Глава 21.

      Когда Гермиона открыла глаза и увидела слабый утренний свет, проникающий сквозь окна с двойным остеклением, она поморщилась, готовясь к раскалывающей головной боли — такой, что затмила бы даже ту, что мучила её после рождественских каникул у Уизли. Но боль не пришла.              Малфой лежал, свернувшись вокруг неё, как подарок. Его пухлые губы были приоткрыты, а руки безвольно лежали на её животе. Такой тактильный, даже во сне. Казалось, что ночь, которую они провели вместе неделю назад, вскрыла его, как плотину.              Она прислушалась к своему телу — вытянула ноги, потянулась, размяла пальцы до лёгкого хруста суставов. Было хорошо, привычно, ничего общего с мучением прошлой ночи. Быстро высвободившись из объятий Малфоя, Гермиона заметила, что он почти не отреагировал, поскольку спал крепко и спокойно. Она с удовольствием осталась бы рядом на несколько часов, даже дней, но нужно было найти…              Тео присвистнул, не вставая со стула, и при виде него, целого, невредимого, улыбающегося, узел в её животе наконец развязался. Гермиона облегчённо выдохнула и слабо улыбнулась в ответ.              — Это было ужасно, — прошептала она.              Тео засиял.              — Я знал, что ты меня любишь.              — Заткнись.              Он легко и беззаботно рассмеялся, подошёл к кровати, опустился на колени рядом с её головой и положил руки на матрас, а подбородок на них. Гермиона расслабилась и посмотрела в его ясные глаза.              — Ты и пяти минут не можешь помолчать, да? — поднял он брови.              Она сморщила нос.              — Звучит утомительно.              — Наконец-то ты на моей стороне.              Ужас от того, что их связь оборвалась, сменился блеском в его глазах, и Гермиона не смогла сдержаться: детское хихиканье вырвалось у неё прежде, чем она успела его остановить. Гермиона испытывала невероятное облегчение от того, что Тео здесь, цел и невредим, и она может его видеть.              Её смех угас на дрожащем выдохе, и остался только вопрос, терзавший обоих:              — Что случилось?              —  Он накачал тебя наркотиками.              — Нет, я про тебя, — уточнила она, голос предательски дрогнул. — Куда ты делся?              — Понятия не имею, — прошептал он, медленно качая головой. — Был здесь, а потом… всё внезапно замедлилось. Будто падаешь с метлы, а потом внезапно оказываешься обратно на ней, так и не ударившись о землю.              — Не понимаю. Я принимала лекарства и посильнее, которые полностью меня вырубали, но ты всё равно был рядом. Что же в этот раз было не так?              Тео пожал плечами, словно она задала не тот вопрос — не стоящий внимания. Может, так и было.              — Время, может быть.              — Но…              Малфой пошевелился, тихо хмыкнул и положил руку ей на талию. Тео заметил это, его брови поползли вверх, и он метнул в неё выразительный взгляд. Гермиона отвернулась, чувствуя, как к щекам приливает жар.              — Я дам вам минутку, — сказал Тео, а потом, скривившись, глянул на руку Малфоя: — Может, пару минуток.              — Подожди, — выдохнула она, радость мгновенно угасла, как пламя свечи. Гермиона метнулась вперёд, схватив его за плечо. — Не уходи далеко.              — Ты же знаешь, не могу, — ответил Тео с усмешкой, указывая на пол, где его ноги уже начали проваливаться сквозь паркет. — Я буду прямо под вами, постучи по полу, когда будешь готова.              — А что там внизу?              Малфой, привлечённый её голосом, перекинул ногу через её бёдра и уткнулся лицом в затылок. Тео скривился с чистейшим отвращением.              — Да кого это вообще волнует? — пробормотал он, закрывая глаза ладонью. — Я на это смотреть не собираюсь.              Гермиона едва сдержала смешок, когда он провалился сквозь пол, и поморщилась от лёгкой боли в груди — Тео был на границе их связи. Но в этом ощущении было и утешение: всё снова стало нормально. Он был здесь. Они были вместе.              С облегчением она перевернулась и прижалась к Малфою.              — Доброе утро, — пробормотала Гермиона, сжимая руками его хлопковую футболку.              