стола, чтобы между ними оказалась массивная дубовая столешница. Хотя, учитывая, насколько напряжённой стала атмосфера в этой маленькой закрытой комнате, Гермиона не удивилась бы, если бы кто-то из них этот стол перевернул.              — Что ты хотела обсудить? — спросил он ровным, выверенным тоном.              — Ты скрывал важные детали. Вы оба.              Малфой сжал переносицу, плотно зажмурился.              — Извини, но мне бы не помешал хоть крошечный кусочек контекста.              — Гойл!              Он резко открыл глаза, и её словно прибило его взглядом к месту. Упрямо подняв подбородок, девушка встретила его взгляд — не моргнула, не отступила и не позволила ему покоя, которого он ей никогда не давал.              Голос Малфоя был низким, с оттенком предупреждения:              — Что с ним?              Гермиона вскинула руки и издала сдавленный, отчаянный звук.              — Он был частью «Хвоя и Шипы». И не пытайся отрицать, я видела документы.              — Документы? — нахмурился он.              — Первоначальный план для лавки! Все вы там подписались, включая Гойла.              Малфой уже смеялся, тихо и угрожающе, медленно покачивая головой.              — Мы были детьми, Грейнджер.              — Это не значит, что он не был частью дела, — резко возразила она.              — Он участвовал в разговоре, который мы вели посреди ночи, когда были подростками, но Гойл никогда не был вовлечён напрямую.              — И ты не думаешь, что даже его косвенное участие — это то, что я должна была знать?              — Нет. С чего бы? — Он слегка наклонил голову, глядя на неё с таким жгучим вниманием, что ей захотелось содрать с себя кожу, или с него. — Ты почти ничего не рассказала.              — Твой главный конкурент, который забрал твой бизнес после смерти Тео, когда соперники исчезли, к тому же случайно оказался участником первоначальной идеи твоей лавки, и ты считаешь, что об этом не стоит упоминать?       Он вышел из-за стола, и с каждым шагом казался всё выше.              — На что ты намекаешь?              — Мне, что, по буквам сказать? — Гермиона выпрямилась.              — Да. — Его голос был чуть больше, чем рык, вибрировавший у неё в груди. — Как можно яснее.              — Я говорила тебе, что Тео не верит, будто принял яд добровольно, — пробормотала она, глядя на свои ботинки. — Если мы исходим из того, что это правда, то Гойл выглядит подозрительно, не так ли?              Её губы дрогнули на выдохе, и его взгляд на мгновение опустился на них — задержался чуть дольше, чем следовало, прежде чем вернуться к её глазам.              — И ты основываешь это на…?              — Не на многом, — признала она. — Учитывая, что вы оба явно не спешите делиться жизненно важными…              — Откуда мне было знать, о чём ты думаешь? Что ты… господи. — Малфой подошёл ближе, и ей пришлось бороться с инстинктом бежать — развернуться, вылететь из комнаты, не останавливаться до самых железных ворот. — Ты звонишь мне посреди дня, закидываешь меня полунамёками и обвинениями без объяснений…              — Ты сам сказал, что хочешь помочь.              — Да! Конечно, я хочу! Чёрт возьми, конечно хочу! — Его голос прозвучал неожиданно громко, вырвавшись наружу, словно скаковая лошадь из ворот. Этого было достаточно, чтобы она вздрогнула, но недостаточно, чтобы она сдалась. — Ты что думаешь, я не хочу знать, почему мне пришлось похоронить моего лучшего друга? Моего брата?              — Забавно, — фыркнула она, хотя совсем не хотела, но и Гермиона была на взводе, мчась вместе с ним по внутреннему кругу.              — Гермиона, хватит, — презрительно сказал Тео, и впервые за несколько месяцев она забыла, что он вообще здесь. — Ты же обещала.              Но она не смотрела на него и даже не была уверена, где он стоит. Всё, что девушка видела, — это лёгкое прищуривание Малфоя, когда он смотрел на неё, и то, как он поджал губы, когда сказал:              — Прошу прощения?              Её ноги двигались сами по себе, делая шаг к пламени, которое бушевало между ними и внутри них самих. Рот открылся без мысли, слова формировались без раздумий.              — Как ты думаешь, как бы отреагировал твой лучший друг, твой брат, на твою предстоящую помолвку?              