Часть 21 Апокалипсис в прямом эфире

Воздух на «Пуффендуй-Арене» дрожал, гудел и вибрировал от сливающихся в один рёв десятков тысяч голосов. Атмосфера была густой, как желе, пропитанной всеобщим возбуждением и предвкушением зрелища. Магические рамки на входе, стоило Драко сделать шаг, пронзительно взвизгнули, яростно сигналя о его палочке и магическом браслете-ограничителе. Однако аврор в скучной униформе, не отрывая взгляда от какой-то точки в пространстве, лишь лениво махнул рукой: — Проходи, следующий. Сердце Драко на мгновение ёкнуло, но не от страха, а от острого, жгучего презрения к этой показной, спящей бдительности. Он шагнул вперёд, растворившись в бурлящем человеческом море. Его место было на самых передних рядах, и оттуда, сквозь сплошную стену звука, его взгляд немедленно выхватил из толпы свою цель — «Сыновей Салазара». Они несли горшок с Листокрылом с неестественной, почти священной бережностью, ограждая его от случайных толчков собственными телами. Их лица, обычно искажённые спесью, теперь были обращены к растению с благоговейным, религиозным экстазом. Они уже смотрели на него не как на талисман, а как на божество, готовое вот-вот низринуть на них свои чудеса. Неподалёку, у выхода, Тонкс в мундире мракоборца и с лицом человека, отбывающего ненавистную повинность, отдавала приказы трём охранникам. Её поза была напряжённой, голос нарочито громким и чётким, рассчитанным на окружающих. — Расставить посты у восточного выхода! Проверить подтрибунные помещения! Пожилой охранник, краснолицый и явно недовольный, буркнул, отводя взгляд: — Да там всё чисто, девочка. Успокойся. Матч же начинается, народ рвётся на свои места. Тонкс развела руками с театральным, преувеличенным вздохом, изображая человека, столкнувшегося с непроходимой глупостью. — Я свое дело сделала — предупредила! Если что-то случится — моя совесть чиста! Ваша ответственность! С этими словами она с видом обиженной несправедливостью плюхнулась на сиденье рядом с Драко. Их глаза встретились всего на долю секунды — быстрый, острый, как лезвие, контакт. В её взгляде читалось истеричное, с трудом сдерживаемое напряжение. В его — ледяная, почти безжизненная собранность. Они не смотрели на поле, где уже выстраивались команды квиддича. Их взгляды были прикованы к багровеющему заходящему солнцу и к группе фанатов, которые то и дело поглядывали на зловещий цветок, облизываясь в немом, тревожном предвкушении. Матч был в самом разгаре, свистки судей сливались с рёвом толпы. Но напряжение вокруг горшка достигло своего пика. Солнце почти коснулось горизонта, окрасив небо в цвет запёкшейся крови. И вдруг случилось нечто. Стеклянный купол стадиона прямо над Листокрылом рассыпался в мелкую, сверкающую на закате пыль, словно перезревший хрустальный бутон. Растение внизу просыпалось. Его крыловидные, полупрозрачные листья медленно и величаво вздымались, испуская облако искрящейся, дурманящей пыльцы, которая медленно стелилась над первыми рядами. Фанаты "сыновья Слизерина" замирали с открытыми ртами, забыв про летающие мячи и мчащихся игроков. Раздался тихий, но отчётливый ЩЕЛЧОК из центра горшка. Из гущи корней и земли выдвинулся «Глас Хорора». Его матовая линза автоматически навелась на зеркало, лежавшее среди переплетений. Внутри прибора раздался тонкий, высокий звук — точно такое же бьющееся стекло. Это лопнула ампула с кровью Драко. Алая, почти чёрная на фоне заката капля упала на холодную поверхность зеркала. Зеркало Морганы жадно впитывало её. Тёмная ртуть внутри забурлила и вспыхнула ослепительным, слепящим светом, который был тут же пойман и усилен объективом проектора. И в этот самый миг, высоко над стадионом, на фоне алого, прощального заката, возникла гигантская, объёмная, невероятно детализированная проекция. Это был не символ. Это была сама суть. И тогда проекция не просто возникла — она родилась, пульсируя и дробясь, накладываясь сама на себя, пока над ареной не закрутился оглушительный, сюрреалистичный вихрь. Это был не показ, а насильственное обнажение душ, вывернутых наизнанку в самых потаённых страхах, пошлых желаниях и унизительных слабостях. Сначала явилось личное и мелкое. Над трибунами проплыл образ толстяка Пиллсбери, багровеющего от ужаса, пока он ставил журнал на полку не по алфавиту — пустяковый проступок, выраставший в его глазах до размеров вселенского позора и заставлявший его вжиматься в кресло. Рядом учёный из Отдела Тайн, с пеной у рта, яростно доказывал коллегам свою теорию о «магичности пуха комнатных тапочек», а те зевали и швыряли в него смятые бумажки. Благотворитель, с умильной улыбкой раздающий сиротам галлеоны, мысленно подсчитывал сэкономленные налоги, и цифры плавали в воздухе рядом с его лицом. А потом — капитан команды и его вратарь в страстном, забывшем всё на свете поцелуе. Истеричный визг десятков девушек-фанаток, увидевших это, слился в один пронзительный, безумный вой. Картина сменилась, обнажив