Малфой моргнул, глядя на неё сонным, рассеянным взглядом, слегка кривовато улыбнувшись, и, боже, он был прекрасен. Просыпаться рядом с ним было так прекрасно. Эти утра были сочтены, и она не знала, сколько их осталось, поэтому наслаждалась каждым его медленным движением.              — Доброе, — хрипло произнёс он, притягивая её ближе. — Тео?              — В порядке. Сбежал, как только ты проснулся.              — Куда?              — Куда-то вниз.              Малфой радостно замурлыкал ей на ухо, уткнулся носом ей в висок и поправил несколько локонов.              — В комнату Пимми.              Учитывая всё, что Гермиона видела во время своих недавних визитов в Мэнор, неудивительно, что у эльфов были свои комнаты, но всё же ей потребовалась секунда, чтобы осмыслить его слова. Прежде чем она успела задать ещё один вопрос, Малфой притянул её к себе и уткнулся носом в её макушку. Девушка задумалась, когда же и это перестанет её удивлять.              Это был уже не тот человек, который когда-то отшатнулся от её запястья в саду поместья или отказался пожать руку в кафе. Теперь он был навязчивым, прилипчивым, жаждущим того, в чём так долго себе отказывал. Гермиона не знала, что с этим делать, что всё это может значить, но нет, она точно знала, и от этого было ещё больнее.              — У тебя изо рта пахнет, — пробормотала Гермиона, и его грудь задрожала от мягкого утреннего смеха.              Он потянулся за палочкой, коснулся ею губ и прошептал заклинание — воздух наполнился мятой. Когда Малфой направил палочку на неё, Гермиона улыбнулась ему без тени сомнения. Это было так необычно, начинать день вот так, в его объятиях, вот так улыбаться ему… И она не хотела думать о Гойле, о панике и страхе, что захлестнули её с головой, но им пришлось.              — Ты в порядке? — спросил он.              — Он сразу меня раскусил, — сказала Гермиона, и Малфой застыл. — С каких это пор Гойл стал таким наблюдательным?              — Бог его знает. Когда я попал в Азкабан, он был одним человеком, а когда вышел — уже другим. — Малфой отвёл взгляд, пытаясь спрятать боль, мелькнувшую в его глазах. — Хотя… я тоже.              От неприкрытой уязвимости в его взгляде у неё в животе всё сжалось в тугой узел, и Гермиона не могла представить ни одной версии развития событий, ни одной версии их отношений, в которой она не протянула бы руку и не коснулась бы его подбородка. Малфой ответил ей тем же, убрал волосы с её лица кончиками пальцев и внимательно осмотрел её, проверяя, не осталось ли следов боли.              — Думаю, это была не просто Сыворотка правды.              — Знаю, — вздохнула Гермиона. — Думаю, он смешал её с каким-то расслабляющим зельем, не уверена с каким, но эффект был сильный.              Теперь, на рассвете, план Гойла был очевиден: удержать её в кресле, вялую и безвольную, пока он вытягивает из неё правду. И ведь сработало бы, она бы осталась там, отвечая на его вопросы, если бы Малфой не поднял её за локоть, если бы не догадался не пить чай, который не сам заваривал.              — Ты была… — начал он.              — Не в порядке? Да. Я переживала за Тео.              — Что тогда случилось?              — Мы не знаем. Он просто… исчез. — Она смотрела, как с его лица, и без того бледного, сходит краска, и гадала, отражается ли на её лице такой же ужас. — Такого раньше не было.              — Что, по-твоему, это значит? — спросил Малфой едва слышно.              — Кто вообще знает, что всё это значит? Может, ничего. — Гермиона отвернулась, не в силах смотреть ему в глаза, ведь у неё было так мало ответов.              Умирать было, мягко говоря, жутко запутанно. Она пробиралась сквозь ощущение давления, будто её куда-то тянет — туда, где нет карты. Она толкала, и что-то толкало её в ответ, разве нет? Это был Тео? Гермиона столкнулась с ним по пути «туда», в то, что ждало дальше, и потянула его обратно? Космическая ошибка — типичная для девушки, у которой они случаются часто.              Теперь они застряли здесь, пока она не найдёт способ освободить их.              — Мне было страшно, — прошептала Гермиона.              — Нам обоим, — ответил Малфой, и в его голосе кипела сдержанная злость. — Гойл поступил безрассудно, но мы заставим его заплатить. Я лично…              — Мы не можем, — перебила она. — Это мы вели себя безрассудно, и он нас вычислил. Мы же не можем пойти в Отдел Магического Правопорядка… если, конечно, ты не хочешь объяснять, зачем мы там были, приняв облик двух людей, чьи волосы украли, и пытаясь получить доступ к финансовым отчётам «Алхимических Холдингов»? — Малфой сжал губы в тонкую линию, и ей пришлось сдержаться, чтобы не поцеловать его. — Не думаю, что в твоём соглашении об освобождении было место для незаконного шпионажа.              Он закрыл глаза рукой, надавливая пальцами на брови.              — Чёрт. Он не может просто так отделаться.              — Уже отделался, — сказала она. — Месть не стоит того, чтобы ты снова сел.              То, как Малфой застыл, как напряглись его руки, как сжались кулаки — было почти невыносимо видеть. И всё же он прошептал:              — Может, и стоит.              Гермиона провела пальцами по его руке, обхватила его сжатый кулак и медленно, терпеливо разжала пальцы. Он выдохнул, расслабляясь под её ладонью.              — Нет, — тихо сказала она. — Не стоит.              Малфой снова посмотрел на неё так, как всегда: спокойно, оценивающе, будто она сделана из тонкой рисовой бумаги, прозрачная до последнего слоя. Когда его рука выскользнула из её и скользнула ей на талию, широкая ладонь легла в изгиб спины, притягивая ближе, и в Гермионе не осталось ни одной частички, которая хотела бы сопротивляться.              — Ты вчера кое-что сказала, — тихо произнёс он, не отпуская.              Лицо Гермионы запылало от внезапного стыда. Она зажмурилась, борясь с желанием спрятаться. Ей почти нечего было ему дать, кроме правды. Не потому, что должна, не потому, что не могла солгать, — а потому, что хотела.              Поэтому Гермиона опустила голову и прошептала:              — Да.              — Я бы хотел поговорить об этом, — продолжил Малфой. Гермиона резко выдохнула и встретила его взгляд. Он увидел в её глазах то, что она не могла сказать, то, что она не решалась произнести вслух, и в ответном взгляде читалась благодарность. — То, что ты сказала… про то, как умерла. Ты ведь никогда не рассказывала, как это произошло.              — Я… да.              — Значит, это не было несчастным случаем?              — Не знаю, — призналась девушка, облизнув губы. — Но думаю, что нет.              Его руки крепко лежали у неё на спине, тёплые, надёжные.              — Что ты имеешь в виду?              — Я… я не проверила флакон, — сказала она со стыдом, но Малфой лишь нахмурился, не перебивая, просто ждал, и Гермиона продолжила: — Я варю зелья с двенадцати лет, я должна была знать лучше. Но Напиток из Алихоции лежал у меня в сумке месяцами, я думала, он уже потерял свойства, и всё же…              — И всё же? — мягко подтолкнул он, поглаживая её спину большими пальцами.              — Я не проверила флакон, — повторила она тихо.              — Грейнджер, Напиток из Алихоции не ядовит.              — Нет, — судорожно всхлипнула она. —  Но яд конусовидной улитки очень даже ядовит, а Напиток из Алихоции…              — …должен был нейтрализовать его, — закончил Малфой с хриплым выдохом, и всё сложилось в его голове. Гермиона кивнула, а его объятие стало крепче. — Чёрт.              — Я ведь не хотела умирать, — поспешно уточнила она. — Просто я не особо стремилась жить. Чтобы прочитать этикетку, потребовалось бы меньше секунды. Я обычно не такая безрассудная, но я…              Она и не заметила, что плачет, пока руки Малфоя не ушли со спины, чтобы обхватить её лицо, ловя падающие слёзы.              — Знаешь, что самое ужасное? — прошептала Гермиона едва слышно. Он покачал головой. — Когда я поняла, что происходит, я почувствовала… разочарование.              — Из-за того, что не проверила?              — Нет. Из-за того, что смерть окажется такой банальной, жалкой. Гарри говорил, будто это легко, будто просто засыпаешь. А у меня было не так. — Она натянуто улыбнулась. — Я подумала: «Вот последнее, что я делаю в жизни, и даже это у меня выходит плохо».              — Как вообще можно «плохо» умирать? — мягко спросил Малфой.              — Ну, во-первых, у меня не получилось, — фыркнула она, но он не улыбнулся. — Даже если бы получилось, мои последние мысли были не о великих делах, не о любимых людях, не о том, чего я не успела сделать. Я думала о рабочем отчёте, который забыла сдать. Ни сожаления, ни страха, ни… ничего, что должна была бы чувствовать. Мне просто было всё равно. Осталось только одно чувство — глубокое…              — Разочарование?              — Да, — вздохнула она. — И оно, если честно, тоже было не новым.              Малфой провёл пальцами по её волосам, заправляя их назад.              — Объясни.              И Гермиона объяснила — не могла не объяснить, да и не хотела.              — Я чувствовала его годами, с самого конца войны. Ничто не казалось стоящим. Я получала повышение — и не чувствовала гордости. Виделась с друзьями — и не чувствовала радости. Всё было пусто. Наверное, поэтому я и не проверила флакон.              — Потому что…?              — Потому что мне казалось, что результат в любом случае не имеет значения.              Он долго молчал, глядя прямо в неё, будто выискивая что-то, чего она сама не замечала. И наконец, твёрдо сказал:       — Это имело значение.              — Теперь я это знаю, — прошептала она.              — Правда?              — Да. Я… теперь всё иначе.              Его пальцы легли ей на затылок — крепко, уверенно, возвращая к реальности.              — Чем именно стало иначе?              Гермиона улыбнулась, разжала руки и положила ладони ему на грудь, чувствуя под пальцами биение его сердца.              — Ты ведь знаешь.              Малфой не улыбнулся, как она надеялась, и не сменил тему. Он просто прижался лбом к её лбу и спросил:              — Что ты пыталась сварить?              Гермиону мгновенно охватило желание провалиться сквозь землю. Она отвернулась, стараясь отдалиться, — не могла вынести, что он вот-вот поймёт, насколько она беспомощна. Малфой схватил её за подбородок, не больно, но и не нежно, и повернул её голову к себе. Гермиона ясно видела мольбу на его лице: Посмотри на меня. Я слушаю.              Свежие, горячие слёзы потекли по её щекам и по его руке, но он не стал их стирать — не хотел разрушать момент.              — Знаешь, что я сделала со своими родителями во время войны? — спросила девушка почти шёпотом, едва слышно. Но он услышал.              — Слышал слухи, — ответил Малфой.              — Они, скорее всего, правдивы. Я стёрла им память.              — А…              — С ними всё в порядке, — поспешно добавила она. — Они даже счастливы. Но я сделала это слишком хорошо.              Он медленно кивнул.              — Заклятие необратимо.              Это был не вопрос, а утверждение. И Гермиона знала это слишком хорошо.              — Так говорят целители. Они сдались и сказали мне, что наблюдают за происходящим только для того, чтобы собрать данные и изучить долгосрочные последствия применения магии к магглам.              — Ублюдки, — пробормотал он.              — Нет, — покачала она головой. — Просто учёные. А ублюдок — это я.              Его взгляд смягчился.              — Грейнджер, нет, ты не такая.              — Такая. Я пыталась всё исправить, пыталась сварить зелье, которое бы помогло. Перепробовала всё. Это было так глупо, но когда целители сдались, я подумала… — Она нахмурилась, подбирая слова. — Подумала: я же я, правда? Самая Умная Ведьма Своего Поколения. Я должна знать. Должна найти решение. А не знаю. Не знаю.              — Нет, ты не можешь…              — Посмотри на меня сейчас, — перебила она. — Всё, что я сделала после того, как не умерла, — сплошные провалы. Я уволилась, перестала помогать родителям, перестала видеться с друзьями, не могу найти ни одного ответа для Тео. Я не могу смотреть им в глаза — Гарри, Рону, Кингсли, журналистам… никому. Я не вынесу, если увижу на их лицах то же разочарование, что вижу в зеркале. Не смогу.              Гермиона едва могла дышать, слова срывались, но Малфой не пытался её остановить. Он просто держал её, ждал, пока дыхание выровняется, пока плечи опустятся, и лишь тогда стёр слёзы с её щёк.              — Мне всегда не нравилось, что тебя так называли, — сказал он.              — Как?              — Самая Умная Ведьма Своего Поколения.              Гермиона фыркнула. Это был ужасный, отвратительный звук.              — Завидовал?              — Ещё как, — усмехнулся Малфой. — Но не в этом дело. — Она чуть наклонила голову, и теперь он подбирал слова. — Это ведь жуткое давление, не так ли? Умная ведьма, Золотая девочка, Героиня войны, будущий Министр к тридцати годам. У всех был план на тебя. И… ну, я знаю, каково это.              Гермиона подумала обо всём, чего Малфой пытался достичь в юности, о том, как отчаянно он шёл по стопам отца, только для того, чтобы во взрослой жизни отказаться от всего этого и проложить свой собственный путь.              — Но ты создал жизнь, которая принадлежала тебе, — возразила она, пододвигаясь ближе, будто хотела вжать слова прямо в его кожу.              — А теперь её нет, — сказал он печально. — И я снова здесь. Стану политиком, попробую занять место в Визенгамоте, заключу стратегический брак без любви и произведу на свет наследников, распланирую их жизнь так же, как мои родители распланировали мою.              — Ты не обязан, — сказала Гермиона глупо, ведь что она вообще знала?              Он приподнял бровь:              — Не обязан?              — Нет.       — Почему?              — Потому что ты… — Она собралась с духом. — Ты способен на большее.              — Больше, чем моя фамилия? Больше, чем всё это? — Он махнул рукой в сторону роскошных шёлковых простыней и кровати с балдахином, которые она не заметила прошлой ночью, а также изысканной отделки стен, деревянной мебели и викторианских абажуров ручной работы.              — Это просто вещи, а ты — это не твоя фамилия, — сказала Гермиона. Малфой сжал губы, за его серебристыми глазами плясало веселье, и хитрость стала очевидной. О, как ей хотелось придушить его. Почти так же сильно, как поцеловать. — У нас с тобой разные обстоятельства.              — А я думаю, одно и то же.              — Нет, я… У меня есть ожидания к самой себе, это моя ответственность, моя семья…              — Грейнджер.              — Ладно, чёрт, это то же самое! — признала она, откинув голову на подушку. — Как ты с этим справляешься?              — Иногда справляюсь, иногда нет, — ответил он, будто это было действительно просто. — Тео помогал. Сбивал меня с курса, когда нужно было, и возвращал на него, когда мне это тоже было нужно.              — А сейчас?              Малфой улыбнулся, и в уголках губ пряталась грусть.              — Я всё ещё разбираюсь с этим.              — Встань в очередь, — пробормотала она.              — Если это что-то значит, — сказал он мягко, — уважение, которое я к тебе испытываю, не имеет отношения ни к твоим оценкам, ни к званиям, только к тому, кто ты есть.              Гермиона встретилась с ним взглядом, ища правду в его глазах.              — И кто же я?              Малфой выглядел так, будто хотел сказать тысячу вещей, будто у него был целый список, и он хотел посвятить время каждой из них. Вместо этого он пожал плечами, притянул её ближе и прошептал:              — Ты просто Гермиона.              Ком встал в горле. Малфой никогда раньше не называл её так, и он знал это, улыбаясь в её шею и шепча это снова и снова. Слёзы текли сильнее, но теперь он ловил их мягкими поцелуями, и она засмеялась. Икнула. С её губ слетали нелепые звуки — с такой лёгкостью, какой не было уже много лет.              — И подумать только, ты отшатнулся от моего рукопожатия, — сказала она.              Малфой откинулся, румянец залил его щёки.              — Ах, ну тогда я всё ещё пытался убедить себя, что контролирую ситуацию.              — А теперь?              — Теперь? — усмехнулся он. — Теперь я знаю, что никогда ничего не контролировал.              Она фыркнула, не сдержав смешок.              — Я бы сказала тебе это ещё в тот момент, когда ты лизнул мой палец при всех…              — Нам обязательно это вспоминать?              — При каждой возможности. О чём ты вообще думал?              Малфой застонал, уткнувшись лицом в подушку.              — Очевидно, ни о чём.              Гермиона толкнула его в плечо, перевернула на бок и залюбовалась его изогнутыми губами. Его рука сжала её бедро — чуть сильнее, чем она ожидала, и что-то сжалось у неё в животе. Глупо было быть столь очарованной и валяться в постели, кувыркаясь в простынях, после той ночи, которую они провели на почтительном расстоянии от призрака, который всего несколько часов назад едва не разрушил её психику.       Но они были вместе — она и он.              — Я знаю, мы не в Милтон-Кинсе… — начала она.              Он рассмеялся ей в ухо, и от этого чудесного звука у неё по спине побежали мурашки.              — Маленькие милости.              — И я знаю, мы говорили, что это не настоящая жизнь, — продолжила Гермиона, но её голос дрогнул. — Но…              Малфой отстранился и приложил палец к её губам, останавливая.              — Это всегда была настоящая жизнь, Гермиона.              У неё перехватило дыхание.              — Это то, чего ты хочешь?              — Я хочу многого.              — Напиши список к своему дню рождения, — сказала она, тщетно пытаясь проглотить ком в горле. — Посмотрю, что смогу сделать.              — Ждать придётся слишком долго, — пробормотал он, придвигаясь ближе, но внезапно замер, с растущим подозрением глядя на неё. — Грейнджер, когда у тебя день рождения?              — О, снова Грейнджер?              — Когда?              — В сентябре, — призналась она, и его пальцы сжали её бедро с жестокой, восхитительной силой.              — Чёрт возьми, — прошептал Малфой, прижимаясь лбом к её плечу, скользнув носом по изгибу её шеи — и это было как удар током в пять тысяч вольт. — Почему ты не сказала?              — Это был просто ещё один день, — почти простонала Гермиона.              — Ты не праздновала?              — Джинни уехала, а у меня была куча дел…              — Тебе следовало сказать. Я бы…              — Что бы ты сделал? — спросила она с тяжёлым вздохом.              Вместо ответа Малфой поцеловал её — жадно, сильно, и Гермиона ответила тем же. Это было прекрасно, удивительно, будто подтверждение всего, что между ними было. Её руки запутались в его волосах, нога обвилась вокруг его талии, и всё равно его касаний было недостаточно.              Всё происходило стремительно, и она не пыталась это остановить — наоборот, углубила поцелуй, слегка коснувшись языком линии его губ и вырвав из его горла низкий, пробирающий до костей стон. Это было невероятно, захватывающе, и ей хотелось большего.              — Нам стоит остановиться, — сказал он, не отрываясь от её губ.              — Абсолютно не стоит.              — Это был эмоциональный момент.              Гермиона улыбнулась и прикусила его нижнюю губу.              — И сейчас тоже.              — Именно…              Гермиона снова поцеловала его, крепко обхватив руками его шею, где были вытатуированы руны, с безудержной страстью.              — Ты хочешь остановиться, Драко?              — Нет, нет, я… — Он замер, его пальцы сильнее вжались в её бёдра. — Ты…              Да, да, да, она бы сделала это снова.              Его зрачки расширились, превратив взгляд во что-то тёмное, жадное. Малфой притянул её обратно к себе, его губы обжигали её кожу у самой челюсти, когда он тихо, но настойчиво произнёс:              — Позволь мне позаботиться о тебе.              Гермиона двигалась, но не по своей воле. Он перевернул её на спину и придавил своим весом. Его руки не теряли времени даром. Малфой прикасался к ней везде, куда мог дотянуться, заново знакомясь с её телом, как со старым другом. Когда она подняла руку, чтобы коснуться его, он покачал головой, положил её руки ей на живот и велел молчать, не мешать ему, быть хорошей и расслабиться. Гермиона так и сделала, желая, чтобы Драко получил всё, что просил, всё, чего хотел.              Когда он задрал её футболку и обхватил её грудь, перекатывая соски между длинными изящными пальцами, она уткнулась лицом ему в плечо и жалобно застонала. Это только подстегнуло его. Взгляд Малфоя стал жадным и пристальным, полностью сосредоточенным на ней. Когда он провёл ладонью по её телу и скользнул под позаимствованные боксеры, раздвинул её ноги и погрузил пальцы в её влагалище, с лёгкостью скользя по скопившейся там влаге, она вскрикнула.              — Тише, милая, — сказал он полушутя-полусердито.              Это было слишком, то, как он назвал её, его прикосновения, нежность в его голосе, то, как он без колебаний прижал к ней палец. Гермиона ничего не могла с собой поделать, не могла сдержать стон, который наполнил комнату.              — Заглушающее заклинание, — умоляюще произнесла она.              Малфой дьявольски улыбнулся.              — Нет, я так не думаю.              