Глава XXII: Carthago Delenda Est

      Магическо-развлекательный комплекс «Карфаген» задолго до начала матча напоминал не центр удовольствий, а осаждённую крепость. Его сверкающие башни и купола были окружены не толпой весёлых фанатов, а мрачным, наэлектризованным морем зрителей грядущего апокалипсиса. Здесь толпились и наивные юнцы с букетами водорослей для русалок, и подвыпившие старики в потёртых мантиях, лелеявшие призрачную надежду на последний в жизни подвиг, и любопытные туристы с камерами-обскурами, и просто зеваки, пришедшие поглазеть на возможный, желанный хаос.       Их сжимало плотное кольцо авроров и частной охраны, напряжённых до предела. Нервы были натянуты как струны. Каждого входящего досматривали с абсурдной, параноидальной тщательностью. — Изъять все острые предметы! — выкрикивал хриплый голос, теряясь в гуле толпы. — Шпильки, вязальные спицы, магические резцы! Конфисковать все зелья с красным оттенком, включая вишнёвый ликёр!       Волнение в толпе нарастало. Какой-то почтенный маг с седой бородой яростно возмущался, пытаясь отстоять свою семейную реликвию — изящную серебряную зубочистку с фамильным гербом. Рядом другого, элегантно одетого волшебника, чуть не плача, заставляли вылить на камни бутылку векового огненного виски, «похожего на зажигательную смесь по протоколу».

***

      Искра, из которой возгорелось пламя, пришла с неожиданной стороны. К первому кордону пробилась группа морских народов. Их кожа отливала перламутром, а движения были плавными и неуклюжими на суше. Впереди шла русалка невероятной, холодной красоты с волосами цвета волнистой жемчужной раковины. Она устремила большие, бездонные глаза на аврора, координировавшего охрану, — мужчину с усталым, серьёзным лицом и знакомым шрамом на лбу, скрытым прядью чёрных волос. — Мы пришли… — её голос звучал мелодично, на ломаном, шипящем английском. — На оргию? С Фиггом? Мы из глубин… мы слышали призыв…       Аврор по имени Гарольд смущённо покраснел, но его рука с железной хваткой впилась в её прохладное запястье. Напряжение последних часов идиотской смены прорвалось наружу. — Всё ясно! Диверсантка! — его голос прозвучал резко и громко, перекрывая шум. —       Задержать её по статье о распространении ложных слухов и подрыве общественной нравственности! Это была последняя капля. Возмущённый ропот прокатился по толпе, превратившись в гневный рёв. — Это расизм! — закричал кто-то. — Дайте свободу русалкам! — Оргию за свободную любовь! Долой ханжей!       Толпа, ещё минуту назад бывшая просто сборищем зевак, вдруг превратилась в единую, мятежную массу. Зрители Апокалипсиса решили, что пора перестать быть просто зрителями.

***

      В самый разгар конфликта, когда гневная толпа уже готова была смести оцепление, все авроры разом замерли. Их руки синхронно поднялись к ушам — сработало срочное групповое заклинание связи.       Аврор Гарольд, всё ещё державший за руку изумлённую русалку, резко побледнел. Его глаза расширились от ужаса, не имеющего ничего общего с происходящим вокруг. — ВСЕХ НА СТАДИОН! — закричал он своему напарнику, и его голос сорвался на высокий, почти истеричный вопль. — ТАМ КОШМАР! НАСТОЯЩИЙ! СИЮ СЕКУНДУ! БРОСАЕМ ВСЁ!       В панике охрана развернулась и, не раздумывая, один за другим принялась телепортироваться прочь, оставив «Карфаген» и разъярённую, недоумевающую толпу без всякого присмотра. Возникла секунда оглушительной, оглушённой тишины.       И в этой звенящей тишине, словно актёр, выходящий на сцену, из толпы поднялся седой, трясущийся старик с горящими безумием глазами. Он поднял кривую палочку, и его старческий голос прорезал воздух истеричным фальцетом: — ДА БУДЕТ СВЕТ! ДА БУДЕТ СТРАСТЬ! ДА НАЧНЁТСЯ ОРГИЯ!!! И он швырнул в воздух жалкий, но невероятно яркий фаербол.

***

      Фаербол, словно одинокая искра, упала в бочку с порохом. Десятки, а затем и сотни магов, уже взвинченных до предела ожиданием, запретами и внезапным исчезновением охраны, восприняли это как долгожданный сигнал. Не из злобы или желания разрушить, а из истеричного, отпущенного с цепи веселья, приняв всё за часть грандиозного, сумасшедшего шоу, они начали палить заклинаниями во все стороны.       Огненные шары, светящиеся струи и искрящиеся разряды помчались к сверкающим стенам «Карфагена». Деревянные украшения, бархатные шторы, магические иллюзии и дешёвые заклятья огнестойкости вспыхивали как порох. Центр развлечений озарился заревом настоящего пожара.       Баркер и его «Ястребы», сидевшие в баре на втором этаже с кружками недопитого пива, в ужасе наблюдали в окно, как площадь превращается в ад. Они были не мародёрами и не бунтовщиками — они спортсмены. Инерция команды, годами тренированное чувство долга и коллективного действия заставило их, пересилив шок, броситься вниз. Они не к разрушению, а к спасению — принялись тушить первые языки пламени и вытаскивать заблудившихся и перепуганных посетителей. Их действия, абсолютно искренние и героические, выглядели сюрреалистично и дико на фоне общего, нарастающего безумия.

***

      И в этот самый момент, словно вестник апокалипсиса, явившийся засвидетельствовать торжество хаоса, со стороны стадиона прилетел Листокрыл. Ведомый незримой нитью общей энергии страха и абсурда, он пролетел над пылающими руинами «Карфагена». На мгновение его проектор, всё ещё хранивший остатки магии, включился, вобрав в себя вихрь коллективного ужаса и безумия. На ещё уцелевшей стене горящего здания, в клубах едкого дыма, на секунду возникли мимолётные, искажённые образы-вспышки: · Наивные мечты юнцов о нежных, робких поцелуях. · Постыдные, глубоко запрятанные страхи старых дев о своей ненужности. · Жгучая, неутолённая жажда славы и признания у седых, неудачливых магов.       Это был последний, предсмертный выдох зеркала.       Опалённый снизу языком пламени, прекрасный цветок кувыркнулся в воздухе и рухнул на груду обломков где-то на окраине площади, заваленный обгоревшей балкой. Он больше не летал. Он тихо лежал в руинах, которые помог создать, и ждал. Ждал своего часа.       «Карфаген» сгорел дотла не из-за злого умысла террористов, а из-за идиотской паранойи самой системы, снявшей охрану по ложному следу, и спровоцированной ею же истерии толпы. Это был идеальный сатирический финал — система добровольно, в паническом безумии, уничтожила один из своих символов, а герои лишь подбросли спичку в заранее подготовленную ими же бочку с порохом.       А скрытый в руинах цветок становится символом этой двусмысленной победы.