власть и разложение. Министр магии лежал в постели с женой главы Комиссии по чистоте крови, а та во сне бормотала имя главного тренера сборной. Златопуст Локонс, с вожделением, граничащим с безумием, гладил Распределяющую Шляпу, делая ей нечто непристойное и унизительное; Шляпа кряхтела и пыталась укусить его за палец. Чиновники Аурорского управления с азартными, перекошенными лицами играли в магический покер на конфискованные у тёмных магов артефакты. И Гарри Поттер — его образ заставил замолкнуть целый сектор стадиона — с абсолютно равнодушным, каменным лицом бросал в камин пачку писем, исписанных сердечками. «Надоели», — разнёсся его голос, холодный и чёткий, и это прозвучало страшнее любого заклинания. Безумие нарастало, переливаясь через край. Профессор Макгонагалл в кошачьем обличье была окружена сотнями мурлыкающих котов на крыше Хогвартса, и коты начинали сливаться в одну гигантскую, пульсирующую, живую кошачью массу. Учитель зельеварения, одержимый страхом, что его зелья вселяют в людей демонов, видел, как из его же котла выползали чёрные, бесформенные тени и смеялись над ним хриплым, нечеловеческим смехом. Мелькнул мгновенный, стыдливый, но узнаваемый образ — сам Драко Малфой, пытающийся магией вызвать фантомные ноги Тонкс с перламутровыми ногтями. И повсюду мелькали обрывочные картинки всеобщего хаоса: горы золота, которые пожирали сами себя; реки огненного виски, в которых тонули маги; чиновник, тонущий в бюрократических бумагах, который вдруг начинал их рвать и есть с диким, исступлённым смехом. Все эти лица, тела, символы власти, любви, ненависти и страха понеслись к центру, сплетаясь, сшибаясь и разрываясь. Они сходились в гигантский, пульсирующий клубок, точь-в-точь как в самом первом видении Тонкс. Но теперь эти нити были не серебряными и упорядоченными. Они были окровавленными, грязными, они не просто дёргались — они рвались, запутывались, душили друг друга в агонии. Это был крах. Не отдельных людей или институтов. Это был крах самой идеи порядка, системы, разума. Апокалипсис, показанный в прямом эфире. Над ареной повисла оглушительная тишина — та тяжелая, звенящая тишина, что наступает после взрыва, когда сознание отказывается воспринимать случившееся. А потом её разорвал нарастающий гул. Гул недоумения, ужаса, сдавленного смешка и яростного возмущения. Кто-то кричал, кто-то хохотал истерически, кто-то тыкал палочкой в небо, пытаясь рассеять кошмарную проекцию. Матч был полностью забыт. Охрана металась в панике. Несколько мракоборцев бесцельно бегали по полю, заклинания с шипом улетали в пустоту, не находя источника наваждения. Их было катастрофически мало, и они ничего не понимали. «Сыны Салазара» застыли в ужасе. Их божество не даровало им кайфа и силы — оно явило им кошмар! С дикими, яростными криками они бросились к горшку, чтобы раздавить, уничтожить источник этого безумия. Но именно в этот миг последний луч солнца угас за горизонтом. И, как и было задумано, Листокрыл взмыл в воздух. Он летел не просто так — его манил гигантский столб зарева, что внезапно вспыхнул на горизонте. Горел «Карфаген». Два светила — умирающее, природное, и рождённое хаосом, рукотворное — осветили его уход. Горшок с проектором, подхваченный растением, уплывал в сторону пожара, оставляя за собой шокированный, обезумевший стадион, где внизу уже сходились в хаотичной драке охранники и фанаты, пытаясь выместить ярость и непонимание. А на самых передних рядах, будто пара обычных зрителей, тоже «шокированных» произошедшим, сидели Драко и Тонкс. Но их лица выдавали их. — Ты… ты видел? — тихо прошептала Тонкс, глядя прямо перед собой невидящим взглядом. — Там были… ноги… — Я не видел ничего, — его голос был ровным, монотонным, лицо — абсолютно каменной маской, обращённой в пустоту. — Кроме того, что наша операция прошла успешно. Абсолютный успех. — Успех? — она с силой сжала подлокотники кресла, и её пальцы побелели. — Драко, они видели… они видели всё! Он медленно, почти механически повернул к ней голову. В его глазах не было и тени триумфа — лишь пустота и какое-то странное, отстранённое недоумение, будто он и сам лишь сейчас начинал осознавать масштаб содеянного. — Да. Именно так. Они увидели правду. Каждый увидел своё. Или чужое. Какая разница? — Он снова уставился вдаль, на два зарева. — Система… показала своё истинное лицо. И оно оказалось… весьма неприглядным. Они так и сидели в своих креслах, два островка ледяного спокойствия, пока вокруг них бушевало море хаоса. Они добились всего, чего хотели. Но никакой тихой радости победы не было. Была только оглушительная какофония десятков тысяч обманутых, униженных и раздавленных душ. И два пожара на горизонте — один от горящего здания, другой — от заходящего солнца, которое больше не согревало. Они остались сидеть на этих психологических руинах. Их трон был высечен из страха и позора, а коронами им служила оглушительная тишина взаимного непонимания.