Вместо этого Малфой наклонился и накрыл её рот ладонью, словно хотел удержать её удовольствие в своей руке. Её глаза расширились, и прежде чем она успела что-то спросить, он прижал большой палец к её клитору и начал новое, идеальное скольжение.              Это было абсурдно — с какой скоростью он изучил её тело, с какой тщательностью подошёл к задаче. Она была инструментом, на котором Малфой играл годами, гитарой у него на коленях, барабанными палочками в его руках; и ритм её сердцебиения соответствовал каждому его движению, гармонично отзываясь на них.              Это не должно было быть таким — секс. Он должен был быть просто хорошим, иногда даже прекрасным, но в основе — всего лишь анатомия: два тела, ищущие разрядки. У неё были привычные предпочтения, знакомые касания, биологические импульсы, которые можно было объяснить. Но здесь не было логики — ни причины, ни плана, — Гермиона просто существовала только благодаря чувству, которое разделяла с ним.              Потому что это и было тем самым — обменом. Отдавать было так же приятно, как брать, а брать было так же приятно, как отдавать, и весь мир перестал существовать за пределами прикосновений его рук и поцелуев его губ. Когда Малфой ввел в неё ещё один палец, она зажмурилась, выгнула спину и застонала.              — О, чёрт, — прошептал он. — Тебе так нравится, да?              Я могла бы полюбить тебя, — подумала она. Это было безумно, слишком рано, неправильно — и всё же правда пробилась сквозь страх. Вместо слов она просто кивнула, вцепилась в его ладонь, словно хотела удержать мгновение, и позволила себе отпустить всё. Малфой был твёрд у её бедра, твёрже, чем она могла себе представить, прижимаясь к ней самым безумным, идеальным образом, пока его пальцы ласкали её. Внутрь и наружу, вверх и вниз, снова и снова, — она сходила с ума, а может, уже сошла… Гермиона не замечала, ей было всё равно.              Что-то холодное прижалось к её клитору, и она ахнула, уткнувшись в его ладонь, широко раскрыв глаза. Это был фамильный перстень, металлический, острый и такой неправильный, такой неправильный. И всё же, и всё же, и всё же. Она двигала бёдрами, потираясь об него, пока холодный металл не стал горячим и обжигающим, а её бёдра не задрожали от этого невероятного ощущения.              — Я мог бы вечно смотреть на тебя вот так, — прохрипел он.              Надеюсь, что так, — подумала она. — Мне нравится знать, что ты смотришь на меня, мне нравится смотреть на тебя, мне нравится это — ты, мы. Гермиона беспомощно застонала, когда её влагалище сжалось вокруг его пальцев, а его глаза вспыхнули, как пламя.              — Сейчас? — спросил Малфой и улыбнулся, увидев, как она извивается в ответ. — Да, сейчас.              Он довёл её до оргазма, заглушая стоны и удерживая её за бёдра, растягивая удовольствие, позволяя ей сжиматься и пульсировать вокруг него так долго, как только он мог, пока она не обмякла в его руках. Малфой убрал руку от её рта и глубоко, страстно поцеловал её. Гермиона чувствовала вкус пота, секса и его самого. Она вцепилась в него, царапая резинку его трусов, и обнаружила, что они уже влажные.              Гермиона опустила взгляд на небольшое расстояние между ними и приподняла брови.              — О?              Драко рассмеялся, ничуть не раскаиваясь.              — Я просто смотрел, как ты кончаешь, пока на тебе была моя одежда. Не осуждай меня.              — Но я вроде как осуждаю.              — Просто подожди, пока не услышишь, что я собираюсь с этим сделать. — Малфой потянул за край, своих, боксёров, всё ещё висевших на её бёдрах. Она игриво оттолкнула его.              — Ты отвратительный.              — Я знаю, — усмехнулся он, — но это твоя вина.              Они пролежали так ещё немного, просто существуя в общем тепле, растворяясь в объятии, будто в тёплой воде, пока его обязательства, неизбежно, не вытянули его прочь от неё. Малфой нехотя выбрался из постели и принялся приводить Гермиону в порядок. Он собирал её по кусочкам с точностью и лёгкостью, с какой обращаются с керамикой. Когда она привела себя в порядок настолько, насколько это возможно для ведьмы, которая не принимала душа, Малфой протянул ей свежую одежду — свою.              