Глава 15.

      Руки и ноги Малфоя были слишком длинными для её маленького дивана.              Он развалился на нём, совершенно расслабленный, будто уже бывал здесь сотни раз. Гермиона свернулась в кресле в углу, изо всех сил стараясь смотреть на раскрытый журнал продаж на коленях, а не на двух мужчин перед собой. Тео едва ли не потребовал включить телевизор сразу после их прибытия (и не обращал внимания на боль, после их аппарации). С тех пор они оба, похоже, были заворожены экраном, оставив её в одиночестве разбираться со страницами продаж Невилла.              Было тревожно осознавать, как мало ей мешало присутствие Малфоя здесь, в её пространстве, на её диване, за её телевизором, глубоко утонувшего в подушках, которые она сама только сегодня утром взбивала и раскладывала. Когда они вошли, он, как и в прошлые разы, оглядел комнату внимательным, блестящим взглядом, но без осуждения. Малфой даже ничего не сказал о молоке, когда Гермиона принесла ему чай, хотя не смог полностью скрыть ужас, передёрнувший его при первом глотке. День незаметно перетёк в вечер, а он всё ещё был здесь, уютно устроившийся на её мебели рядом со своим невидимым другом.              С невероятным усилием Гермиона оторвала взгляд от него и вновь уставилась в записи. Строчки сливались друг с другом, пока она листала страницу за страницей, просматривая продажи валерианы и образцы смол. И только на пятидесятой странице что-то наконец привлекло её внимание: «Алхимические Холдинги» один-единственный раз изменили заказ удобрений.              Гермиона сразу подняла голову, чтобы сообщить Малфою о находке, но обнаружила, что его глаза уже были устремлены на неё. Он не отвёл взгляда, не покраснел, не смутился, будто вовсе не видел ничего предосудительного в том, что был пойман. Его взгляд был слишком сосредоточенным, слишком настойчивым; от него по коже пробежали мурашки, а под кожей разлилось странное тепло.              Спустя, возможно, целую вечность Малфой спросил:              — Всё в порядке?              — Да, — ответила она слишком поспешно, и уголки его рта тут же приподнялись.              — Нашла что-то?              — Да.              — Поделишься?              Тео наклонился вперёд с дивана, перегибаясь через Малфоя, и метнул в неё насмешливую улыбку, которую Гермиона с удовольствием бы стерла с его бестелесного лица. Она шумно прочистила горло и протянула им журнал, постучав пальцем по нужной строке. Малфой нахмурился, принимая его, аккуратно, стараясь не коснуться её рук. К счастью.              — Он сменил удобрение, — объяснила она. — Всего один раз.              Тео заглянул через плечо Малфоя и тихо присвистнул:              — Пролифера? Да это же чертовски дорогое дерьмо.              — Возможно, он просто хотел проверить, подойдёт ли, — сказал Малфой. — Испытывать новые почвенные составы — не редкость.              — Почему оно такое дорогое? — спросила Гермиона, подаваясь к краю кресла.              Малфой пожал плечами, возвращая ей журнал.              — На нём можно выращивать растения вне сезона.              Она тяжело выдохнула и снова откинулась на спинку кресла, понимая, что он, вероятно, прав. Попробовать новое удобрение — это обычная практика для зельеваров, и вряд ли это поможет обвинить мужчину в убийстве. Всё же девушка аккуратно подчеркнула строку красной ручкой и приклеила стикер сверху. Удовлетворённая, она снова устроилась поудобнее, подогнув под себя ноги, но у Малфоя, похоже, были другие планы.              — Хочешь есть? — спросил он.              — Хм? О, я… — Как по команде, у неё громко заурчало в животе. Тео приподнял бровь, а Малфой слегка прищурился, и это можно было принять за проявление нежности. Она опустила взгляд, чувствуя себя преданной собственным телом. — Похоже, да.              — Я умею готовить, — сказал Малфой.              Гермиона резко подняла голову.              — Правда?              — Не очень хорошо, но могу сварить макароны, если они у тебя есть.              