Она ожидала, что он отпрянет, как у камина, как в кафе, но он лишь наклонился вперёд, нависая над ней с острой, режущей интенсивностью. Рука тянулась к волшебной палочке, лёгкие жаждали воздуха, но Гермиона не осмеливалась пошевелиться.              — Ты говоришь о вещах, которых не понимаешь, — тихо и твёрдо сказал Малфой.              — Прекрати, — умолял Тео, но его не слышали.              — Чего я не понимаю? — спросила она, повернувшись к нему. — Ты не видел его лица, когда твой отец сообщил нам.              Это сработало; алый цвет спал с его щёк, сменившись болезненным, почти синим оттенком при тусклом свете кабинета. Гермиона хотела протянуть руку, поймать слова, засовывая их обратно себе в рот, но было слишком поздно, и она была слишком загнана в угол, слишком разгневана, чтобы быть рациональной.              — Он здесь? — поперхнулся Малфой.              — Конечно, он здесь! Он всегда рядом!              — Пожалуйста, прекрати, — снова пытался Тео, тщетно.              — Вот почему ты хотел помочь? — Она сделала шаг вперёд, не давая ему отступить. — Чтобы снять с себя вину?              Его лицо затвердело от сознательного провокационного вызова.              — А что насчёт твоей вины?              — Моей?              — Да, — сказал он, сосредоточившись и внимательно всматриваясь в её слабые места, которые можно было бы использовать. Не пришлось искать долго, она была ими пропитана насквозь. — Видишь ли, я давал тебе больше снисхождения, чем ты мне, но ты не очень хорошая лгунья, Грейнджер. Ты бросила работу, друзей, так скажи мне, чем ты занималась последние десять месяцев?              Её голос дрожал, когда она зашептала:              — Это… не имеет значения.              — О? — Его брови поднялись. — Твоя лицемерность поражает.              — Я рассказала тебе всё, что важно для нашей текущей ситуации, в отличие от тебя…              — В отличие от меня, — эхом повторил он, скривив губы в знакомой ухмылке, которую так и не смог перерасти.              — Ты предлагал помочь, а потом не сообщил ключевых деталей, — продолжала она, не смущаясь. — Я знаю, что у тебя всегда была склонность хранить секреты, Малфой, но я думала, что на этот раз ты поймёшь необходимость…              Он быстро двинулся вперёд, нависнув над ней, прежде чем Гермиона успела среагировать.              — Неужели ты ни на секунду не задумалась о том, что я могу не захотеть обнажать глубину своего стыда перед такими, как ты?              — Такими, как я? — зашипела она, руки напряглись, понимая, что один резкий вдох приблизит их друг к другу лицом к лицу. — И какая же я?              — Чертовски раздражающая, в данный момент.       — В стеклянном доме живешь, а камнями кидаешься…              — Стоп! — крик Тео разрезал напряжение, как горячий нож, оборвав нить, которая свела их так близко, что они могли согреться в жаре собственного гнева.              Гермиона мгновенно повернулась к Тео, который наклонился вперёд, тело тряслось, а он сжимал волосы белыми костяшками пальцев. Каждая волна гнева покинула её, уступив место пустой тревоге. Она отошла от Малфоя, не объясняясь, и приблизилась к Тео.              — Ты в порядке? — спросила девушка как можно мягче.              — Нет! Чёрт, просто… — Тео отпустил голову и приложил руки к груди, растирая её, как он делал, когда они были слишком далеко друг от друга, — пожалуйста, прекратите кричать.              — Хорошо, — сказала она медленно, бросив быстрый взгляд на широко раскрытые глаза Малфоя, прежде чем полностью сосредоточиться на Тео. — Хорошо… переведи дух.              Его смех звучал болезненно.              — Мне не нужно.              — Я знаю, — присела Гермиона рядом с ним, — но всё равно сделай это.              Тишина опустилась на маленький, квадратный кабинет, пока девушка медленно дышала, позволяя Тео синхронизировать с ней дыхание. Малфой не произнёс ни слова и не пошевелился, оставаясь настороженным (и, вероятно, сильно озадаченным) у своего стола, пока она успокаивала мёртвого, невидимого друга.              Страх и тошнота внезапно закрутились у неё в животе, и Гермиона задумалась, не отражение ли это того, что чувствует Тео. Это было не в первый раз, когда она так думала, и даже не впервые за день, но сейчас это не имело значения. Всё, что имело значение, — это ровные вдохи и выдохи, наполнявшие комнату.              — Тео… — начала она.              — Это так тяжело, Гермиона, — перебил он, опуская голову. — Пожалуйста, не усложняй всё.              Нет. Тошнота была её собственной, без сомнений. Она поднималась по горлу, грозя задушить её, как когда-то на полу в её квартире. Гермиона закрыла глаза, пытаясь сдержать жжение. А что насчёт твоей вины? Вот почему она отгородилась от всех, почему не могла видеть Гарри или Рона; она была сплошным стыдом.              Девушка гордилась своей способностью учиться, впитывать каждый урок, который ей когда-либо предлагали, и всё же она здесь, неспособная, или нежелающая, учиться на своих ошибках. Этот бесконечный круговорот гнева, нетерпения и чувства вины, такого сильного чувства вины, что оно заставляло её задыхаться, давиться и беззвучно рыдать в подушку, пока Тео слушал аудиокнигу и делал вид, что ничего не замечает. Это было сокрушительно, головокружительно, и она сама это с собой сделала.              Виновна была только она сама. Гермиона ошибалась в своих попытках, спешила, невольно втянула Тео в этот ад, который сама создала, не добилась ответов и вымещала всё на других. Сила самоуничижения была жестокой.              Она поднялась на ноги, колени дрожали, и повернулась к Малфою.              — Прости.              Он моргнул, его лицо было искривлено от недоумения.              — Что?              — Прости, — повторила она, теперь яснее. — Я перешла границы. Я всё это время их нарушала и просто… — Девушка подняла глаза к потолку, пытаясь проявить честность, хоть раз. — Раньше я была лучше.              — Ты… — Малфой откашлялся, его тело обмякло от усталости. — Я тоже прошу прощения.              Краем глаза она увидела, как Тео опустился на пол, вытянув длинные ноги, и часть её тошноты ушла, оставив после себя пустоту. Сделав несколько глубоких вдохов, Гермиона медленно подошла к краю стола и оперлась на него. Малфой, казалось, разделял её усталость и присел рядом. Они не смотрели друг на друга, всё ещё осторожные в своём перемирии, но это уже было что-то — начало.              — Ты правда думаешь, что это сделал Гойл? — прошептал он.              Она пожала плечами.              — Думаю, это камень, который стоит перевернуть.              — Это так… — Малфой не смог закончить; слова застряли у него в горле, затем он поднял глаза к потолку и сглотнул. — Я очень сожалею, — он сделал паузу, — о том, что случилось с Грегом.              Гермиона не осмелилась повернуться к нему, когда спросила:              — О чём?              — О том, как я вел себя раньше, что подталкивал его поступать так же… обо всём, собственно.              Девушка медленно и осторожно опустила плечи и наклонилась к нему, но не касаясь, чтобы он не отпрянул. Когда она наконец осмелилась взглянуть на него, то увидела, как медленно поднимается и опускается его кадык.              — Иногда я думаю, что он бы и сам попал в это, даже если бы я не втянул его, — продолжил Малфой. — Если бы я не… может быть, Крэбб всё ещё был бы…              — Это не твоя вина, — быстро сказала она.              Он повернулся к ней, и глаза, которые раньше горели, теперь блестели, как озеро на закате, так искренне, так открыто. Гермиона почувствовала мурашки на своей коже.              — Не моя?              — Нет. — Она придвинулась чуть ближе. — Их отцы тоже были последователями Волдеморта, они бы в любом случае оказались втянуты.              Малфой не вздрогнул, когда она произнесла это имя, как его отец, и ей захотелось спросить, не шептал ли он его в молодости в знак неповиновения. Напряжение уходило через щели под дверью, оставляя их троих в состоянии подвешенной ясности, спокойствии, которое давало осознание того, что они взвалили на себя тяжкое бремя и разделили его. Тошнота в её горле ушла, и Гермиона глубоко вдохнула.              — Так вот что ты обо мне думаешь? — тихо спросил он.              — Ты же знаешь, что я думаю о тебе.              Весь мир знал, что Гермиона Грейнджер думает о Драко Малфое; все читали отчёты с её показаний в суде — о том, как она объясняла его поведение, как подчёркивала его ложь в ту ночь в Мэноре, как назвала его и хулиганом, и жертвой в одном предложении.              Малфой наблюдал за ней настороженно.              — Хочешь, я извинюсь? — спросил он.              — Ты уже извинялся.              — Знаю, — медленно кивнул он. — И сейчас я скажу это с тем же смыслом, что и тогда.              Как и его отец, Малфой не мог сказать ничего, что по-настоящему сняло бы боль от его детской жестокости. Но он уже не был ребёнком, он стал взрослым, который жил вне власти своих родителей, пусть и вернулся к ним, который принял наказание и воспитание одинаково, который, не задумываясь, взял её кровоточащий палец в рот, чтобы остановить кровь. Маленькая часть её всё же хотела услышать, что скажет этот новый, вроде бы более мудрый Малфой.              — Хорошо, — прошептала она.              Он глубоко вдохнул, будто готовясь. Когда их взгляды встретились, решительная открытость в его глазах приковала её к месту, заставила выпрямиться.              — Мне придётся жить со множеством ошибок, Грейнджер, — сказал он.— Но то, что я говорил и делал тебе, — одни из самых ужасных. Я мог бы привести тысячу оправданий, но правда в том, что я был высокомерным мерзавцем и больше всего на свете хотел быть лучше тебя. Единственный ад, который может быть хуже Азкабана, — это тот, через который я заставил тебя пройти, и за это я сожалею больше, чем могу выразить.              Гермиона смотрела на него, пытаясь уловить в его словах хоть намёк на насмешку или злость — это было бы проще принять, чем искренность, которую она видела сейчас. Его слова так напомнили ей речь его отца, сказанную ей меньше часа назад. Простить Люциуса она не смогла и, вероятно, никогда не сможет. Но вопрос был не в том, сможет ли она простить Малфоя, а в том, что значило это прощение.              — Я знаю, что ты сожалеешь, — произнесла девушка, и его челюсть напряглась. — Всё было действительно так плохо?              — Ты про извинение?              — Про Азкабан.              — Это было невыносимо, — сразу ответил Малфой, затем отвёл взгляд. Она заметила, как его пальцы коснулись ткани на левом предплечье, там, где под рукавом скрывалось клеймо, подтверждение его заблуждений. — И всё же этого было недостаточно.              — Если бы я знала, что ты страдаешь, я бы…              — Освободила меня? — перебил он её безрадостным, пустым смехом. — Вряд ли.              Могла ли она тогда повлиять на Министерство? Наверное. Ведь именно благодаря ей его приговор сократили до года. Гермиона многое могла бы тогда попросить. Но воспользовалась бы этой властью? Скорее всего, да.              — Должно быть, тяжело было вернуться ко всему этому после года там, — тихо сказала она, глядя на роскошную обстановку вокруг.              — Это было невозможно. После Азкабана я… чувствовал себя ужасно. Не хотел иметь ничего общего с обществом чистокровных, с их фальшивыми улыбками, пышными ужинами и рукопожатиями, покрытыми кровью… Я хотел уйти, — сказал Малфой, и Гермиона заметила, как Тео утвердительно кивнул. — А Грег хотел другого. Пока меня не было, он уже устроился, и мы пошли разными путями.              — Но не ты и Тео, — мягко заметила она.              Его губы дрогнули в слабой улыбке.              — Нет, не Тео. Он даже не колебался, когда я сказал, что хочу уйти от всего этого. К концу недели он уже нашёл нам квартиру. — Малфой коротко засмеялся, с ноткой грусти, как будто вспоминая нечто дорогое. — Я хочу помочь. Если есть хоть какой-то способ…              — Нет, — осторожно перебила его Гермиона. — Нет способа вернуть его. Я пока не понимаю всей магии, но понимаю факты. Он…              — Умер. Да, я знаю, — тихо ответил он, смиренно. И ей захотелось убедиться, что Малфой не питает пустых надежд. Хотелось сказать, что они ищут ответы, а не чудо. Прошло десять месяцев, тело Тео исчезло. Возвращения не будет. Но всё же ей было больно видеть эту неосознанную надежду в его глазах, потому что она знала, что всё напрасно.              Малфой наклонился ниже, глядя на свои ноги с лёгкой улыбкой.              — Он всегда был лучшим из нас, гораздо лучшим другом, чем я того заслуживал.              — Сентиментальный ублюдок, — фыркнул Тео, и Гермиона рассмеялась.              Малфой поднял на неё бровь.              — Он сейчас назвал меня сентиментальным ублюдком?              