Глава 19.

      Гермиона вернулась в отель за несколько часов до окончания конференции, задолго до того, как, по идее, должна была услышать, как открывается дверь Малфоя через тонкие стены, соединяющие их комнаты. Но никакого звука так и не раздалось. Она несколько раз, даже больше, чем дважды, думала постучать, как он и говорил, но так и не набралась смелости.              Что бы Гермиона сказала? Просто… попросила бы его раздеться? Умоляла бы позволить ей снова смотреть, как он теряет контроль? Нужно ли ей вообще что-то говорить, или Малфой и так поймёт, зачем она здесь? А она бы поняла?              Когда пробило шесть часов, а её желудок издал отчаянный крик о помощи, девушка заказала равиоли с крабом (любимое блюдо Тео) из ресторанчика и ела их, сидя со скрещёнными ногами на мягкой кровати отеля, нехотя описывая вкус своему паранормальному паразиту.              — Не нужно посолить? — спросил Тео, слишком близко наклоняясь к её тарелке.              — Нет.              — Уверена?              — Да.              — Проверь.              Гермиона указала на него вилкой:              — Я вообще-то жую. Как ты предлагаешь мне проверить?              — Нужно добавить ещё соли. — Он энергично закивал. — Я знаю, что нужно, просто поверь мне…              — О боже.              Она уронила вилку на тарелку, взяла палочку, призвала солонку с сервировочного столика и сыпала соль до тех пор, пока Тео не остался доволен. Ужин был испорчен — чего, как Гермиона подозревала, он и добивался.              Когда тарелка опустела, и она осушила две кружки воды, чтобы справиться с чрезмерным количеством натрия в организме, они устроились поудобнее и решили продолжить чтение его книги. Всё шло спокойно, даже дружелюбно — целых семь минут, пока Тео не начал жаловаться, что Гермиона слишком быстро переворачивает страницы. Он читал невероятно медленно, и, не выдержав, она оставила ему зачарованную книгу и начала мерить шагами комнату.              Малфой наверняка уже вернулся; было уже семь, а то и восемь. Может, его общение с нужными людьми прошло успешнее, чем он ожидал, и сейчас он где-нибудь очаровывает какого-нибудь важного мага и покупает всем выпивку… Какую именно пьют богачи, когда хотят произвести впечатление? Водку с настоящим золотом? Она решила, что это более приятная мысль, чем та, в которой Малфой уже вернулся в свою комнату и просто не хочет её видеть.              Гермиона взяла косметичку и босиком прошла в ванную, прислушиваясь к любым приглушённым стонам по ту сторону стены, но не услышала ничего. Разочарованная, она начала чистить зубы. Гермиона была дочерью двух стоматологов и прекрасно знала толк в гигиене полости рта, но могла с уверенностью сказать, что это была самая долгая чистка зубов в её жизни. Девушка прополоскала рот, почистила зубную щётку и отложила её в сторону, и вот она уже готова выйти, но ноги словно приросли к кафелю.              На самом деле это был не выбор, а просто необходимость, и ей ничего не оставалось, кроме как прислониться головой к двери его комнаты и прислушаться, закрыв глаза, чтобы лучше сосредоточиться. Ничего не было слышно, только шум крови в ушах, биение собственного сердца и…              Шаги.              Он там. Он вернулся. Он… ходил туда-сюда? Сначала тихо, потом громче, громче, ещё громче — и в тот момент, когда шаги резко стихли, Гермиона задержала дыхание. Она знала, что Малфой тоже слушает.              — Грейнджер? — Его голос прорвался сквозь щель под дверью, просочился сквозь её кожу, прямо в кровь.              Гермиона вспыхнула, словно от искры; жар поднялся по ногам, по спине, к шее — и вот она уже готова воспламениться. Она понимала, что то, что делает, можно назвать навязчивым, даже немного жутким, и что ещё не поздно отступить — ровно в тот момент, когда поняла, что не хочет.              Прежде чем разум успел вмешаться, дверь, к которой девушка прижималась, вдруг исчезла — распахнулась, и перед ней возник взъерошенный, почти безумный Драко Малфой. Он уставился на неё, приоткрыв рот и сверкая ледяными глазами, а она смотрела на него в ответ.              — Я думал, ты постучишь, — сказал Малфой, и его голос совсем не был похож на его собственный.              — Я… — Она запнулась, моргнула, передумала оправдываться и обернулась через плечо: — Тео?              Ответ последовал мгновенно:              — Ради всего святого, ничего мне не говори!              Гермиона бы покраснела ещё сильнее, если бы у неё была такая возможность. Вместо этого она повернулась к Малфою и легонько подтолкнула его в комнату, а затем вошла сама и закрыла за собой дверь. Вот они, вот он, снова в пузыре, в месте, где нет ничего, даже их самих, и всё кажется правильным.              Она прислонилась к дверному косяку, ударившись головой о деревянную поверхность, и попыталась взять себя в руки. Они выглядели безумными, сбившимися с ритма, будто пробежали марафон, а не обсуждали финансовые кварталы и шёлковые рубашки.              — Я хотела постучать, — выпалила она.              Малфой, казалось, не удивился и посмотрел на неё с той же напряжённостью, которая всегда была скрыта под его бледной, хрупкой кожей.              — Но?              — Но…              — Нервничала?              — Да, — выдохнула Гермиона дрожащим, почти смешливым голосом. — Хотя знаю, что не должна.              Малфой почти неосознанно шагнул ближе, словно луна, пойманная её орбитой. От него приятно пахло, вовсе не водкой, и её лёгкие жадно тянули воздух, наполняясь им до боли.              — Нет? — прошептал он, сверкнув глазами.              — Нет, — отозвалась она. — Это… здесь… это…              — Это не настоящая жизнь, — закончил Малфой за неё. И в его мягком голосе Гермиона услышала не осуждение, а понимание, ясность и разрешение.              — Именно, — выдохнула она с облегчением.              Малфой подошёл вплотную, так близко, что девушка почти чувствовала, как он ощущает запах мятной зубной пасты в её дыхании. Его ладони упёрлись в дверь по обе стороны от её головы, и она была так близка к тому, чтобы ощутить его прикосновение, но не совсем — ещё нет. Он сдерживался, наблюдая, ожидая, удерживая её на месте одной лишь немой клятвой.              — Значит, всё, что мы делаем здесь… — начал он.              — Именно.              Малфой кивнул — голодный, нетерпеливый. Гермиона краем глаза заметила, как его пальцы отрываются от двери и замирают у её висков. Он наверняка слышал, как бешено стучит её сердце, видел, как раскалённая лава течёт по венам, готовая взорваться, чувствовал, как желание сжимается внутри неё тугой спиралью, готовясь к броску.              Его губы прикоснулись к её коже под ухом и прошептали:              — Что ты хочешь сделать здесь?              Гермиона хотела всего. Любого прикосновения, любого мгновения, столько, сколько он позволит. Но слова застряли; воздух стал слишком тонким. Поэтому она решила показать. Прижала ладони к его груди, расправив пальцы, и этого оказалось достаточно, чтобы его тело содрогнулось. Вся чистокровная надменность исчезла, растаяла под её прикосновением.              Малфой обхватил её лицо руками, шагнул вперёд и прижался к ней, переплетая пальцы с её короткими кудрями. Его ладони легли на её уши, будто собирая внимание в одну точку, и ей захотелось заплакать от благодарности. Медленно, нежно он коснулся её лба, оставив едва заметный поцелуй между бровей, потом — на каждом закрытом веке, на кончике носа, на скулах, под линией челюсти — крошечными хлебными крошками размечая путь к её губам. И когда наконец, наконец, его губы коснулись её, Гермиона выдохнула, почти простонала, от облегчения.              Тогда она была уверена в этом больше, чем когда-либо в чём-либо другом, потому что Драко Малфой не был против прикосновений, он был лишён их. Он жаждал их, стремился к ним, и впервые за очень долгое время Гермиона тоже этого хотела.              Её руки продолжали двигаться, твёрдо, уверенно, скользя вверх по его груди, по плечам, к длинной шее. Его дыхание сбилось, из горла вырвался глухой, почти животный звук, растворившись в её рту. Малфой отпустил её и отступил всего на дюйм, чтобы встретиться с ней взглядом — зрачки расширились, почти скрыв его серый цвет. Она обхватила его лицо с такой нежностью, какой сама от себя не ожидала. Он прерывисто выдохнул и прижался лбом к её лбу. Гермиона была уверена, что Малфой рухнет, как мешок с картошкой, если она его отпустит.              Поэтому она сжала его крепче.              