От одной только мысли о том, что Малфой будет на её кухне, готовить ей еду, пользоваться её кастрюлями и сковородками, у неё закружилась голова. Он приготовит еду, положит её на тарелку и подаст ей…              — Ты… хочешь приготовить для меня? — спросила она, почти не веря своим ушам.              — Ну, я, собственно, надеялся сам тоже немного поесть, — невозмутимо ответил он.              — Я ведь ещё не приглашала тебя остаться на ужин.              Малфой дьявольски ухмыльнулся, и она не смогла отвести взгляд, пока он произносил одно-единственное слово:              — Ещё.              — Это отвратительно, — заявил Тео, вскакивая на ноги. — Вы портите мне шоу.              Гермиона сузила глаза, глядя на мультяшных ковбоев на экране.              — Твоё шоу для детей.              — Именно. Оно свято и невинно и не должно подвергаться таким чудовищным флиртам…              — Это не… я не… — Она запнулась, сбивчиво мотая головой, потому что… неужели действительно флиртовала?              — Не оскорбляй меня, — фыркнул Тео. — Я хоть и мёртв, но не глухой.              С этими словами он развернулся и направился к двери. Гермиона вскочила, не обращая внимания на то, как журнал с грохотом упал на пол.              — Куда ты идёшь? — крикнула она.              — Метров на десять отсюда. Это же предел, да?              — Теодор!              — Не Теодорь мне, — сказал он, но вдруг остановился и повернулся обратно. — Хотя, подожди, лучше я спрячусь в ванной.              — Что?              — Ни тебе, ни мне не нужно, чтобы я случайно оказался между вами, когда вы начнёте целоваться…              — Тео!              Он поднял руки в шутливом жесте капитуляции.              — Ванная на безопасном расстоянии.              Гермиона нерешительно перевела взгляд на Малфоя, который всё ещё сидел на диване и смотрел на неё с выражением, которое было чем-то средним между удивлением и полным отчаянием. От этого взгляда у неё неприятно сжалось внутри, а к горлу подкатило знакомое чувство вины. Она поспешно отвела глаза обратно к Тео.              — И ты просто собираешься сидеть в ванной? — спросила она недоверчиво.              — Нет, — медленно произнёс Тео, будто разговаривая с ребёнком. — Я собираюсь лежать на полу ванной и слушать, как лорд Эксагон сражается со своим седьмым драконом.              Закатив глаза, Гермиона рискнула повернуться к Малфою и изобразить, как ей казалось, извиняющуюся улыбку, в ответ на которую он несколько раз растерянно моргнул. Уверив его, что скоро вернётся, Гермиона направилась за Тео, призвала его аудиоплеер, вставила диск и убедилась, что выбрала нужную главу. Тео, похоже, был совершенно доволен: улёгся на пол с лёгкой улыбкой и закрыл глаза, готовясь погрузиться в мир всадников на драконах и мистических королевств — не слишком далекий от того, где жил он сам, но совершенно не интересный Гермионе. Она с такими вещами уже сталкивалась.              Когда девушка поспешила обратно в гостиную, то обнаружила, что Малфоя там явно нет, и её охватило непреодолимое чувство разочарования при мысли о том, что он, скорее всего, собрал вещи и ушёл домой, став свидетелем её одностороннего спора. Затем, словно музыка для её ушей, с кухни донёсся звук бьющейся посуды. Зайдя туда, она увидела Малфоя, который рылся в её шкафах, и Живоглота, заворожённо наблюдавшего за этим, сидя на холодильнике.              — Вот, — сказала она, делая шаг вперёд, чтобы помочь, но резкая боль пронзила её рёбра. Похоже, Гермиона подошла вплотную к границе в десять метров.              — Иди и сядь, — приказал Малфой тем самым строгим тоном, каким встретил её в тот первый день в поместье, и Гермиона даже не стала спорить. — Просто показывай пальцем, если я чего-то не найду.              — Ладно, — сказала она, опускаясь на стул у маленького стола.              