Абсурд происходящего, напряжение, что только что кипело и вдруг улеглось, то странное утешение, которое они нашли в тишине после всего — всё это прорвалось наружу, когда её тихий смех перешёл в настоящий, заливистый смех. Тео тоже засмеялся, откинув голову, беззаботно улыбаясь, и вскоре к ним присоединился Малфой. Это был удивительно тёплый звук, и она не думала, что когда-нибудь услышит от него такой смех: искренний, немного безумный.              В том маленьком кабинете, казалось, время и пространство приостановились, чтобы позволить им этот миг облегчения. И она была за него благодарна.              Когда смех стих, остались лишь редкие смешки между вздохами. Гермиона вдруг поняла, что почти касается плечом мужчины рядом. Это ощущалось как доверие, как будто наконец усвоенный урок. Возможно, именно это побудило её заговорить. Озвучить правду, которую она так долго закапывала под слоями песка.              — Со мной всё то же самое, знаешь ли, — сказала она, взглянув на Тео в поисках поддержки. Он ответил ей лёгкой, ободряющей улыбкой. Когда Гермиона повернулась к Малфою, в его взгляде было что-то мягкое, и под этим взглядом она ощутила странную ясность. — Ты прав, я бросила всё… всех. Я не знаю, что делать с этой жизнью, которая мне досталась. Обретя Тео, я потеряла саму себя. И я не могу видеть Гарри и Рона, потому что… мне стыдно.              — Стыдно за что? — спросил он осторожно. Как они вообще успели перейти от ярости к этому хрупкому перемирию?              — Я должна знать, что делать. Должна иметь все ответы.              Малфой нахмурился.              — Никто не знает всего.              — А я знала. Когда-то, — тихо ответила она.              Он ничего не сказал в ответ, и Гермиона была этому рада — сейчас она не выдержала бы даже легкой насмешки о своей былой «всезнайке». Тео выпрямился, становясь больше похожим на себя прежнего, и, поймав её взгляд, беззвучно произнёс: спасибо. Она чуть наклонила голову, спрашивая без слов разрешения задать вопрос. Губы Тео сжались, но он кивнул.              — Итак, — начала Гермиона, откинувшись на край стола, — Астория Гринграсс, значит?              — Всё не так, — простонал Малфой и провёл широкой ладонью по лицу. — Он меня ненавидит?              — Эм… — Она посмотрела на Тео. Тот немного подумал и покачал головой. — Нет, никогда.              — Хорошо, — проворчал Малфой, и это было именно ворчание, а не то радостное выражение лица, которое можно было бы ожидать в связи с помолвкой. И когда Гермиона внимательнее всмотрелась в его лицо, то увидела на нём лишь усталую печаль.              — Не похоже, что ты этому сильно рад.              — Это деловая сделка, не больше, — сказал Малфой. Его взгляд скользнул куда-то за плечо Тео, будто он обращался прямо к нему, и это вызвало у обоих невольную дрожь. — Она милая, но… мы едва можем смотреть друг на друга во время встреч, а это, кстати, единственное время, когда мы видимся.              Гермиона нахмурилась.              — Тогда зачем соглашаться?              — Потому что это моя работа, — тяжело вздохнул он.              — Не думаю, что Визенгамот требует…              — Не та работа. Эта, — перебил Малфой, кивнув на стены вокруг. — Будучи тем, кто я есть, я обязан следовать правилам.              — Чушь, — фыркнула она.              — Согласен, — кивнул он. — Но, вернувшись сюда, я лишил себя права выбирать что-то другое, — его губы дрогнули в горькой усмешке, и Гермионе захотелось спросить больше. Например, почему он вообще вернулся, что выбрал бы, будь у него шанс, но Малфой продолжил: — Этот брак был запланирован, когда мы были ещё детьми. Я откладывал, потому что… ну, Тео. — Его челюсть дёрнулась. — А теперь его нет, и, думаю, он хотел бы, чтобы о ней позаботился кто-то, кому он доверял. Так что… хоть что-то.              В момент, который она позже назовет безумием, Гермиона потянулась, чтобы положить руку ему на плечо, и это было все равно что окунуть его в большой чан с жидким азотом. Она остановилась, замерев с протянутой рукой, и смотрела, как он следит за её пальцами. Наверное, стоило отдёрнуть руку, неловко извиниться за лишнюю смелость и пообещать больше так не делать, но что-то остановило её. Какое-то ощущение, тёплое и всеобъемлющее, словно горячий душ после долгой прогулки на холоде. Гермиона лишь сжала пальцы в кулак, кроме мизинца.              