Он склонился над ней, словно вопросительный знак, тяжело дыша, прижимая её к двери и заслоняя собой всё, что когда-либо осмеливалось существовать за пределами его мира, за пределами их мира, за пределами этого. Гермиона обхватила его за плечи и прижалась лицом к изгибу его шеи, желая прижаться ещё сильнее. Малфой придерживал её за затылок, прижимаясь щекой к её виску, и это было… умиротворяюще.              Они дышали вместе. Их сердца бились в унисон. Они вспомнили, каково это — быть до боли живыми.              — Я хочу снять это, — пробормотала она, вцепившись пальцами в его рубашку.              Малфой, возможно, что-то сказал, или просто хрипло выдохнул в знак согласия; она не знала, не могла различить, да это и не имело значения. Он отпустил её, чтобы помочь стянуть рубашку через голову, и никому не нужные запонки покатились по полу. Гермиона не упустила ни секунды — её руки снова нашли его тело, и Малфой не возражал, наоборот — будто тянулся к её прикосновениям; кадык подрагивал каждый раз, когда её ладони проходили по коже. Она заметила выжженный знак на его руке — символ ненависти, причину каждого вздрагивания, каждого уклонения от чужих рук. Провела пальцами по шрамам на груди, по линиям татуировок, вдавила кончики пальцев в кожу, будто хотела оставить свой след, желая взять как можно больше, желая его всего.              — Ты, — только и смог вымолвить он, потянувшись к краю её пижамной рубашки.              Она кивнула, сняла её за секунду. Его ладони легли на её талию, большие пальцы изучали впадины и выступы её тела, а глаза были дикими, немигающими. Малфой смотрел жадно, не скрывая восхищения, запоминая каждую линию, каждый изгиб. Не было ни мгновения, когда они не соприкасались, счастливо прижавшись друг к другу у двери отеля Милтон-Кинс, не замечая ничего, кроме жара тел и того, как идеально они подходили друг другу. Когда его ладонь легла ей на щёку, Гермиона почувствовала холодное прикосновение его фамильного кольца и прижалась к нему, чтобы согреть.              Малфой сглотнул.              — Ты…              — Необычная? — подсказала она, приподняв бровь.              Он рассмеялся, коротко, ярко, с искорками в глазах, и это был самый чудесный звук, который девушка когда-либо слышала.              — Да, — прошептала она, — и ты тоже.              Они целовались, снова и снова, всеми способами, какие знали: прикусывали, кусали, переплетались языками; их руки исследовали, царапали, хватали. Ещё, — кричали её мышцы. — Ещё.              — Ещё.              — Да, — прохрипел он ей в кожу, и вдруг она уже не стояла у двери, не касалась пола, не чувствовала под собой землю.              Малфой опустил её у самой кровати и потянулся за палочкой, пробормотав заглушающие чары. Гермиона мысленно поблагодарила за то, что хоть у кого-то из них остались работающие нейроны — ей самой и в голову не пришло, что вокруг, возможно, есть соседи. Она хотела отдать ему всё: каждый звук, каждую дрожь, каждую каплю пота. Всё, что он попросит. Всё, чего захочет.              Гермиона сбросила с себя пижаму, Малфой стянул с себя брюки, и они ни на секунду не оторвали друг от друга взгляд. Одежда летела на пол, кожа блестела в свете ранней осенней луны, и её жажда прикосновений превращалась в биологическую потребность.              Он замер, чуть склонил голову и спросил:              — Контрацепция?              — О. — Она рассмеялась с благодарностью за этот проблеск разума. — Если у тебя она есть.              Малфой произнёс заклинание охрипшим голосом, дрожащей рукой, с глазами тёмными, как надвигающиеся тени. И когда вновь потянулся к ней, Гермиона почувствовала его неуверенность.              — Что такое? — спросила она, сжимая его руки.              — Давно… — Он чуть поморщился. — Давно у меня этого не было.              — Правда?              — Да. И даже тогда… я не…              — Спал не со многими?              Малфой отвёл взгляд и неловко усмехнулся.              — Да. Только с Пэнси, ещё в школе, а потом… ну, возможностей было, мягко говоря, маловато.              Её ладони скользнули по его рукам, переплетая пальцы с его.              — А потом Селеста.              