Сердце во мраке

Регулус

Снег в Лондоне ложился мягко, словно пытался скрыть следы крови. Белый, как пергамент, на котором пишутся судьбы — и столь же хрупкий. Регулус шёл по узкой улочке, кутаясь в тёмный плащ, и каждый шаг отдавался в груди тихим стуком вины. Он сделал то, чего клялся не делать: начал лгать. Лгать матери — о миссиях Пожирателей. Лгать Лорду — о своей преданности. И больше всего — лгать Дарвине. Сегодня ночью он встретился с теми, чьи имена не смел произносить даже шёпотом. Они говорили о душе, спрятанной в куске металла. О тайне, которая могла повергнуть Того-Кого-Нельзя-Называть. О предательстве, за которое смерть казалась милостью. Он слушал их — и молчал. Молчал, потому что впервые за долгое время чувствовал, что делает нечто правильное. И всё же каждый раз, возвращаясь в дом на площади Гриммо, он ловил себя на мысли: а что скажет она, когда узнает?

Дарвина

Зима всегда казалась ей самым честным временем года. Всё лишнее замирало, оставляя только холод и правду. Но этой зимой всё было иначе. Регулус стал другим. Он по-прежнему приходил, улыбался, касался её руки, называл по имени так, как никто другой не умел. Но между его словами теперь жили паузы. А в его взгляде — тени, которых раньше не было. — Ты всё реже бываешь здесь, — сказала она однажды, когда они сидели у камина в поместье Блэков. Огонь отражался в его глазах, как два пылающих знака вопроса. — Много дел, — коротко ответил он. — Лорд требует. Она знала, что он не врёт. И всё же… что-то в этом ответе не давало покоя. — Только Лорд? — тихо спросила она. Он не ответил. Только взял её руку и прижал к губам. Его поцелуй был долгим, почти отчаянным — как у тех, кто боится, что времени осталось мало. Что ты скрываешь от меня, Регулус Блэк? — думала она, глядя, как пламя пожирает полено. — И почему это не мешает мне любить тебя ещё сильнее?

Регулус

Он стоял перед старинным зеркалом, не узнавая собственного отражения. Тонкие линии усталости под глазами, в которых теперь не было мальчишеской наивности. Только решимость и страх. Вчера он видел нечто, чего не должен был видеть. В недрах Гринготтса, в защищённом тайнике, он коснулся магии, от которой сердце сжалось. Там, в хрупкой чаше, спал фрагмент бессмертной тьмы. Он сделал это… Он разделил душу. Мысль об этом сжигала его изнутри. Но вместе с ужасом пришла цель. Он знал: никто, кроме него, не сможет приблизиться достаточно близко. Никто не поверит, если не он. Он был их любимцем. Их надёжным мальчиком. Их послушным наследником. — Ради неё, — прошептал он, сжимая кулон-звезду, который носил на шее под рубашкой. — Ради того, чтобы весна всё же пришла.

Дарвина

Она стояла у окна, глядя на падающий снег, и чувствовала, как в груди ноет странная, тихая тревога. Иногда ей казалось, что она теряет его. Не навсегда — нет. Но словно шаг за шагом он уходит всё дальше вглубь какой-то тьмы, куда ей не дано пройти. Её мать говорила: «Любовь — это роскошь. Её позволительно испытывать лишь тогда, когда она не мешает долгу». Дарвина никогда не верила этим словам. Но сегодня они звучали пугающе близко к истине. Когда дверь тихо скрипнула, она обернулась — и увидела его. Регулус стоял в проёме, промокший от снега, усталый, но с такой мягкой улыбкой, от которой таял любой холод. — Ты пришёл, — сказала она тихо. — Я всегда буду приходить, — ответил он, обнимая её. — Всегда. Она не спросила, где он был. Он не сказал. Они просто стояли так — двое людей на краю бездны, держась друг за друга, будто этим можно было остановить весь мир.