Малфой долго, не моргая, смотрел на неё, затем медленно поднял руку с края стола и повторил её жест. Их мизинцы едва соприкоснулись, и волна мурашек пробежала по её коже, словно гладь воды пошла рябью. Она услышала в этом молчаливые слова, которые оба не осмелились произнести. Они перевернули страницу, отложили оружие и заложили основу — только непонятно для чего. Для мирного сосуществования? Для взаимопонимания?              В дверь постучали. Гермиона едва успела отойти от стола и от мужчины, к которому почти прижалась, как та открылась. На пороге стояла красивая ведьма — высокая, стройная и изящная. Платиновые волосы были аккуратно заколоты в причёску, которой Гермиона невольно позавидовала. Её глаза, такие же выразительные, как и у мужчины рядом с ней, холодно и расчётливо перебегали с одного на другого.              — Драко, дорогой, Митчелл пришёл на ваш деловой обед, — произнесла она, умудрившись звучать одновременно остро, как лезвие ножа, и мелодично, как колокольчик на ветру.              — Мама, — поприветствовал её Малфой.              — Я не знала, что у тебя уже есть гостья, — ответила она, даже не взглянув на Гермиону.              Малфой выпрямился, и вся прежняя расслабленность мгновенно слетела с него, словно шёлк с плеч.              — Ты помнишь мисс Грейнджер?              У Гермионы закружилась голова. Конечно, Нарцисса её помнила — вопрос был в том, как именно она её запомнила. Как двенадцатилетнюю грязнокровку с охапкой книг, едва удерживаемых в руках? Как подругу Гарри Поттера, чья кровь запачкала её пол, а крики до сих пор эхом звучали в стенах гостиной? Или как юную, чрезмерно восторженную героиню войны, позирующую на обложке «Ежедневного пророка» рядом с Кингсли?              Инстинктивно она потянулась к своему предплечью и нащупала шрам, который всё ещё был там: заживший, едва заметный, часто забываемый, но никуда не девшийся. Нарцисса наблюдала за этим движением с птичьим колючим взглядом.       — Помню, — произнесла она, плотно сжав губы.              — Мне, пожалуй, пора, — выдохнула Гермиона, отчаянно желая уйти до того, как она начнёт кричать.              — Я провожу тебя, — сказал Малфой, встретившись с ней взглядом. — Не хотелось бы, чтобы ты опять заблудилась.              — Не стоит, я знаю дорогу, — поспешно возразила Гермиона, и в её голосе прозвучала почти мольба. Их взгляды встретились, и в этом взгляде было слишком много смысла. На самом деле она не знала дороги, но Тео знал. И он больше не поведёт её по ложному пути — не после всего, что случилось. — Мы скоро поговорим.              Тео уже ждал её у двери, с мягкой улыбкой, обращённой к Нарциссе. Но Гермиона не могла на этом сосредоточиться — не под взглядом миссис Малфой, пронизывающим, холодным, как лезвие. Она прошла мимо, под этим взглядом, так же, как проходила мимо Живоглота на лестнице, — настороженно, готовая к внезапному нападению на свою щиколотку. Когда дверь за ними закрылась с тихим щелчком, воздух в коридоре показался ей гораздо легче.              — Пойдём, — сказал Тео, и Гермиона не раздумывая последовала за ним.              Он выглядел таким же вымотанным, как и она, а значит, возможно, этой ночью Тео позволит ей выспаться, хоть немного. Они шли молча, уверенно, без всяких ловушек, без тёмных переходов, только с желанием вдохнуть свежий воздух и оказаться среди привычных вещей.              Лишь когда они подошли к воротам, которые недовольно скрипнули, открываясь, Гермиона решилась заговорить:              — Я не знала, что у тебя была девушка.              — У меня нет… не было, — тихо ответил Тео, не поднимая глаз. — Всё было… сложно.              — Хочешь поговорить об этом?              — Не думаю, что тут есть о чём, — произнёс он ровно, пожав плечами. — Он прав… если бы был кто-то, кого я…              Тео не смог закончить, и в этом не было нужды. Они прошли через ворота бок о бок, зная, что они — последнее, что осталось у каждого из них, неважно, нравилось им это или нет. Гермиона вытянула руку, позволив тыльной стороне ладони скользнуть сквозь его пальцы — сдерживая дрожь, пробежавшую по телу, потому что он нуждался в этом.              — Готов? — спросила девушка.              Тео посмотрел на Мэнор, тяжело выдохнув.              — Настолько, насколько это вообще возможно.              С этими мыслями она резко развернулась и отдалась на волю аппарации, что кружила землю под ногами, и всеохватывающему давлению в своих рёбрах.