Всего две. Удивительно, учитывая, насколько остро он умел заставить её чувствовать, насколько легко превращал каждое прикосновение в электричество. Трудно было поверить, что он не проводил ночи, согревая постели многих ведьм.              — Астория? — спросила она, ненавидя себя за то, что вообще задала этот вопрос.              — Нет, — резко, почти с ужасом ответил он. — Нет, я же говорил тебе, что мы не вместе. Если бы мы были вместе, меня бы здесь не было. Это просто…              — Бизнес? — закончила девушка за него, и на миг задумалась, не должна ли чувствовать угрызения совести. Всё-таки Малфой был предназначен другой. Но не сейчас. Не здесь. Не в этом пузыре, где его руки лежали на её бёдрах. Скоро он станет принадлежать Астории и будет вести себя соответственно, но сегодня, здесь, он мог быть её — хотя бы на время.              Гермиона подняла руки, положила ладони ему на плечи и тихо сказала:              — Тогда иди сюда.              Он прижался к ней, глубоко вдохнул и широко раскинул руки на её талии, и это причинило боль. Как оттаивание. Словно найти огонь после дней, недель, месяцев, лет, проведённых в снегу. Часть её хотела высвободиться, глотнуть воздуха и прийти в себя. Но другая, более крупная, более громкая и ненасытная часть хотела, чтобы Малфой оставался рядом, чтобы его руки касались её кожи, пока она не растает.              Каким-то образом они оказались на матрасе, и Гермиона не осмелилась задаваться вопросом, как это произошло. Её ноги раздвинулись, и Малфой оказался между ними. Его идеальный вес мгновенно наполнил её блаженством и вызвал привыкание. Он поцеловал её страстно и властно, его губы приоткрылись, язык жаждал прикосновений, и она позволила себе погрузиться в этот водоворот, не желая ни секунды дышать чем-то, что не принадлежит ему. Поцелуи становились всё беспорядочнее, отчаяннее — каждый следующий горячее, неистовее, чем предыдущий.              Невозможно было определить, в какой момент его руки начали спускаться по её телу — это могло произойти как через пять минут, так и через пять часов. Гермиона знала только то, что его действия были продуманными и целенаправленными. Малфой сел, чтобы понаблюдать за ней, за тем, как он прикасается к ней, и восторг вспыхивал в его глазах с каждым её вздохом и изгибом спины. Её бюстгальтер исчез, его бросили через плечо, а может, он превратился в пепел. Ей было всё равно, ведь его ладони сжимали её грудь.              — Ах, — выдохнула она, прикрыв рот тыльной стороной ладони, когда его пальцы сжали её сосок.              — Нет, нет, — пробормотал он, отводя её руку в сторону. — Если тебе хорошо, я хочу это слышать.              — Мне хорошо, — сказала девушка, или вздохнула, или вскрикнула.              Он не торопился, исследуя её тело, пробуя на вкус её кожу, оставляя следы от зубов на её бедре, лаская ложбинку между её грудей и постанывая, когда она запускала пальцы в его волосы, чтобы удержать его рядом. Его прикосновения были лёгкими, как пёрышко, а прерывистое дыхание смешивалось с невнятными стонами, когда его пальцы покрывались её очевидным возбуждением. Малфой что-то бормотал, в основном себе под нос, и Гермиона не могла разобрать, что именно, но ей и не нужно было это слышать, чтобы понять, насколько он напряжён.              Его прикосновения были продуманными: ладонь давила на внутреннюю поверхность её бедра, широко раздвигая ноги, большие пальцы совершали ритмичные круговые движения вокруг клитора. Каждое движение было нарочито медленным, тщательным, как будто он всё спланировал.              — Ты думал об этом, — сказала она, и это был не вопрос, а обвинение, мольба.              Малфой не поднимал глаз, глядя на то, что происходило между её бёдер, и лишь раз кивнул.              — Часто.              — Часто?              — Всё время, — поправил он себя, наклоняясь к ней так близко, что его дыхание обожгло её промежность. — Каждый день, всегда.       То, как Малфой ласкал её, стоило бы изучить. Он томно облизывал её, его глаза закрывались при каждом движении языка, а её собственные широко раскрывались, когда он прижимался к ней и посасывал, упивался и стонал, проникая в неё. Он не стеснялся, не сдерживался, не стыдился своего удовольствия, своего желания доставить удовольствие ей. Её крики смешивались с влажными звуками, которые издавала её промежность, и она ничего не могла с собой поделать, ей нужно было двигаться, извиваться.              — Здесь? — выдохнул Малфой, глядя на неё снизу вверх и упираясь ладонями в её бёдра, чтобы удержать на месте. — Да?              Его губы снова коснулись её, горячие и жаждущие, и, чёрт возьми, совершенно непристойные. Её ноги дрожали, рот приоткрылся, а тело словно было сделано из стали. Малфой знал, что бы ни происходило, он всё контролировал. Он дирижировал её оркестром.              — Ммм. — Его голос дрожал, и Гермиона почувствовала, как из уголков её глаз потекли слёзы. Она была ошеломлена и нуждалась в большем, в большем, во всём этом. — Я так и думал.              Одна рука соскользнула с её бедра и раздвинула ноги пошире. Ей потребовалась минута, как и всегда, чтобы достичь вершины этой горы. Он ждал, терпеливый и непоколебимый, и держал её так крепко, что у неё не оставалось места для сомнений, для мыслей о том, не скучно ли ему.              — Такая сладкая, — прошептал Малфой, нежно целуя её внутреннюю часть бедра и погружая пальцы внутрь неё, отчего Гермиона громко ахнула. — Такая идеальная.       В любой другой день, в любом другом месте, с любым другим человеком она могла бы отвернуться и воспротивиться, попросить его не называть её так, не возлагать эти ожидания на её и без того напряжённые плечи. Но не здесь, не сейчас, не с ним. Здесь она выгнулась, сомкнула бёдра вокруг его головы и кончила с такой силой, что они оба вздрогнули, а комната наполнилась белым светом и её криками экстаза.              Обмякнув, словно желе, она распласталась на матрасе и очнулась только от звука его недоверчивого смеха и от того, что Малфой прижался лбом к её тазу, позволив себе минутную передышку. Было нежным то, как он возвращал её к реальности: поцелуи, которые он оставлял на её животе, руки, которые он сомкнул у неё за спиной. Он был навязчивым, нуждающимся, и ей это нравилось. Малфой, который даже не захотел пожать ей руку, довёл её до такого сильного оргазма, что она на время ослепла, а теперь обнимал её, как любимую подушку.              — Малфой, — сказала она, потянув его за волосы, и мужчина охотно подчинился.              Он навалился на неё, целуя, давая ей почувствовать свой собственный вкус без малейшего намёка на стыд, прижимаясь языком к её языку, забирая воздух из её лёгких и оставляя его себе — он мог взять его, обладать им, ей он был не нужен.              — Хочу тебя, — пробормотала она ему в щёку, и ему не нужно было повторять дважды.              Лёгкое движение, поправка, несколько смешков в плечо друг другу, и вот он уже был в ней, так восхитительно растягивая её.              — Чёрт, — выдохнул Малфой, прислонившись головой к её голове и медленно входя в неё. — Грейнджер…              — Ты… ты… ох.              Гермиона не могла это выразить, не знала слов и сомневалась, что такие вообще существуют. Это было иначе, возможно, даже необычно; раньше секс ей почти всегда нравился, но никогда так, никогда так глубоко. Малфой ощущался как продолжение её самой, и она чувствовала, что создана для того, чтобы принимать его, удерживать его рядом с собой, идеально под него подстраиваться.              Его толчки были размеренными, и по тому, как он стискивал зубы, она понимала, сколько сил стоило ему сохранять контроль. Девушка хотела сказать ему, чтобы он не волновался, расслабился, но она знала, что лучше этого не делать. Это была не сдержанность, а признательность. Он растягивал удовольствие, своё и её, позволяя ему нарастать, пока они не оказались на грани.              Гермиона обхватила его ногами за талию, а руками за плечи и выдержала бурю, находя маяк в его внимательных глазах. Малфой не отводил взгляда, тяжело дыша, пока наполнял её собой до последнего прекрасного сантиметра. Когда она закрыла глаза, он уткнулся носом в её нос, безмолвно приказывая: посмотри на меня.              — Ты можешь кончить вот так? — спросил Малфой в какой-то момент, и, боже, она никогда раньше не слышала, чтобы он говорил так.              