Глава 27.

      — Мы просто… зайдём?              — Ну, — Тео прищурился, глядя на поместье за воротами, — а что ещё нам остаётся?              Они прибыли всего минут пять назад — рухнули на землю, издавая приглушённые стоны боли. Когда они наконец пришли в себя и с трудом поднялись на ноги, ворота уже были открыты. Ни железного лица, чтобы отдавать приказы, ни вытаращенного Хэкни, ни заботливой Пимми, ни охраны — просто открыто. И это заставило её нервничать.              — Думаешь, эльфы на кухне? — осторожно спросила она.              — Я бы на их месте был там.              С этими мыслями Гермиона переступила порог; гравий заскрипел под подошвами сапог, когда она двинулась к особняку. Железо застонало, закрываясь за ней, и она изо всех сил старалась не оглядываться, сосредоточив всю волю на том, чтобы держать подбородок высоко.              Они вошли через ту же боковую дверь, которой пользовались при каждом визите в последние месяцы. Гермиона уже достаточно хорошо знала эти коридоры, чтобы чувствовать в них нечто вроде привычного уюта: знакомые ковры, знакомые фотографии, знакомые пейзажи. Уже не так поражало, насколько домашним мог казаться этот дом, как легко было представить двух мальчишек, играющих в этих стенах.              Гермиона знала дорогу на кухню достаточно хорошо, чтобы не просить помощи у Тео. Тем не менее, он шёл рядом, не отставая, следя, чтобы она не сбилась с курса — возможно, опасаясь, что Гермиона снова поддастся искушению подслушивать чьи-то тайные разговоры. К счастью для него, их путь к кухне прошёл на редкость спокойно. Когда за очередным поворотом показалась дверь, она приготовилась постучать. Но прежде чем её костяшки коснулись дерева, дверь распахнулась, и на пороге появился расслабленный Люциус Малфой в садовых перчатках, накинутых на предплечье, а рядом стоял Хэкни.              Он резко остановился, увидев Гермиону, и она замерла в ответ.              — Мисс Грейнджер. — Его тон оказался теплее, чем девушка ожидала. — Какой приятный сюрприз.              — Простите, — выпалила она, вероятно, впервые в жизни произнеся эти слова в его адрес. — Ворота не попросили меня представиться, и я не знала, что делать… я не хотела…              — Не нужно, — перебил он, подняв изящную руку. — Драко одобрил ваши визиты без ограничений.              Гермиона почти смутилась от того, какое мгновенное воздействие оказали на неё эти слова — от того, как приятно было осознавать, что Драко хочет, чтобы она была здесь, в его жизни. Без ограничений.              — Он здесь?              — Он и моя жена всё ещё в имении Гринграссов, но я искренне надеюсь, что они скоро вернутся. Мне ужасно скучно без них. — Люциус мягко улыбнулся, и ей пришлось прикусить язык, чтобы не ответить сочувственным «знаю, каково это». — Вам что-то нужно?              Инстинктивно она сложила руки на животе, нервно переплетая пальцы. Взгляд Люциуса сразу опустился вниз, не пропустив движения, и ей пришлось заставить себя замереть.              — Да, на самом деле, — начала Гермиона. — Вы помните тот цветок в вашем саду, о котором я спрашивала? Рядом с розами. Вы не знали его название, но он выглядел как…              — Синяк? — подсказал он, и она облегчённо кивнула.              — Да. Я спросил о нём у жены после вашего визита. Опаснейшее растение, если верить ей… а Нарциссе, разумеется, всегда стоит верить.              — Да, конечно.              — А что с ним не так?              — Я хотела бы взять образец.              Люциус застыл, обменявшись тревожным взглядом с Хэкни, который теперь теребил себя за уши и переминался с ноги на ногу.              — Зачем? — медленно спросил он.              Она прочистила горло.              — Для эксперимента.              Люциус виновато поморщился, и сердце у неё упало.              — Боюсь, я вынужден отклонить вашу просьбу, мисс Грейнджер.              — Но я…              — Видите ли, хотя моя жена и не принимала столь прямого участия в войне, как я, она всё ещё находится под надзором авроров. Если Отдел Магического Правопорядка узнает, что она выращивает опасные растения на территории Мэнора, я опасаюсь…              — Они не узнают.              Его ответная улыбка была успокаивающей.              — Простите, но вы помощница Министра и близкая подруга главы Отдела Магического Правопорядка. Не думаю, что вы смогли бы удержаться от…              — Я больше не помощница.              Люциус застыл, его глаз едва заметно дёрнулся.              — Не помощница кого?              — Министра, — уточнила Гермиона, не отводя взгляда и не желая слишком много думать об этом, ведь образец был ей нужен гораздо больше, чем гордость. — Я вообще не работаю в Министерстве. Сейчас.              — Вы уволились?              — Да.              — Недавно? — Его голос поднялся на полтона.              Гермиона могла бы сказать «да». Могла бы притвориться, что всё это — решение, принятое в здравом уме. Могла бы избавить себя от унижения, не признаваясь в жалкой лжи, ведь он наверняка догадается, почему она так поступила, почему не захотела, чтобы он понял, насколько стремительно её жизнь пошла под откос за последний год. Но это бы не помогло — Гермиона уже видела сомнение, зарождающееся в его глазах, и единственным способом развеять его была честность.              — Нет, не недавно.              — Понимаю, — протянул Люциус, внимательно разглядывая её. — Значит, ваши дела с Драко… неофициальны?              — Да, — призналась она. — Прошу прощения за ложь, но это было крайне важно. И остаётся важным.              — И что же это за дело? — Его голос стал чуть мягче. — Раз уж оно, как выясняется, не конфиденциальное, и вам теперь понадобился довольно ядовитый росток из моего сада. Думаю, я имею право спросить.              Он имел право — отрицать это было невозможно. Рука Тео слегка коснулась её, даря ощущение поддержки, и Гермиона вновь почувствовала то самое внутреннее притяжение, что впервые проявилось в «Долгботании» — ощущение, что Люциусу можно доверять.              Гермиона медленно вдохнула, чтобы голос не дрожал, и сказала:              — Мы подозреваем, что смерть Теодора Нотта была не самоубийством, а результатом преступных действий.              Люциус выглядел ошеломлённым — он сглотнул, не моргая.              — Вы думаете, его убили?              — Подозреваю, — уточнила она.              — А мой сын…              — Помогает мне в… — Гермиона поискала подходящее слово, — расследовании.              Люциус, в жесте, не слишком свойственном его царственной осанке, прижал ладонь к челюсти и провёл по ней.              — Что заставило вас думать, что его убили?              Гермиона замерла. Так далеко вперёд она не продумывала — если вообще продумывала хоть что-то. Она чуть склонилась к Тео, прислушиваясь к внутреннему зову, что убеждал — просить помощи безопасно, ей ничто не угрожает. Тео понял её без слов.              Он откашлялся, пальцы застучали по бедру.              — Скажи что-нибудь про токсикологию?              — Его токсикологический отчёт указал причиной смерти употребление неизвестного вещества. Формулировка была слишком расплывчатой, чтобы не вызвать подозрений.              Люциус выглядел всё ещё скептичным.              — Что заставило вас взглянуть на этот отчёт? Вы ведь говорили, что не были с ним близко знакомы.              — Не была, — быстро ответила Гермиона, торопливо подбирая слова. — Я часто заходила в их лавку, а когда она закрылась, мне стало любопытно, почему. Одно расследование повлекло за собой другое…              Это, разумеется, было не совсем правдой. Но она не могла сказать Люциусу, что сейчас её буквально преследует призрак Тео, и что именно он, почти силой, втянул её в это безумное расследование.              Люциус повернулся к Хэкни, который выглядел встревоженным.              — Хэкни, будь добр, приготовь нам чай.              Эльф кивнул и стремительно убежал на кухню. Люциус вышел из дверного проёма, приблизившись на шаг, и позволил двери закрыться за ним, оставляя им хоть немного уединения. Его взгляд встретился с её — такой же, как у сына: в его глазах сверкали серебряные осколки, которые резали её, как ножи, но в них не было того неповторимого блеска, от которого Гермиона не могла отвести взгляд.              — Итак, — начал он вполголоса, — что вам удалось узнать?              — У меня есть зацепка, но мне крайне важно взять образец того цветка…              — Я не забыл, мисс Грейнджер, — мягко прервал Люциус. — Но я всё ещё на десять шагов позади вас. Вы знаете, кто мог это сделать?              — Я… подозреваю кое-кого, — призналась она. — Но не хочу делиться подробностями, пока у меня нет ничего, кроме косвенных улик.              — Что ж, — произнёс он спокойно, но твёрдо, — мне не слишком комфортно участвовать в неофициальном расследовании, которое может закончиться тем, что я, или, что гораздо важнее, мой сын, может снова оказаться за решёткой Азкабана. — Его взгляд оставался терпеливым, но жёстким. — Не думаю, что вы когда-нибудь были там?              — Нет, не была.              Его голос стал суровым, в нём слышалось настоящее страдание:              — Это не описать словами, мисс Грейнджер.              Она это знала. Ужасы Азкабана ни для кого не были секретом. Но помимо общеизвестного… Она видела следы того ада на коже Драко и в том, как он вздрагивал от любого прикосновения — до того, как они вместе преодолели ту стену. Гермиона слышала это в злобной усмешке Сэйбрса. Она видела это, когда Драко замыкался во время слушаний. И помнила, что Сириус был готов скорее умереть, чем вернуться туда.              Азкабан всегда представлял угрозу, но только сейчас она осознала, насколько он ужасен.              Гермиона, конечно, бывала там — её должность в Министерстве часто требовала присутствия в местах, куда она совсем не хотела идти, особенно в первые послевоенные годы. Но её визиты всегда тщательно контролировались: она никогда не покидала кабинет начальника тюрьмы — с его свежей краской и мягкой мебелью, — никогда не видела камер и не слышала криков заключённых. Мысль о том, что Драко был там, свернувшись в комок, с новыми ранами на коже, вызывала у неё тошноту.              — Я не хочу этого, — медленно произнесла Гермиона, подавляя ком в горле. — Ни для вас, ни для него.              Люциус будто просканировал её с головы до ног, и она позволила. Что бы он там ни увидел, этого хватило. Его плечи расслабились, выдох стал долгим и усталым, а уголки глаз опустились от внезапной усталости.              — Я вам верю, — наконец сказал он.              Его рука поднялась, будто собираясь коснуться её плеча, и Гермиона моментально напряглась. Они были не на той стадии — возможно, никогда не будут. Физическое утешение от человека, который преследовал и пугал её в юности, не могло быть желанным, даже если она начала ему доверять.              Поняв это, Люциус опустил руку и продолжил:              — Не думаю, что смогу помочь вам так же, как мой сын, не зная, кто…              — Гойл, — перебила она.              — Ну, чёрт, похоже, мы просто всё расскажем ему, — вздохнул Тео.              Люциус, однако, выглядел озадаченным.              — Прошу прощения?              — Грегори Гойл, — уточнила она. — Это тот, кого я подозреваю.              Зрачки Люциуса будто задрожали или, по крайней мере, напряглись от усилия не моргать. Они смотрели друг на друга: Гермиона решительно, не позволяя себе первой отвести взгляд, стараясь не потерять то хрупкое чувство уверенности, которое позволило ей доверить ему такую опасную информацию.              Тео тихо присвистнул и покачал головой, чувствуя напряжение в воздухе, но выглядел уже не таким раздражённым, как в прошлые разы, когда она позволяла языку опережать мысли. Наоборот, он будто даже был доволен.              Дверь за спиной Люциуса распахнулась, и Хэкни появился с круглыми глазами и двумя дымящимися чашками чая. Он подал одну Люциусу, который едва удостоил его взглядом, и одну Гермионе, но та не смогла заставить себя отпить. Эльф мгновенно ощутил тяжесть атмосферы и поспешил обратно на кухню.              Прошла минута или, возможно, целая вечность, прежде чем Люциус отхлебнул чай, сжал губы и развернулся, направляясь по коридору.              — О, — растерялась она. — Эм… мне стоит…              — Пойдёмте, — бросил Люциус через плечо. — Расскажете мне подробнее по дороге в сад.              Гермиона повернулась к Тео, удивлённо встретившись с ним взглядом.              — Мне следует…              — Идти? — переспросил Тео. — Ну, очевидно.              — Нет, я имею в виду… Мне следует рассказать ему больше?              — Наверное, можешь…              — «Наверное» — не совсем то, что мне нужно.              — Ладно, можешь, только будь осторожна, — сказал он. — Не навлеки на него неприятности.              Гермиона выпрямилась.              — Не навлеку.              