С удивительной лёгкостью Малфой начал рыться в её шкафах, доставая ингредиенты для блюда, которое, по её догадкам, должно было быть карбонарой, хотя уточнять девушка не решалась, ей хватало удовольствия просто наблюдать за его непривычной домашней готовкой. За все свои годы она и представить себе не могла, что Драко Малфой способен приготовить еду. Даже тосты.              — Не думаю, что когда-нибудь смогу к этому привыкнуть, — сказал он, вырывая её из задумчивости.              — К чему привыкнуть?              — К тому, что ты разговариваешь с Тео, это…              — Да, знаю, — ответила она, сложив руки на коленях. — Думаю, я тоже никогда к этому до конца не привыкну.              — Иногда ты что-то говоришь, и… — Малфой тихо рассмеялся, с лёгкой хрипотцой, пропитанной грустью. — Я будто слышу, как он отвечает.              Гермиона улыбнулась.              — Я бы хотела, чтобы ты действительно слышал.              — Я тоже, — тихо сказал он.              Малфой вернулся к готовке, бросил горсть пасты в кипящую воду и принялся взбивать яйца в другой миске. Гермиона едва моргала. Она слишком заворожённо следила за тем, как при каждом движении расправляется его спина, как под тканью рубашки напрягаются руки, когда он трёт сыр. Когда Малфой наклонился над кипящей водой, чтобы посыпать соль, она заметила тюремные руны, вытатуированные на задней части его шеи, и её пальцы непроизвольно дёрнулись — захотелось провести по ним.              — Хочешь вина? — спросила Гермиона сиплым голосом.              Он энергично кивнул, и она тут же взмахнула палочкой, призывая бутылку и два бокала. Налила им щедро, решив, что это поможет хоть немного снять напряжение, которое появлялось каждый раз, когда он выглядел довольным собой. Ради безопасности (и здравого смысла) Гермиона позволила бокалу долететь до него самому, не подходя ближе. Малфой поставил его сбоку, не отвлекаясь от пасты — пар выбился из кастрюли и испортил его идеальную причёску, растрепав волосы на лбу.       Гермиона как раз делала глоток, когда он вытащил из воды длинную нить спагетти и швырнул её в стену. Она едва не поперхнулась вином.              — Ещё не готово, — пробормотал он себе под нос, отбрасывая макаронину.              — Кто тебя этому научил? — изумлённо спросила она. — Вообще, кто тебя всему этому научил?              Малфой фыркнул.              — Я не совсем беспомощен.              — Да ладно, вопрос вполне справедливый.              Ответ прозвучал тихо, с лёгкой грустью:              — Тео любит… то есть, любил готовить.              Она почувствовала странное облегчение. Услышать, как он всё-таки произносит это в прошедшем времени, пусть и после запинки. Гермиона понимала его противоречие, сама ведь спорила с Тео, рассказывала Малфою о том, как тот всё ещё здесь, и при этом ожидала, что Малфой будет говорить о нём как об умершем. Книг о том, как себя вести в настолько нелепой ситуации, не существовало. Всё приходилось угадывать — на ощупь, вслепую.              — Правда? — тихо спросила она.              Тео никогда не упоминал о готовке, но, впрочем, он вообще редко делился личным — для человека, который, казалось, не умел молчать, он удивительно мало рассказывал о себе. Гермиона почти могла представить, как они вдвоём начинают новую жизнь в мире, который больше не принимал их, лишённых всего, на что они привыкли опираться в юности. Малфой — только что вышедший после года за решёткой, без уверенности, без будущего; и у них не осталось ничего, кроме друг друга. Она видела, как они стоят рядом у плиты на кухне, которая была меньше, чем они привыкли видеть, и Тео медленно показывает, как нарезать лук.              Острая боль в груди не имела никакого отношения к тому, где сейчас находился Тео.              — Ты совсем не такой, каким я тебя помнила, — прошептала она.              — Надеюсь, что нет, — резко ответил он.              — Когда всё изменилось?              — Давным-давно.              — А если поточнее?              Помешивание спагетти прекратилось, когда Малфой положил руки на стол, а его плечи задрожали от резкого вздоха.              — Летом после пятого курса мне стало всё равно. Как будто это больше не имело значения, но…              — Но? — поднажала она.              Он повернул голову, встретив её взгляд, и Гермиона почувствовала себя бабочкой с прижатыми крыльями.              — Ты правда хочешь сейчас в это вникать?              Она проглотила ком в горле, стараясь казаться более собранной, чем чувствовала.              — А ты можешь придумать время получше?              — Пожалуй, нет, — признался Малфой, возвращаясь к плите, но оставаясь неподвижным. — Всё изменилось, когда ты была в Мэноре. Та ночь многое переменила для меня, для всей моей семьи. Ты кричала, так отчаянно лгала, несмотря на всё это, и при этом ты истекала кровью. Она тебя резала, и из тебя хлестала кровь… она была повсюду. Я видел, как кровь растекалась по полу, и она… ну, была такой же красной, как и моя.              Гермиона подняла бокал с вином и, покачивая его, смотрела, как алая жидкость плещется в округлом стекле, вспоминая страх, который испытала на том полу. Она ожидала, что из неё вытекут все капли крови, думала, что её последними словами будут мольбы о пощаде, а последним, что она увидит, будет повернутая голова Малфоя.              — И тебя это не беспокоило?                Он резко вдохнул.              — Конечно, беспокоило.              — Учитывая, что ты высасывал эту же кровь из моего пальца всего несколько недель назад, я бы сказала, что теперь тебя это вообще не волнует.              — Я имел в виду не это, и… — Он замолчал, откинув голову назад. — Можно просто притвориться, что этого не было?              — Нет, — засмеялась она. — Так вот в чём дело? Тебе просто нужно было увидеть, как я истекаю кровью, чтобы всё осознать?              — Нет. Да. Может быть? — Он запустил руки в волосы и потянул пряди, что выдавало его раздражение. Она подумала, не перенял ли он эту привычку у Тео. — У тебя есть петрушка?              — Наверное, — ответила девушка, достав петрушку. Она с нарастающим нетерпением ждала, когда Малфой продолжит, наблюдая, как он погружается в процесс отделения листьев от стеблей и нарезки.              — Ты выглядела такой обычной, — наконец добавил Малфой.              Она издала смешок.              — Вау, спасибо.              — Ты понимаешь, что я имею в виду.       — Уверяю, нет.              — Ты выглядела… маленькой, испуганной, и, как человек, который много времени провёл, рыдая на полу в гостиной, я увидел в тебе частичку себя, — сказал он, откладывая петрушку и поднимая кастрюлю с плиты, набирая немного воды. — Это звучит высокомерно?              — Тебя-то в этом точно никто не обвинит, — насмешливо, но не злонамеренно, ответила она.              Малфой тихо рассмеялся, но Гермиона заметила, как помрачнело его лицо. Он отнёс пасту к раковине и слил воду через дуршлаг, потом вернулся, но она не позволила ему пройти, обхватив его мизинец своим, и не отпускала, даже когда всё его тело напряглось, как натянутая резинка. Может быть, её упорство было вызвано вином, может, это было результатом их общей откровенности, а может, она просто хотела утешить его. Малфой посмотрел на их руки, плечи расслабились, он сжал её палец в ответ. Без слов, не раздумывая, они разжали мизинцы, и она наблюдала, как он возвращается к готовке.              — Я понял, что между нами нет принципиальной разницы. Мы просто были по разные стороны, и я даже не хотел быть на своей, — продолжил он, добавляя в пасту яйца и петрушку. — Ты кричала, как я, истекала кровью, как я, умоляла, как я… До той ночи мне было всё равно, но именно тогда я всё осознал. Так что да, вот так просто.              Он подал две порции аккуратно разложенной пасты, которая выглядела гораздо лучше, чем была на вкус, хотя Гермиона не собиралась это комментировать. Малфой, однако, издал тихий недовольный звук, когда попробовал. Она жевала, пила вино и не успела опомниться, как они уже обменивались историями из школьной жизни, будто старые друзья, которые давно не виделись, а не противники, которые не раз устраивали драки.              