Глава 28.

      Колючки впивались ей в щёки, когда Гермиона поднималась с клумбы, зависнув в воздухе — магия Хэкни удерживала её без труда. Мир расплывался, но она смогла различить стеклянные панели над головой, ощутила душную жару оранжереи, услышала сбивчивое, отчаянное эхо голоса Тео. Голова болела, тело болело, и боже, она не могла пошевелиться.              — Люциус, — умолял Тео. — Что ты делаешь?              Гермиона моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд, а потом резко раскрыла глаза и осмотрелась. Тело больше не принадлежало ей; оно превратилось в тюрьму, в гроб, и она не могла пошевелиться. Внезапно она упала — что-то твёрдое ударило в спину, должно быть, это была земля, но повернуть голову и проверить не было никакой возможности, как и сделать хоть что-то — о, боже. К горлу подступила паника; она хотела закричать, но не могла.              Неужели вот так чувствовал себя Невилл, много лет назад, когда она сделала с ним то же самое? Это было ужасно; почти так же мучительно, как Круциатус. Если ей удастся выбраться отсюда, Гермиона обязана будет извиниться перед ним по-настоящему.              Над ней появилось лицо Тео, его глаза были полны отчаяния, а губы быстро двигались. Он протянул руку, чтобы коснуться её, схватить коробку, всё ещё торчавшую из заднего кармана её джинсов, но его ладони прошли прямо сквозь её застывшее тело.              — Гермиона, — вскрикнул он. — Господи, чёрт, я не знаю, что делать, я не знаю, что делать…              Следом появился Люциус — высокий, мрачный, и её взгляд мгновенно зацепился за него. Тео развернулся на коленях, откуда-то из глубины его груди вырвался хриплый звук, и пополз, буквально пополз, к ногам своего незрячего «отца».              — Пожалуйста, не надо, — умолял он. — Просто остановись. Всё в порядке, я не злюсь, просто остановись.              Тео кричал, как будто если найдёт нужную громкость, Люциус сможет его услышать. Его руки обвили, и тут же прошли сквозь, длинные ноги Люциуса, и всё это было так бессмысленно, так больно смотреть, что Гермиона отвела взгляд. Вместо этого она продолжила смотреть на человека, которому никогда, ни за что не следовало доверять.              — Чёрт, чёрт, чёрт! — Тео снова вскочил на ноги и исчез из её поля зрения. — Хэкни, скажи ему, пожалуйста, ты должен помочь…              — До этого не должно было дойти, — сказал Люциус устало.              Её палочка всё ещё была в его руке — та самая палочка, что годами защищала её от него, что отзывалась на её прикосновения с одиннадцати лет, — теперь обращённая против неё, подчинённая его злой воле. Но даже это волновало её меньше, чем то, что он держал в другой руке: цветок, аккуратно помещённый на дно стеклянной банки.              Сердце забилось, как барабан, невыносимо быстро; она не могла откатиться, не могла пошевелиться, не могла извиваться, не могла даже умолять. Дышать становилось всё труднее — дыхание рвалось рывками, лёгкие не могли раскрыться до конца. Горячие, злые слёзы скатывались из уголков глаз в волосы. Никогда в жизни Гермиона не чувствовала себя настолько беспомощной — даже тогда, на полу гостиной этого проклятого поместья: тогда она хотя бы могла кричать.              — Если бы я раньше узнал, что вы задумали, мисс Грейнджер, я бы смог предотвратить всё это, — произнёс Люциус, присаживаясь рядом с ней. Выражение его лица было тщательно отрепетировано. — Но вы солгали мне, так что, думаю, будет справедливо, если мы поделим вину, не так ли?              Аккуратно, кончиком её же палочки, он отодвинул с её лба несколько локонов, наклонив голову, будто проверяя, нет ли видимых повреждений. Сейчас всё её тело было единым пульсирующим очагом боли; она бы не заметила, даже если бы у неё треснула черепная кость.              