И, к её собственному удивлению, она действительно это имела в виду. Что бы подумала о ней девятнадцатилетняя Гермиона? Да что там, даже год назад она бы не поверила, что когда-нибудь станет беспокоиться, чтобы Люциус Малфой не попал в неприятности. Позже, когда получит образец и даст яду время настояться, она подумает об этом как следует. А пока, поспешила догнать его.              — Грегори Гойл… в самом деле? — переспросил Люциус, выходя с ней на террасу, словно пробуя имя на вкус.              Она убрала с лица прядь, которую подхватил ветер.              — Да. Думаю, у него и Дра… Малфоя случилась… размолвка.              — Я знаю, что они уже не так близки, как раньше, но решиться убить нашего Тео… это всё же слишком, не находите?              — Я же говорила, — продолжила Гермиона, почти подпрыгивая, чтобы не отставать, когда они подошли к первым клумбам, — мои доказательства, в лучшем случае, косвенные…              — Я ведь не собираюсь выносить вердикт, мисс Грейнджер, — заметил Люциус с лёгкой улыбкой. — Мне просто нужен контекст.              В этот миг он был так похож на своего сына, что у неё сжалось сердце. Боже, как же ей хотелось, чтобы Драко был здесь. Прошло слишком много времени с их последней встречи, а за это время всё стало только запутаннее и тяжелее. Гермиона хотела прижаться лицом к его шее, вдохнуть этот тёплый, успокаивающий аромат ванили, позволить себе расслабиться — и почувствовать, как расслабляется он.              — После смерти Тео он выкупил их лавку, фактически устранив конкурентов, поглотив их, — объяснила она.              Люциус прищурился.              — Это правда.              — Он также сделал пару подозрительных покупок, что, собственно, и привело меня сюда, к…              — Он купил цветок? — перебил он.              Гермиона покачала головой.              — Удобрение.              Люциус не ответил — пока. Они шли по саду молча. Гермиона время от времени бросала взгляд на Тео, и тот каждый раз отвечал ей успокаивающим кивком. Мимо проплывали клумбы, которые она уже знала, что амариллисы, колокольчики, лилии, гвоздики… и её любимые нарциссы — символ новых начинаний, перерождения, как он ей сказал.              — Он не выражал никаких соболезнований, — сказал Люциус негромко, почти шёпотом, так, что его слова едва можно было расслышать.              Она чуть не споткнулась о носок ботинка.              — Простите?              — Грегори, — пояснил он. — Когда оформлялась сделка, многие встречи проходили здесь, в основном под моим присмотром. — Его тон был лёгким, но когда мужчина посмотрел ей в глаза, Гермиона увидела в них только горечь. — Драко был совершенно убит горем после смерти Тео, неделями от него нельзя было добиться ни слова. Я не мог позволить ему разбираться с этим одному. А Грегори… ну, он не выразил ни малейшего сочувствия.              — Это логично, — пробормотал Тео.              — Понимаю, — тихо сказала Гермиона.              Было мучительно думать о Драко в таком состоянии — он вернулся в дом, который ненавидел; к семье, от которой отдалился; продал бизнес, который дал ему первый вкус настоящей независимости; оплакивал друга, который был ему как брат; всё ещё переживал из-за тюремного заключения, обнаружив бездыханное тело Тео. Даже сейчас Драко был немного подавлен, не говоря уже о том, что было раньше.              Гермиона до сих пор помнила, насколько отчаянной она чувствовала себя в первые недели после собственного столкновения со смертью — и даже сейчас от этого воспоминания горло сжималось от паники. Она чувствовала себя несчастной, пристыженной, сбитой с толку, напуганной. Были моменты, когда она была уверена, что сошла с ума, что каждый визит к целителю разума в Святом Мунго окажется последним, что её запрут и больше никогда не выпустят.              Тео же выбрал совсем другой путь — гораздо более агрессивный, конфликтный. Он был зол на неё, намеренно всё усложнял. Оглядываясь назад, Гермиона понимала почему. У него отняли не только жизнь, но и все ощущения. Ему больше не нужно было спать, есть, дышать. Он существовал лишь в отсутствии всего этого. Ни жизнь. Ни смерть. Неопределённое меж ними состояние.              Им понадобились месяцы, чтобы принять свою новую, общую реальность. Но сколько понадобилось Драко? А может… он и не принял её до сих пор — ведь она, сама того не желая, подарила ему хрупкую, несбыточную надежду, когда раскрыла правду о своём призраке.              