Гермиона покачала головой, не было смысла лгать, да и желания тоже не было, и он не растерялся. Малфой вышел из неё и откатился в сторону, отчего девушка нехарактерно для себя жалобно застонала, а потом развернул её и притянул к себе, прижав спиной к груди. Одной рукой придерживая её, а другой обхватив за бедро, он с восторгом вошёл в неё.              Так это было, каким-то образом, более интимно. Малфой прижал её к себе, уткнулся лицом ей в шею и потёрся носом о кудряшки у неё на затылке. Гермиона положила голову ему на бицепс, наслаждаясь тем, как напрягается и пульсирует его мышца, когда он двигается внутри неё. Она подняла руку и обхватила его предплечье, когда оно легло ей на рёбра, и грубая кожа его тёмного шрама коснулась её кожи. Это сработало: то, что они делали, и то, как они это делали. Это было уже слишком — одна его рука на её животе, другая на груди, дыхание у самого уха, тихие стоны, которые он заглушал её волосами. Когда его пальцы скользнули между её бёдер и начали ласкать клитор, Гермиона стала податливой в его руках, послушной, довольной и счастливой.              — Вот так, да? — Его голос звучал хрипло у неё над ухом.              — Да, — всхлипнула она, не испытывая ни малейшего смущения из-за слёз, которые капали на его руку. Да и как могло быть иначе, когда он обнял её, вошёл ещё глубже и осушил её слёзы поцелуем?              — Так хорошо, — застонал Малфой, уткнувшись лицом ей в плечо. — Да, боже, так хорошо.              «Хорошо» — даже близко не описывает то, что Гермиона испытывала, но других слов и не подберёшь. Ей было хорошо, очень хорошо, чертовски хорошо. Она парила, летела, зависла во времени и пространстве. Единственное, что удерживало её от того, чтобы взлететь выше, — это крепкие объятия его рук и его тяжесть на её спине, когда он входил в неё всё глубже, быстрее, жёстче, пока она не начала всхлипывать, умоляя его не останавливаться.              Малфой что-то говорил, всхлипывая, и девушка улавливала лишь отдельные слова между собственными всхлипами: «нежный», «такой жадный» и «там, да, там». Когда он убрал руку из-под её головы, приподнявшись, чтобы взять её за подбородок, наклонить голову и прижаться губами к её губам, Гермиона едва не рассыпалась на части в его объятиях.              Вот только она этого не сделала, потому что он ей не позволил — ни за что, ни на секунду. Малфой обнимал её, поддерживая, пока она приходила в себя, и всё это в безопасности его крепких объятий. Он поцеловал её между лопаток, провёл губами по позвоночнику, выскользнул из неё и поднял, чтобы она села перед ним. Девушка хотела спросить, что он делает, как ему это удаётся, когда она так измотана, но его попытка сесть у изголовья кровати ответила на все вопросы. Гермиона, не раздумывая ни секунды, забралась к нему на колени, обхватила его бёдрами и опустилась на него.              — Посмотри на себя… — пробормотал Малфой, смахивая большим пальцем волосы с её липкого от пота лба.              Гермиона была во власти его прикосновений и своего тела, когда она плыла по нему, как набегающая волна, притягивалась и удерживалась там, где он хотел её видеть. Это было почти объятие: их тела были прижаты друг к другу, между ними не было пространства, его горячие губы касались каждого сантиметра её тела, до которого он мог дотянуться. Она вспомнила, как Малфой прикасался к себе прошлой ночью — год назад? десять лет назад? — и откинулась назад, чтобы положить руки ему на грудь. Он посмотрел на неё затуманенным взглядом, прикусив губу; его ладони обхватывали её груди, пока она исследовала его тело. Когда девушка провела пальцами по его соскам, Малфой запрокинул голову с хриплым стоном, и её влагалище затрепетало от этого зрелища.              Гермиона наклонилась и поцеловала его в шею, где уже пробивалась щетина, слизнула выступившие капельки пота и ощутила биение пульса. Её руки скользнули по его шее и нежно обхватили татуированные руны. Когда она провела зубами по его челюсти, он рассмеялся.              Смех, прекрасный и лёгкий, в самый интимный момент её жизни — это было нечто невероятное.              Она решила, что могла бы обнимать его вечно, вот так.              — Пожалуйста, — прошептал Малфой, смертоносной хваткой сжимая её талию и ритмично двигая её вверх и вниз. — Пожалуйста…              — Что угодно.              — О, боже.              