Малфой оказался живым рассказчиком. Каждое движение, каждая гримаса подчёркивали его историю, увлекая даже в мельчайших деталях. Можно было легко потеряться в его рассказах и забыть о призрачной сущности, которая постоянно находилась в углу её жизни, если бы эта сущность не была частью каждой истории Малфоя.              — Неужели он и правда так успешно оставался в тени? — спросила она, сжимая бокал вина, будто это была спасательная соломинка.              Малфой наклонил голову, раздумывая.              — Да, но ты всегда была довольно… рассеянной в обществе.              — Это правда.              — А он был крайне тихим, если можешь в это поверить, — добавил он, и в лёгкой морщинке у глаз промелькнула ностальгия. — Блейзу даже приходилось подкупать его коллекционными карточками, чтобы он пошёл на Рождественский бал.              — Правда?              Она ясно помнила тот бал: платье, которое прислала мать, чувство власти при входе, как её кружил в танце галантный Виктор Крам, и абсолютно разбивающее сердце разочарование к концу вечера. А ещё Гермиона помнила Малфоя, потому что, конечно, он тоже был там и весь вечер кружил Пэнси Паркинсон. Если сильно постараться, Гермиона могла вызвать в памяти его прямую осанку, когда он водил свою партнёршу в вальсе.              — Я помню тебя той ночью, — призналась она, и румянец пробежал по её щекам.              — Правда? — В его глазах промелькнуло что-то опасное, и ей следовало бы обратить на это внимание, но она не могла, да и не хотела. — Не припомню, чтобы ты хоть раз отводила взгляд от Крама.              — Наблюдал за мной, да?              — Все смотрели на тебя, Грейнджер. — Малфой расхохотался, и она почувствовала, как по спине побежали мурашки. — И ты это знаешь.              Гермиона прочистила горло, решив взять себя в руки, прежде чем полностью растеряется.       — А что произошло между тобой и Пэнси?              Малфой пожал плечами, медленно допил остатки вина и просто ответил:       — Мы выросли.              — Но вы всё ещё друзья.              Он нахмурился.              — Почему нет?              — Ну… просто это немного необычно. — Она откинулась на спинку стула, моргая, чтобы прогнать туман, в котором оказалась, и пытаясь собраться с мыслями.              — Но с Уизли ты всё ещё дружишь, да?              — Конечно, — почти вспыхнула она, затем допила остатки вина, чтобы заглушить внезапное чувство вины, которое подступило к горлу. Гермиона очень скучала по Рону и Гарри. По их смеху, шуткам, объятиям, чуть слишком долгим и крепким.              — И что с ним произошло? Я думал, ты выйдешь за него замуж в течение года после войны.              Она посмотрела ему в глаза, не отводя взгляда, и повторила:              — Мы выросли.              Малфой улыбнулся более непринуждённо, чем обычно, и начал наполнять их бокалы. Хоть Гермионе и не нужно было больше вино, она не отпускала свой бокал.              — А с тех пор? — спросил он. — У тебя есть кто-то?              Гермиона на мгновение задумалась, пытаясь понять, не пересекают ли они какую-то черту. Как они вообще сюда попали? Это обычный дружеский разговор? Нет, разговоры с Гарри и Роном не были такими, даже те, что она вела с Роном ночью, когда они шептались, склонившись друг к другу и держась за руки. В этом разговоре был подтекст, и отрицать это было нельзя. Она не хотела отвечать, но должна была, потому что внезапно ей захотелось узнать то же самое о нём, и было бы нечестно ожидать чего-то, если сама не готова это дать.              — У меня были мужчины, — медленно ответила Гермиона. — Я не такая уж и скромница. Но ни один не продержался дольше нескольких недель.              — Почему? — Его голос был грубым, как наждачная бумага, но звучал в её ушах словно шёлк.              — Я была занята.              Положив руки на стол, Малфой наклонился ближе.              — Чем?              