Люциус, не замечая её внутренней борьбы, продолжил:              — Грегори всегда был очень зависимым мальчиком. Думаю, он никогда не любил делиться… ни игрушками, ни друзьями.              — Что вы хотите сказать? — спросила она, возвращаясь в разговор.              — Ничего. Просто наблюдение. — Он тяжело вздохнул. — Не хочу думать, что он был способен на подобное, но… признаю, теперь это не кажется такой уж фантастической мыслью. Если оглянуться назад, ведь он действительно извлёк из этого выгоду, не так ли?              Гермиона задумалась. Могло ли это быть безумным протестом? Он потерял Драко — значит, потерял своё влияние. Гойлы были богаты, но не могущественны, как Малфои или Нотты. Может, Гойл просто потерял слишком многое сразу: друга, авторитет, власть, успех, и решил вернуть это… или хотя бы отнять у Тео. У Драко.              Этого было немного, но в этом была логика.              Он ведь с самого начала вёл себя настороженно, не так ли? У него был тайный инвестор. Он слишком легко опоил её. Он не выразил соболезнований — ни тогда, ни теперь.              Люциус провёл её мимо розового куста, и её шаги замедлились. Перед ней раскинулась печальная картина: все розы увяли, алые лепестки потемнели, бурые, сгнившие цветы лежали вялой грудой на клумбе. Тео выглядел слегка потрясённым, и Гермиона не могла его винить — это был настоящий цветочный погост.              Люциус заметил, что Гермиона отстала, и остановился, возвращаясь к ней.              — Ужасно, правда? — тихо сказал он. — Я пробовал всё, но, видимо, некоторые вещи просто не предназначены цвести. — Его голос звучал устало, тело словно обвисло под тяжестью лет. — Он был мне как родной сын, знаете ли.              Гермиона прочистила горло.              — Гойл?              — Теодор.              — О, — прошептала она, краем глаза заметив, как Тео застыл. — Да, я… я слышала это от… Малфоя.              — Я пытался не показывать, как тяжело мне далась его смерть, ведь мой сын страдал куда сильнее, а он нуждался во мне, понимаете? — продолжал Люциус.              Она вспомнила, как неделю назад, несколькими этажами выше, Драко рассказывал ей, как после больницы вернулся в Мэнор, потерянный, убитый горем, и как Люциус встретил его у ворот, принял и приютил.              Люциус выдохнул дрожащим дыханием, и Гермиона ощутила этот звук где-то в груди.              — Потерять его было мучением, мисс Грейнджер, не сравнимым ни с чем.              Ему не нужно было её убеждать — она знала, что это правда. Гермиона чувствовала то же самое. Она хотела сказать ему, что тоже чувствует это. Тео с каждым днём угасал всё больше, и это был медленный и печальный процесс, в котором не было того воодушевления, которого она ожидала, когда согласилась поверить ему на слово и последовать за ним. Представить себе жизнь без Тео было всё равно что представить себе жизнь без лёгких. Гермиона не могла этого сделать.              — Мне жаль, — прошептала она.              Уголки губ Люциуса дрогнули.              — Это уже третий раз, как вы извиняетесь передо мной сегодня.              — Знаю, я сама удивлена, — усмехнулась она.              Они обменялись знакомой, лёгкой улыбкой. Глаза Люциуса блестели от сдержанных слёз, но он не позволил им упасть. Гермиона задумалась, умеет ли он вообще плакать, знает ли, что это — нормально. Что ещё он когда-то загнал глубоко внутрь? Сколько из того, что она помнила о нём, было правдой? Ведь этот Люциус, ухаживающий за садом и со слезами на глазах говорящий о своём погибшем приёмном сыне, был совершенно не похож на того, что жил в её воспоминаниях, и при этом казался таким… таким настоящим.              — Я могу попробовать снова с розами в следующем году, — произнёс Люциус с дрожью в голосе. — Но не могу попробовать снова с Теодором.              — Тебе и не нужно, — тихо сказал Тео, делая шаг вперёд, отчаянно желая ощутить хоть какое-то соединение, которого не могло быть.              В голову Гермионы ворвались неприятные воспоминания о собственном отце — о том, как он смотрел сквозь неё, словно на постороннюю.              — Я слышала, у него было ужасное детство, — произнесла она, став его голосом.              Люциус опустил голову.              — Да, было.              — Но вы подарили ему счастливое время, — добавила она. Тео встретился с ней взглядом, полным безмолвной благодарности. — Думаю, для него это значило многое.              — Вы говорите так, будто знали его гораздо лучше, чем позволяли мне думать, — с мягкой усмешкой заметил он.              — Малфой часто о нём говорит.              — Ах, — отозвался Люциус с грустной улыбкой.              Он отвернулся от ряда мёртвых роз, чьи гнилые лепестки устилали землю, и повёл её к нужному растению.              Гермиона наклонилась, чтобы рассмотреть его: цветок был так же прекрасен, как и опасен — обманчиво изящный, настоящий шедевр, который любой ничего не подозревающий ботаник захотел бы посадить в своём саду.              Тео опустился рядом с ней, глядя на цветок с подозрением.              — Не могу поверить, что я пережил своего отца и настоящую войну только для того, чтобы меня прикончила эта мелочь.              Она подавила недостойное фырканье в знак согласия. Его гнев был понятен, ведь Гермиона тоже потерпела неудачу из-за чего-то незначительного на первый взгляд. Их обоих должно было убить нечто большее… но в итоге они оказались такими же смертными, как и все.              Гермиона потянулась за сумкой, которая всегда висела у неё на плече, и ничего не нащупала. Она громко застонала и обмякла, наклонившись вперёд, ругая себя за то, что так поспешно убежала, что даже не подумала…              — Всё в порядке? — спросил Люциус.              Она обернулась с виноватым видом.              — Я не взяла банку.              — Хэкни! — позвал Люциус.              Эльф появился с резким хлопком, и выглядел настолько напуганным, что Гермиона ощутила вспышку жгучей вины. Эльфы ведь тоже любили Тео, и было несправедливо вываливать на них подробности его смерти, не подумав об их чувствах.              Люциус наклонился к эльфу и произнёс:              — Принеси банку для мисс Грейнджер, чтобы она могла взять образец.              — Да, хозяин, — пискнул Хэкни.              Это слово до сих пор вызывало у неё дрожь, но теперь это было лишь мимолётное ощущение, которое исчезло вместе с эльфом.              — Спасибо.              — Без проблем, — ответил Люциус, переводя взгляд через её плечо на цветок. Между его бровей залегла складка. — Что-нибудь ещё заслуживает внимания?              Разумеется, заслуживало многое, но она всё ещё не была уверена, стоит ли делиться. Гермиона бросила взгляд на Тео, который лишь лениво пожал плечами и она восприняла это как разрешение.              — Астория и Тео…              — Ах да, — улыбнулся Люциус. — Я рассказывал вам об их детской привязанности.              — Не только детской, — поправила она, собираясь с духом. — Он собирался сделать ей предложение.              — Я знаю, — кивнул Люциус. — Я предложил ему кольцо.              Это не было новостью, но по коже пробежал холодок. Рядом Тео сглотнул, отворачиваясь, будто хотел скрыться от собственных чувств. В памяти Гермионы ясно прозвучали слова Астории: «я бы не вышла за Теодора». И слова Люциуса, произнесённые во время её первой поездки в Мэнор: «детская влюблённость, если можно так выразиться».              — Но вы же говорили, что это просто детская влюблённость? — напомнила она.              — Говорил, — подтвердил он. — Так и было.              — Но вы всё равно предложили ему кольцо?              — Оглядываясь назад, теперь всё видится яснее, — вздохнул он. — Я понимаю, что у них бы ничего не вышло, это никогда бы не позволили. Но тогда… как я уже говорил, Тео был мне как сын. Он попросил помочь ему разобрать семейное хранилище драгоценностей и понял, что ни к одной вещи не испытывает привязанности. Я даже не задумываясь предложил взять что-то из наших драгоценностей.              Вот это действительно было новостью. Гермиона не знала, что Люциус помогал Тео разбираться с семейным хранилищем и что он знал об этом достаточно хорошо, чтобы предложить какую-то ценную помощь.              Она бросила на Тео короткий взгляд, надеясь увидеть подтверждение, но встретила лишь нахмуренные брови. Это было странно: Астория ведь так уверенно утверждала, что свадьба невозможна, а Люциус, казалось, был с ней согласен… и при этом помогал Тео готовиться к неизбежному разочарованию.              Хотя, пожалуй, она никогда толком не понимала отцовские инстинкты Люциуса.              