Он прижался к ней, крепко обнял и положил голову ей на плечо. Она чувствовала, как его член пульсирует глубоко внутри неё, тёплый, влажный и изливающийся только для неё. Драко Малфой кончил в неё, и Гермиона собрала его по кусочкам, бормоча слова благодарности и нежно прижимаясь губами к его макушке, к его губам и крепкому подбородку. Он был липким, влажным и горячим, таким восхитительно горячим.              Когда Малфой сполз пониже, на подушки и потянул её за собой, она ожидала, что он отпустит её, перевернётся на другой бок и переведёт дух, чтобы побыть одному и осмыслить то, что только что произошло между ними, но он этого не сделал. Вместо этого мужчина притянул её к себе, развернул, прижался губами к её лбу, а руками к спине. Он прижал её к своей груди, словно драгоценность, и Гермиона слушала, как быстро бьётся его сердце, наслаждаясь каждым его ударом. Желая быть с ним на равных, она схватила его за запястье и положила его руку себе на рёбра, чтобы он почувствовал, как бьётся её сердце.       Малфой улыбался, целуя её, глаза были закрыты, морщинки на лбу разглажены. Здесь, в их пузыре, где ничто не могло до них дотянуться, он казался молодым, свободным, беззаботным. Она позволила себе оставаться в этом мире дольше, чем планировала, прежде чем тихо выдохнуть от удовлетворения и отвернуться.              Он сжал её крепче.              — Останься, — сказал Малфой. — Останься на ночь.              Гермиона посмотрела на него и увидела уязвимость в его глазах. Его волосы всё ещё были растрёпаны.              — Зачем?              — Потому что с тобой проще.              — Что проще?              — Всё.              Её сердце взмыло ввысь, выше, чем должно было, слишком близко к солнцу, но здесь это не имело значения. Жизнь могла подождать, пузырь мог продержаться ещё немного. Она снова упала на его грудь, улыбаясь в ту тьму, которой он был окрашен. Его пальцы зарылись в её волосы, распутывая прядь за прядью, словно человек-расчёска.              — Мне нравится твоя длина, — сказал он, и это было именно то, что нужно было услышать.              Гермиона прикасалась к нему — и он это обожал. Малфой касался её в ответ, мягко целовал, нежно и страстно, шептал шутки и похвалу в её ухо, приводил в порядок и снова приводил в беспорядок, поддразнивал, когда девушка начинала сопеть, смеялся, когда она пинала его по голени. Постепенно дыхание их синхронизировалось, веки стали тяжёлыми, и они нашли забвение в совместных объятиях.              Утром Гермиона проснулась под полной тяжестью его тела, всё ещё держащего её так, словно она выскользнет, если он отпустит. На деле, она бы ускользнула даже если бы он не отпустил. Малфой спал крепко, пробудившись лишь на мгновение, когда девушка выскользнула из его объятий. Он нахмурил брови, и это выглядело, надо признать, очаровательно. Она смотрела на него, сдерживая улыбку, и разгладила его хмурые брови пальцами.              Теперь всё было иначе. Это была неоспоримая правда, и Гермиона не могла её отрицать — да и не хотела. Проблема заключалась не в этом, а в том, что ей теперь делать с этим. Мужчина в кровати, спокойно дремлющий с прижатыми щеками, никогда не будет принадлежать ей. Он уже принадлежал слишком многим: родителям, карьере, своей фамилии и однажды — Астории.              И всё же… он выглядел таким спокойным, таким умиротворённым, что она была бессильна перед чувствами, которые разливались в её груди. Гермиона задумалась, когда Малфой в последний раз так крепко спал… и когда она сама. Когда девушка снова надела свою пижаму, взяла палочку и положила зубную щётку в карман, она наклонилась, чтобы поцеловать его в щёку. Это было прощание с их пузырём, с уютом, который они делили, и с теми людьми, которыми им позволялось быть в нём.              Когда она тихо вернулась в свою комнату, Тео уже почти дочитал книгу, которую Гермиона оставила для него. Она ожидала поддразнивания, поднятых бровей, комментариев по поводу состояния её явно только что уложенных волос. Но девушка не ожидала той безмерной, до костей серьёзной настороженности в его взгляде.              — Будь с ним осторожна, — сказал Тео, поразительно искренне. — Он больше не выдержит потерь.              Я тоже, — подумала она, и с щелчком двери её спальни пузырь лопнул.