Люциус удовлетворённо опустил руку, играя между пальцами лозой палочки.              — Удивительно отзывчивая у вас палочка, — заметил он почти любезно, поднимая её, чтобы Гермиона видела. — Вот почему вас называют «Самой Выдающейся Ведьмой Своего Поколения»?              Если бы Гермиона действительно была «Самой Выдающейся Ведьмой Своего Поколения», она бы не оказалась в этой ловушке. Гермиона не могла понять, что происходит, не могла заставить себя принять правду. Её неугомонный мозг всё ещё работал на пределе, лихорадочно ища выход, способ прорваться сквозь оболочку собственного тела, дать отпор, убежать, вырваться отсюда.              — Хэкни, — позвал Люциус. — Можешь идти.              Эльф всхлипывал где-то вдалеке, его жалкие рыдания тонули в настойчивых, отчаянных мольбах Тео о помощи. Гермиона слышала страх в его голосе, чувствовала, как он пробирается под кожу, подпитывая её собственный.              — Х-хозяин… — попытался возразить Хакни.              — Иди.              Раздался хлопок, и тут же за ним, мучительный крик Тео. Через мгновение он вновь оказался в поле её зрения, навис над её лицом, глаза полны ужаса.              — Всё хорошо, — прохрипел он. Гермиона не знала, кому Тео это говорил — ей или себе. — Всё хорошо, я разберусь, я найду кого-нибудь, только если ты сможешь…              Люциус пошевелился, и Гермиона резко перевела взгляд на него. Он осторожно вынул цветок из банки и направил на него её палочку, начиная медленно и методично извлекать сок. Каждая капля падала на дно банки с глухим звуком. Пока мужчина работал, он наблюдал за ней, и в его взгляде она увидела… искреннюю жалость. Тео, однако, всё ещё тщетно пытался достать безоар.              — Невероятно… из всего, что могло случиться — удобрение? — пробормотал Люциус, качая головой в недоумении. Страх, бурлящий в её животе, сменился новой волной ярости. — Не смотрите на меня так, мисс Грейнджер. Вы думаете, я хотел этого? Мне оставили очень мало выбора. У Драко есть долг перед своей фамилией, а у меня долг перед Драко. — Он встряхнул банку, и несколько капель сока закружились у самого дна. Её чуть не вырвало. — Вы не родитель, поэтому не знаете, на что мы готовы пойти, чтобы решить проблемы своих детей. Теодор, как бы я ни заботился о нём, был проблемой.              Тео отшатнулся, осел на пол, поражённый, опустошённый, совершенно раздавленный. Она не могла смотреть на него — не могла вынести этого взгляда, полного отчаяния. Вместо этого Гермиона испепелила Люциуса взглядом, который, как она надеялась, выражал всю глубину её отвращения.              Тео не был проблемой! — хотелось закричать. — Это ты был проблемой!              Это было катастрофически глупо и наивно — позволить себе поверить в его «исправление», во всю эту тщательно разыгранную роль. В прошлой жизни Гермиона бы никогда на такое не купилась. Но этот мир измучил её, выжег изнутри, стер её до основания, пока те инстинкты, что помогли пережить войну, не исчезли. Люциус Малфой оставался тем же человеком, что подкинул крестраж в котёл одиннадцатилетней Джинни Уизли на глазах у всех, кто дважды примыкал к Волдеморту, кто пытался убить Гермиону и её друзей больше раз, чем она могла вспомнить… Сколько же крови было на его руках до Тео?              Её мутило от одной мысли о том, как легко она позволила себе поверить, что это место, этот человек, безопасны. Гермиона позволила детской потребности в родительской заботе заполнить пустоты в своей жизни, позволила течению унести себя, и теперь было слишком поздно возвращаться.              Цветок медленно истекал соком.              — Это может затянуться, — вздохнул Люциус безразлично. — Нам нужно как-то убить время, и я действительно в долгу перед вами за чайник, который и вправду замечательный. Будет справедливо, если я дам вам ответы, которые вы так настойчиво искали.              О, боже… Гермиона не просто умрёт — она умрёт, слушая, как Люциус Малфой оправдывает убийство её друга. И её самой. Она будет лежать здесь, пока он разглагольствует, наслаждаясь звуком собственного голоса, а она не сможет ничего сделать.              — Драко не вернулся бы, будь у него другой выбор, — продолжил Люциус, ядовито. Когда их взгляды встретились, Гермиона поразилась: как она могла когда-то думать, что его глаза похожи на глаза сына? Глаза Люциуса были холодными и режущими, переполненными презрением — ничего общего с мягким небом, что жило в глазах Драко. — Я умолял его вернуться, знаете ли. Говорил, что понял свою вину, что принимаю свою долю ответственности за его бунт. Но он не слушал. С самого детства — единственным способом заставить его прекратить игру было отобрать у него игрушки.              У Гермионы закружилась голова. Она чувствовала себя бабочкой, прижатой к стеклу — крылья прибиты, лапки зажаты. К горлу подступила желчь, оставляя после себя лишь привкус кислоты.              А цветок всё медленно истекал соком.              — Всё оказалось куда проще, чем вы себе нафантазировали. Эти мальчишки вечно испытывали новые дурацкие зелья в своей лавке. Всё, что понадобилось, лишь щепотка вот этого. — Люциус постучал её палочкой по банке, нарушая вязкое спокойствие собирающегося сока, — и немного терпения. Конечно, делать всё пришлось Хэкни — я ведь привязан к этому месту на остаток своих жалких дней, как и он привязан ко мне. Имей в виду, я слышал, что на вкус этот яд очень горький.              Имей в виду.              Гермиона в отчаянии посмотрела на Тео и увидела, что он по-прежнему стоял на коленях с открытым ртом, и ужас сквозил в каждой линии его тела. Тео казался таким же застывшим, как и она, хоть власть Люциуса над ним была лишь психологической. Бесполезно, но она попыталась пошевелиться, хоть пальцем, хоть чем-то, но не смогла даже дрогнуть. Она умрёт. Задохнётся. Вот и всё. Будет ли это похоже на тот раз? Что станет с Тео, когда её не станет? Что будет с Драко? С Джинни? С Гарри и Роном? С её родителями?              — Доступ к хранилищу Ноттов был бесценен. Это вы из меня вытянули, да? Очень ловко. — Люциус лукаво ухмыльнулся, как будто это была какая-то шутка для своих. — Помогло то, что гоблины из Гринготтса до сих пор обязаны мне парочкой секретов после того, как это поместье оплатило восстановление их потолка. Кто-то пролетел через него на драконе, вы знали? — Он ухмыльнулся, обнажив все зубы, но без тени веселья. — Тео был хорошим мальчиком: приносил мне свои книги, позволял составлять графики платежей, редко задавал вопросы. А когда задавал, достаточно было внести несколько изменений в его память, и он был как новенький. Вы, думаю, в этом разбираетесь.              По её вискам катились слёзы, пока Гермиона смотрела, как в банке собирается сок, которого уже было с чайную ложку, а кожа покрывалась мурашками от его довольного тона, от заговорщицкого подмигивания. Люциус что, считал, что они друзья? Господи… а она… считала ли?              — Ужасно медленно, — пожаловался он, наблюдая за цветком с откровенной скукой, отчего ей нестерпимо захотелось врезать ему кулаком в лицо, но она не могла пошевелиться. — Я, признаться, рад был вас видеть. Это не ложь. Драко нужны союзники; и возможность связать себя с девушкой, про которую все твердили, что через пять лет она станет Министром, была слишком хороша, чтобы её упустить. Я думал, от вас будет хоть какая-то польза, но вы оказались обманщицей. — Его губы изогнулись в злобно-игривой улыбке, но вскоре дрогнули, став почти печальными. — А потом появилась проблема с мисс Гринграсс.              