Она слышала биение собственного сердца, чувствовала, как кровь струится по венам, и представляла, как рассказывает ему о зелье, которое пыталась сварить, о том, зачем оно ей было нужно, о боли, которую испытала, не сумев его приготовить, о беспечности, с которой она отнеслась к собственной смертности. Но они ещё не дошли до этого, и Гермиона не хотела раскрывать эту тайну.              — А ты? — спросила она. — После Пэнси?              — Год встречался с одной девушкой.              — Правда? — удивилась она.              Он кивнул.              — Её звали Селеста, она была американкой. Думаю, Атлантический океан между нами позволил ей быть более снисходительной, чем следовало бы.              — Это были отношения на расстоянии?              Малфой поджал губы, и это выглядело совсем не так нелепо, как должно было бы.              — В основном мы виделись, когда могли. Она была терпелива со мной. — Он неловко поёрзал на стуле, плечи напряглись. — Она никогда не требовала от меня больше физической близости, чем я мог предложить, чего, надо признать, было очень мало и случалось крайне редко. Она была… очень милым человеком, наверное, и сейчас такая.              В её голове всплыли образы, на которых не стоило зацикливаться, и мысли о том, как Малфой, который, казалось бы, всегда так хорошо контролирует своё тело, мог выглядеть расслабленным. Получал ли он удовольствие от чьих-то прикосновений или оставался таким же напряжённым, каким казался сейчас, — с побелевшими костяшками пальцев, сжимающими ножку бокала, и плечами, прижатыми к ушам?              — Почему всё закончилось? — тихо спросила Гермиона, представляя, какой могла быть та женщина, в которую он влюбился.              Высокая, наверное. С идеальной осанкой и удобными туфлями. Скорее всего, блондинка — чтобы «гены» не сбились. Определённо, опытная во всех тех вещах, в которых не была опытна Гермиона. Нежная и мягкая, чтобы суметь распутать его внутренние узлы.              Он поморщился, и она уже хотела сказать, что ему не обязательно отвечать, но Малфой опередил её:              — Она хотела свадьбу, а я нет.              Гермиона долго молча смотрела на него, погружённая в удивительно спокойные раздумья. Каким бы он был в отношениях? Нежным? Весёлым? Улыбался бы свободно, осыпал подарками? Прикасался бы к своей женщине и позволял бы ей прикасаться к себе?              — Но теперь, и это изменилось, — прошептала она.              — Что?              — Ну… теперь ты ведь собираешься жениться на Астории.              — Это другое. Мы не вместе. Я не мог… не хочу быть с ней, да и она тоже. Как я уже говорил, это деловое соглашение, — ответил он, и вся лёгкость, появившаяся между ними, мгновенно исчезла, сменившись чем-то резким. Затем, прямо у неё на глазах, он сник, как спущенное колесо, и с тяжёлым чувством отчаяния уставился куда-то за её плечо, тихо добавив: — Как думаешь, он простит меня?              Гермионе даже не нужно было обдумывать этот вопрос, учитывая то, как Тео говорил о нём и смотрел на него с абсолютным обожанием.              — Конечно. Он просто хочет, чтобы ты был счастлив.              — Верно, — пробормотал Малфой, скорее себе, чем ей.              Они допили вино, и оба чувствовали себя уже не так уверенно, как когда только сели за стол. Гермиона собрала грязную посуду и отнесла её в раковину, чтобы помыть утром, а Малфой стоял в дверях, словно чего-то ждал.              — Уже поздно, — сказала она.              — Да, — кивнул он, расправляя руки. — Хочешь, чтобы я ушёл?              — Можешь остаться на диване. Я просто… не хочу, чтобы ты кого-то разбудил, возвращаясь так поздно, и… — Девушка резко оборвала себя, с трудом подавив желание пнуть себя по ноге, потому что, конечно же, не имело значения, во сколько он вернётся домой; в таком большом поместье никто не проснётся от звука шагов, а если и проснётся, то это не имеет значения, он может просто…              — Пимми убьёт меня, если я разбужу её, — сказал он.              