Прежде чем Гермиона успела задать следующий вопрос, Хэкни вновь появился и в руках у него была небольшая банка. Он подал её ей, заметно дрожа, и неудивительно, она ворвалась сюда и сбросила бомбу, которая наполовину взорвалась.              — Спасибо, — прошептала девушка эльфу, но тот лишь поспешил обратно к Люциусу, будто ребёнок, ищущий защиты за ногами отца.              Гермиона вернулась к цветку, оставив Люциуса и Хэкни позади на несколько шагов, и опустилась на колени, чтобы выбрать подходящий бутон. Это оказалось непросто — лучший цветок рос глубоко в кусте, и рукава её пальто зацепились за шипы, порвав ткань. Больше заботясь о пальто, чем о собственной коже, она отдёрнула руки, сняла колючку и отшвырнула в сторону, прежде чем снова наклониться вперёд. Медленно, так медленно, что казалось — она едва шевелится, Гермиона протянула руку сквозь колючки и зажала бутон между пальцами.              Невилл предупреждал её быть осторожной — и она прислушалась к его совету. Шипы царапали кожу, оставляя тонкие красные полоски, но она не спешила: аккуратно отрывала цветок от стебля, стараясь, чтобы лепестки остались целыми и упругими. Конечно, ей следовало бы надеть перчатки, Невилл бы схватился за сердце, если бы увидел, как Гермиона собирает образцы вот так, но другого выхода не было.              Тео наклонился ближе, наблюдая за её почти хирургической точностью.              — Ты снова собираешься обвинить меня в утаивании информации?              — Нет, — прошептала она едва слышно, только для него.              — Хорошо, потому что я не помню, чтобы такое было.              — Тебе не кажется это странным? — спросила Гермиона, наконец освободив цветок.              Тео усмехнулся.              — Здесь странно всё. Сложно понять, за что именно хвататься.              — Хм, — протянула Гермиона. — Твой отец дал ему доступ к семейному сейфу Ноттов?              — Мой отец отдал ему всё. Даже меня, — сухо рассмеялся Тео, без капли веселья. — Впрочем, логично. Отец был столь же педантичен, сколь и жесток. У магглов для этого есть термин — обсессивно-компульсивное расстройство. В его хранилище было крайне сложно ориентироваться, не зная его системы, а Люциус был единственным, кто её знал. Он за всем следил.              — Но ведь Люциус был под домашним арестом…              — Не удивлён, что он нашёл способ помочь, — слабо улыбнулся Тео. — Иначе я бы, наверное, там заблудился.              Гермиона опустила цветок в банку и, сев на корточки, принялась его рассматривать. Цвет завораживал: от насыщенного красного до глубочайшего фиолетового, окружённый ореолом чистейшего белого. Возможно, именно этот цветок стал причиной всей той боли, среди которой они сейчас стояли, и всё же он был восхитителен, словно произведение искусства. Она могла бы поставить его на подоконник и смотреть вечно, если бы не…              По её рукам и ногам стремительно расползся холодный ужас. Пальцы судорожно сжали банку, и девушка резко повернулась к Тео, уловив остаток его мягкой улыбки.              — Тео?              Он моргнул, выходя из задумчивости:              — А?              — Ты хочешь сказать, что не отозвал его доступ после смерти отца?              Тео склонил голову набок, брови нахмурились от недоумения — он явно не хотел делать вывод, который уже обрушился на неё, как удар кувалды.              — А зачем бы мне это делать?              — Значит, он… — Гермиона осеклась, вскочила на ноги и закрутилась на месте в поисках пальто, но его нигде не было.              Зато она увидела Люциуса Малфоя: он стоял, держа её пальто в одной руке, а в другой её волшебную палочку, направленную прямо ей в грудь. В его глазах отражалось сожаление, но слишком слабое, чтобы скрыть отвращение. Хэкни жался за его спиной, закрыв лицо руками. Всё его тело тряслось от рыданий.              — Подождите… — попыталась начать она, но было уже поздно.              — Петрификус Тоталус.              Её тело мгновенно сковало судорогой, воздух загудел в ушах, словно ураган, когда Гермиона повалилась назад, прямо в шипы.              Последнее, что она успела увидеть, прежде чем погрузиться во тьму, — это лицо Тео. Он смотрел на Люциуса, рот приоткрыт от шока, черты искажены мучительным смешением ужаса и жгучего предательства.