Если бы Гермиона уже не оцепенела, эти слова вогнали бы её в ступор. Люциус видел это. Он наклонился ближе, улыбнулся мягко, будто этого было достаточно, чтобы её успокоить. Тео оставался молчаливым, беспомощно наблюдая, как Люциус снова обращает внимание на банку.              Сок медленно капал.              — Он должен жениться на Астории, — настаивал Люциус, с наглостью изображая сожаление. — Нужно сохранить порядок вещей. Я терпел поражения слишком много раз, часто по вашей с друзьями вине, вы ведь это понимаете. Больше я проигрывать не намерен. Как отец, как Малфой, я обязан обеспечить успех своей семьи. — Последняя капля упала в банку, и он небрежно бросил цветок через плечо. — Я думал, что его увлечение вами было безобидным. Последний загул перед помолвкой. Но потом он взял и разрушил тщательно продуманное соглашение — ради грязнокровки.              Слово не прозвучало с презрением или ненавистью. Это было просто утверждение — факт, отражение того, кем она была для него, сама суть её существования. Это не было убеждением — это было знанием. Глупо было с её стороны думать, будто его предрассудки можно вырвать, как сорняки из земли. Они пустили корни слишком глубоко, вплелись в его кровь… так же, как «грязь» вплетена в неё.              — Он и мать в этом убедил. Использовал её как свидетеля своего поспешного расторжения помолвки, а потом отправил её ко мне, чтобы она убедила меня в правильности его решения. Как будто мы не провели последние… — Люциус резко выдохнул, раздражённо. — Конечно, время ещё есть. Подобные дела тянутся годами, и Хелен получила мои заверения, но моя жена, похоже, решительно настроена поддержать безрассудство Драко. Хотя, надо признать, ей всегда было трудно ему отказать.              Он наклонился вперёд и разжал её рот — всего на дюйм, совершенно не обращая внимания на мольбу в её глазах.              — Теперь это не имеет значения, — прошептал Люциус, поднося банку к её приоткрытым губам и наклоняя её. — Я всё исправлю.              — Нет! — взревел Тео, сорвавшись с места и бросившись на Люциуса. Он безуспешно пытался схватить банку, пока сок стекал ей в рот — по дёснам, между зубов.              Глаза Гермионы метались между ними. Она пыталась дышать через нос, чтобы не дать жидкости попасть в горло, пыталась хоть как-то сопротивляться неизбежному, но было поздно. Всё уже случилось. Тео, обезумев, прижался ближе, зелёные глаза горели неподдельным ужасом.              — Не глотай! Чёрт, не глотай это! — выкрикнул он, продолжая бесцельно царапать её.              Но она ведь всё равно проглотит, не так ли? Гермиона ничего не могла поделать, ведь её тело было сковано и совершенно ей не подчинялось, находясь под чужим контролем, в чужой власти. Она всего лишь пассажир. И она умрёт.              — Гойл оказался полезным сюрпризом. Я лишь собирался использовать его, чтобы избавиться от лавки раз и навсегда. Разумеется, под видом анонимного благодетеля, но вы, мисс Грейнджер, подбросили мне превосходного козла отпущения. Пожалуй, вы действительно так умны, как о вас говорят.              Не колеблясь ни секунды, он сжал ей нос, перекрывая дыхание. Волосы на висках были влажными от слёз, и теперь оставалось только ждать, пока ей не придётся вдохнуть. Люциус, не замечая паники Тео и не заботясь о её надвигающейся смерти, продолжал:              — Драко никогда особенно не любил этого мальчишку, но мой сын так похож на меня… Ему просто хотелось, чтобы кто-то равнялся на него. А вот Грегори… о, Грегори любил его, и когда Драко решил, что с него достаточно, ну…              Кровь прилила к лицу, лёгкие болезненно сжались от жажды воздуха. Дольше сдерживаться было невозможно — она вдохнула.              — Как вы и отметили, озлобленность Грегори делает его лёгкой мишенью, — задумчиво произнёс Люциус, довольный собой. — Возможно, после всего этого я велю Хэкни оставить вас у заднего входа его лавки.              Сок стекал по задней стенке её горла, медленно продвигаясь по пищеводу; и всё остальное превратилось в едва различимый гул: болтовня Люциуса, отчаянные крики Тео, сдавленное хрипение в горле, последние, оглушительные удары сердца. Остался только животный страх и тяжесть безоара в кармане, который казался уже бесполезным.              Когда их взгляды встретились, мольбы Тео мгновенно стихли. Между ними проскользнули невысказанные слова, понимание, что они снова встречают смерть, и теперь — навсегда. Её горло сжималось, воздух густел, словно она вдыхала туман. И всё, их судьба решена.              Люциус отпустил её нос, больше не нуждаясь в спешке, и откинулся, наблюдая. Его голос был окрашен лёгким сожалением, но ни капли раскаяния:              — Жаль, что всё должно закончиться так. Я и правда к вам хорошо относился, мисс Грейнджер. Но, поверьте, я делал куда худшее с людьми, которые нравились мне гораздо больше.              Гермиона не могла сосредоточиться, не могла дышать, не могла двигаться — безмолвный свидетель собственной смерти. Голова Тео лежала рядом, его рыдания отзывались эхом где-то в глубинах её сознания, пока разум судорожно делал последние вычисления.              Всё было иначе, чем раньше. Последние мысли приходили медленно, как видения, и она позволяла себе прожить каждую.              Радость Гарри, когда он приложил ладонь к животу Луны. Самодовольная улыбка Рона, когда его ладья взяла её ферзя. Гордость Джинни, когда Квоффл пролетал сквозь кольцо. Улыбка Тео, когда она включала телевизор. И Драко… о, Драко.              Его смех, его нежные прикосновения, его лёгкие поцелуи в щёку и жадные в губы. Затуманенный взгляд, когда он терялся в ней, и мягкий — когда она собирала его обратно. Гермиона видела всё это и годы, которых не будет. Видела, как его светлые волосы седеют, как уголки его сияющих глаз опускаются, как его безупречная осанка гнётся под тяжестью времени, которое ей не дано прожить. Это был подарок, прекрасный и неосязаемый, которого было достаточно, чтобы вызвать новую волну слёз. Драко останется скорбеть по ней и Тео, не зная, что их убил его собственный отец. Эта мысль разрывала ей сердце.              Потому что она не хотела умирать. Не сейчас. Но должна была.              Сожаление пронизывало каждую мысль. Надо было попросить друзей о помощи раньше. Надо было чаще навещать родителей, пусть и издалека. Надо было не сдаваться, когда ещё так много можно было сделать. Было столько того, что Гермиона хотела увидеть, услышать, попробовать, почувствовать… но больше не сможет. Осознание этого приносило одновременно боль и покой.              Что станет с Тео? Останется ли он здесь? Пойдёт ли за ней? Найдут ли они хоть крупицу счастья там, где окажутся?              Её глаза сомкнулись, и следом сомкнулось горло; последние, рваные вдохи тонули в тишине. Кадры жизни, которой не будет, вспыхивали за закрытыми веками, выдавливая из глаз слёзы, лишь чтобы дать место новым. Она видела всё, что могло бы быть, всё, что она заслужила, и чего не получит.              Время вышло. Гермиона должна была примириться с тем, что ей просто не хватило жизни.              — Что, чёрт возьми, здесь происходит?! — раздался знакомый голос.              Её глаза распахнулись. Воздух прорвался сквозь сжимающееся горло. Она попыталась сосредоточиться — голос был слишком отчётлив, слишком реален, чтобы быть лишь в голове. Тео вскочил, как от удара, и сорвался с места, исчезнув из поля зрения.              — Останови его! — умолял он. — Останови, она… Драко, она задыхается…              Безоар давил ей в спину, коробочка крошилась под её неподвижным телом. Если бы она только могла пошевелиться, сказать ему, где он, зачем он нужен — может быть, Драко успел бы… Нет. Слишком поздно. И он…              Нет, нет, нет.              Драко не должен быть здесь. Не должен это видеть. Гермиона хрипела, не могла ни вырваться, ни судорожно вдохнуть, но всё равно пыталась — умоляла его бежать, не смотреть.              — Это… Гермиона? — ужас звучал в его прекрасном, родном голосе.              — Тебе нужно успокоиться. — Голос Люциуса был заметно спокойнее остальных. — Тебе не следовало сюда приходить… Где твоя мать?              — Я… что? — Драко задыхался. — О чём ты вообще… убирайся от…              Раздался громкий удар, за ним сдавленный, удивлённый звук, похожий на голос Драко, и крик, который, несомненно, принадлежал Тео. Гермиона не могла сосредоточиться, не могла видеть, не могла — дышать.              Было слишком поздно.              — Вот уж удача, именно сегодня ты решил вернуться пораньше, — произнёс Люциус, звуча до странности отдалённо.              Ответ Драко прозвучал так же далеко:              — Что ты делаешь? Гермиона?              — Не волнуйся, мальчик мой, я не позволю тебе это запомнить.              — Что?              — Вставай! — умолял Тео.              Кого — её, его? Она не знала.              Люциус говорил всё тем же ровным тоном:              — Будет так, будто ничего не случилось. Всё это не будет иметь значения. Поверь мне, сын.              Снова — глухие звуки борьбы, отчаянные мольбы Тео, но Гермиона уже не могла разобрать ни слова. Всё происходящее будто сместилось в другую комнату, в другое место, в другое время, на другую планету, с кем-то другим. А она… она была в другом мире: лежала в высокой траве, в поле, залитом солнцем. Её глаза закрывались от ярких лучей, чья-то рука держала её руку, и она чувствовала тёплое прикосновение кольца к своей коже. Гарри препирался с Роном из-за размера бутербродов, её родители радовались мягкому ветерку, а Тео и Джинни хохотали, перешёптываясь о чём-то непристойном.              Все, кого она любила, были рядом — живы, целы, согреты солнцем.              — Отец? — послышался голос Драко.              — Всё это было ради тебя, Драко. Всё будет хорошо. Просто не двигайся.              — Держись, Гермиона, я…              Давление в её груди начало расти — так же, как в тот первый раз, когда смерть протянула к ней свою костлявую руку. Что-то обвивалось вокруг её талии, как щупальца Дьявольских силков, сжимало рёбра в тисках, придавливало грудь тяжестью валуна. Это было хуже любого перемещения через камин, хуже любой аппариции. Если бы она могла кричать, лёгкие бы лопнули. Горло сжималось всё сильнее, воздух вырывался жалким свистом, и она крепко зажмурилась.              Гермиона пыталась не сопротивляться, просто отпустить, позволить этому случиться, принять, что уже ничего не изменить. Но страх — жгучая правда — не отпускал. Она не хотела уходить. Не сейчас. Не так. Не под взглядом того, кого она любила. Не прежде, чем успеет сказать ему, что он для неё значит.              И тогда, как и год назад, что-то лопнуло, как перетянутая резинка.              Резкая боль прокатилась по её неподвижному телу. Белый свет вспыхнул перед глазами, как тысяча острых ножей, и она будто провалилась в транс. Где-то вдалеке поднялся шум, раздался грохот дерева и крик животной ярости, — но всё это уже не имело к ней никакого отношения.              В последние мгновения сознания, едва цепляясь за реальность, Гермиона услышала хриплый, растерянный голос Драко, произносящий одно имя:              — Тео?