Ей потребовалось мгновение, чтобы осмыслить его слова, а затем они тяжким грузом опустились ей на плечи, и Гермиона бросилась действовать: принесла одеяло и подушки, расставила их на диване, на котором Малфой почти наверняка не поместился бы без существенной трансфигурации. Но девушка была слишком пьяна, чтобы задумываться об этом. Он стоял и наблюдал, как она заворачивает большие квадратные подушки в простыни, бормоча что-то о том, что он может взять всё, что ему нужно.              Когда диван был готов и оставалось лишь повернуться и пожелать ему спокойной ночи, Гермиона внезапно почувствовала, что прилипла к полу. Малфой встретил её взгляд, не в силах сдвинуться с места у стены, и напряжение между ними нарастало, пока она не почувствовала, что вот-вот задохнётся.              — Тогда спокойной ночи, — выдавила Гермиона, сдавленным, зажатым голосом.              — Спокойной, Грейнджер, — ответил Малфой сквозь зубы.              С огромным усилием она поднялась по лестнице и направилась к двери ванной, стараясь успокоить мысли с каждым вдохом. Тео всё ещё лежал на полу, улыбаясь с закрытыми глазами, слушая аудиокнигу о хрупких последствиях кровавой битвы.              — Уходи, — пробормотал он. — Он сейчас собирает осколки сердца Тероса.              — Можешь дослушать остальное в спальне. — Она вошла и закрыла дверь за собой.              — Просто оставь меня здесь.              — Малфою может понадобиться в туалет ночью, так что если не хочешь увидеть его член…              — Я уже видел. Довольно зрелищно.              Она вздохнула.              — Почему меня это не удивляет.              Гермиона подошла к раковине, взяла зубную щётку, намазала пасту и начала свой вечерний ритуал, хоть и немного более суетливо, чем обычно. Тео появился позади, улыбаясь её отражению в зеркале.              — Он остаётся на ночь, да? — спросил он, поднимая брови. — Мне стоит уйти?              Она нахмурилась и, с полным ртом зубной пасты, проворчала:              — Не глупи. Он на диване.              После четырёх кремов для лица и двух доз масла для волос, Гермиона переоделась в пижаму и была готова ко сну. Тео свернулся в кресле в углу, не сводя глаз с плеера, издавая тихие «ууу» и вздохи по мере развития сцены. Она слышала, как Малфой расхаживает внизу, и гадала, что он задумал: шпионит? Заваривает чай? Пытается включить телевизор? Она должна была показать ему, предложить чай… ей не следовало приглашать его остаться.              Ночь становилась темнее и длиннее, а сон всё не приходил. Бессонница для неё не новость. С тех пор как Тео «приклеился» к ней, она спала не больше четырёх часов в сутки. Но сегодня что-то было иначе — ей было трудно успокоиться. Живоглот на её ногах казался слишком тяжёлым. Хлопок пижамы раздражал её, был слишком грубым, слишком колючим. Всё, о чём Гермиона могла думать, — это о мужчине на её диване внизу. О том, как напряглись его руки под рубашкой, когда он взбивал яйца, как изгибался его рот, потягивая вино из бокала; как двигалась его челюсть, когда он ел. И о том, как Малфой смотрел на неё, когда сказал: «Все смотрели на тебя, Грейнджер».              Она ворочалась с боку на бок, и это только раздувало её раздражение, делая его невыносимым. Оно жгло, ломало, и чего-то явно не хватало, хотя Гермиона не понимала, чего именно. Девушка откинула одеяло, села, испугав Живоглота, и пробормотала что-то о стакане воды. Тео только махнул рукой и вернулся к аудиокниге, в которой теперь описывалась шумная встреча двух главных героев — что-то про языки, ножи и крайне твёрдые соски, что совершенно не облегчало раздражение Гермионы.              Она на цыпочках вышла из комнаты и направилась по коридору прямо в ванную, где могла спокойно сунуть голову под холодную воду и постоять так хотя бы пять минут.              Похоже, страдала не она одна. Дверь распахнулась раньше, чем Гермиона успела дотронуться до ручки, и ей пришлось резко затормозить, чтобы не врезаться прямо в обнажённую грудь Драко Малфоя.              