Это были не строгие костюмы, которые она видела на нём, а простые спортивные штаны и новая футболка. Но Гермиона уже знала — эта одежда к нему не вернётся. Так же, как белоснежная рубашка, что, по её догадке, всё ещё жила где-то на задней полке шкафа Джинни.              Гермиона наблюдала, как Малфой готовится к новому дню, как аккуратно укладывает волосы с помощью заклинания, как застёгивает запонки с фамильным гербом — движения точные, привычные. Когда он закончил, перед ней стоял не её Малфой — не её Драко, который был беспорядочным, свободным, слишком ласковым. Это был мужчина, которого Гермиона видела тогда, в Косом переулке. Человек, принадлежащий всем, кроме неё.              — Ещё встречи? — спросила она.              Он вздохнул.              — К сожалению.              — С кем?              Малфой выглядел нервным, даже немного подавленным.              — С Хелен Гринграсс.              — Понятно.              Ревность — чувство отвратительное, и опыта в нём у неё было немного. Конечно, она его испытывала, как и любая женщина, которая когда-то была девочкой: сжимала книги в руках, когда Лаванда щипала Рона за щёку в Большом зале; из кончика её палочки вырывались птицы, когда она застала их целующимися. Но это было другое. Противоречивое, пронизанное виной. Гермиона ненавидела то, как это чувство сжимало её изнутри, какой ничтожной она себя чувствовала. Время, проведённое с Малфоем, их время вместе, всегда было недолгим. Она знала это с самого начала, и всё же…              Малфой опёрся на комод, дерево жалобно застонало под его хваткой.              — Переговоры о деталях помолвки всё ещё идут.              — Понимаю, — сказала она как можно спокойнее. — А должны?              — Нет. Думаю, кто-то намеренно тормозит процесс.              Гермиона невольно нахмурилась:              — Кто?              — Понятия не имею. — Он пожал плечами. — Может, мать Астории считает меня неподходящей партией. Или сама Астория не меньше меня против этого брака. В любом случае… — Его взгляд стал твёрдым, тяжёлым, и Гермиона почувствовала, как он проникает ей прямо в душу. — Не могу сказать, что это меня расстраивает.              То, как он посмотрел на неё… Она ненавидела это. Любила. Нуждалась в этом. Хотела больше никогда не видеть и не могла представить дня без этого взгляда. Это была пытка — медленная, мучительная, и Гермиона больше не могла выдержать. Она повернулась к нему спиной, спасаясь, и начала собирать вещи.              Он оказался рядом в ту же секунду — обвил руками её талию, уткнулся подбородком в плечо, его дыхание медленно касалось её спины. Чистая, прекрасная, невыносимая пытка. Гермиона со вздохом прижалась к нему, утешаясь тем, что он тоже это чувствует, что ему так же ужасно больно.              — И в какой же точке мы оказались? — спросила она, сама не желая произносить эти слова.              — Прямо в этой, — ответил Малфой, точно так же, как она сказала ему несколько недель назад. И на этом всё. Он наклонился, губами коснулся её уха, и девушка с трудом удержалась от дрожи. — Гермиона, дай мне пару дней, я поговорю с…              — Давай просто сосредоточимся на Тео, — перебила она, не в силах слушать дальше. Грудь сжимала боль, напоминая, что у неё есть и другие причины быть здесь. — Он заслуживает ответов.              — Да, — сказал Малфой сдержанно. — Заслуживает.              — Я напишу, когда пойму, что делать дальше. Нужно просто продолжать копать. Это главное.              Молчание. Колебание. И наконец:              — Пока что.              Гермиона высвободилась из его объятий, собрала свои вещи и, бросив на него последний долгий взгляд, пообещала скоро написать. Малфой ничего не ответил. Да и не нужно было — ему и так было больно.              Когда она шагнула в коридор, грудь будто разорвалась изнутри, и Гермиона согнулась пополам.              — Я же сказал тебе стучать по грёбаному полу, — простонал Тео, стоя на коленях и тяжело дыша, словно ему вообще нужен был воздух.              Она выпрямилась, дала лёгким наполнился воздухом, потом развернулась и позволила боли снова захлестнуть себя.              И всё же, даже когда они вернулись домой, даже после душа, даже когда Тео сидел рядом на диване и требовал включить телевизор, — боль в груди не уходила.