Яркий свет ламп очерчивал его силуэт голубоватым сиянием, как лёгкая дымка. Глаза Гермионы округлились, когда она невольно позволила себе оглядеть его грудь — всю эту живую галерею, которую он обычно скрывал под рубашками с застёгнутыми до подбородка пуговицами. Малфой был сплошь покрыт татуировками, словно фарфоровое полотно. Она не могла отвести взгляд: змей, обвивающий ключицу, лепестки, спадающие на грудь, маленький котёл с крошечной буквой T прямо над сердцем. Наверное, в честь Тео.              Шрамы на груди, напоминание о шестом году, блестели, как осколки зеркала. Они расходились от груди, будто молнии, и это по-прежнему поражало её. Гермиона знала о его ране, видела бинты, ругала Гарри за безрассудство, но никогда раньше не видела их такими — зажившими, чистыми и двигающимися при каждом тяжёлом вздохе. Гермиона, которая слишком хорошо знала это ощущение, когда грудь словно разрывается изнутри, почувствовала странную и неожиданную волну сочувствия, подкатившую к горлу.              Наконец, намеренно, она опустила взгляд к его левому предплечью — на клеймо, которое было у него с шестнадцати лет. Она ожидала увидеть его, мерзкий череп, извергающий змею, но не ожидала, что татуировка будет такой… изуродованной, покрытой слоями шрамов, выжженной до неузнаваемости.              — Это ты сделал? — спросила Гермиона, затаив дыхание, борясь с желанием протянуть руку и погладить его.              Малфой моргнул, не отвечая, глядя на неё тем же ошарашенным взглядом, какой, вероятно, был и у неё. Когда она наконец встретилась с ним глазами, он словно очнулся — откашлялся, сглотнул и протянул руку, чтобы Гермиона могла рассмотреть.              — Надзирателям в Азкабане не нравилось на неё смотреть, — сказал он. — Так что они… исправили её.              Тепло, дремавшее где-то внизу живота, вдруг вспыхнуло пожаром, разлилось по всему телу, по венам, по пальцам, превращаясь в ослепляющую и пульсирующую ярость.              — Ты знаешь их имена? — спросила девушка тихо, размеренно.              Его улыбка стала таинственной, может быть, даже чуть довольной.              — А что? Хочешь их за меня избить?              Да, подумала она.              — Возможно, — ответила Гермиона вслух.              — Злюка, — пробормотал он, опуская руку. — Это уже не важно.              — Важно, — упрямо сказала она.              — Я научился с этим жить, — пожал Малфой плечами и задержал взгляд на ней, скользнув по её телу, пока не остановился на её руке. — А ты?              Инстинктивно она подняла руку, чтобы прикрыть шрам на предплечье, который оставила на ней его тётка. Гермиона вспомнила его слова о том, что у неё такая же кровь, как и у него, и почувствовала себя беззащитной, разгорячённой и замёрзшей одновременно. Она ощущала каждый сантиметр своей кожи, обнажённой из-за майки и шорт, каждую линию и ложь, которые Малфой мог бы обнаружить, если бы присмотрелся повнимательнее. Момент был тихим, напряжённым, словно требовал признания. Гермиона задержала дыхание, когда Малфой подошёл ближе, не зная, что он сделает и хочет ли она его остановить… Но парень лишь прошёл мимо, наклонился и едва коснулся дыханием её уха.              — Ванная вся твоя, Грейнджер.              Она почти споткнулась, спеша войти и захлопнуть дверь. Гермиона оперлась на ванную и медленно сосчитала до тридцати, прежде чем двинуться к раковине. В зеркале она увидела незнакомку, которую не видела с юности, если вообще когда-либо видела: румяные щёки, растрёпанные волосы, взвинченная, напряжённая и живая.              Гермиона держала голову под душем семь минут.              Когда она, наконец, вернулась в постель, с высушенными заклинанием, но спутанными волосами, стало ясно, что спокойного сна не будет, подсознание не даст всё это забыть. Её лицо было прижато к холодной подушке, мысли блуждали; она задумалась, переживает ли Малфой что-то похожее внизу. Должно быть, да, потому что, когда она спустилась по лестнице при первых лучах рассвета, её встретила идеально сложенная стопка одеял и простыней, абсолютно чистая кухня и ни малейшего следа от Драко Малфоя.