Глава II. Письма ниоткуда

За змея — свободу в зале, Наказан был Гарри немало. Чулан казался вечной тьмой, И в нём томился он зимой. Когда ж каникулы настали, Дарсли смилостивились вдали. Но счастья мальчик не узнал: Врагами мир его блистал. Ведь Дадли — толще и глупее Всех прочих мальчиков в округе, И шайка — Пирс, Деннис, Гордон, Смешной Малкольм — в шуме, в споре. Им забавлялся лишь спорт один: Гонять за Гарри до седин. И каждый день, как злобный сон, Он прятался от этих гон. Так бегал он по переулкам, И, одинокий, думал с грустью: «Когда ж каникулы умчатся, Когда начнётся школа вновь?» И знал: впервые будет рад — Не видеть Дадли каждый час. Ведь толстяка в «Смелтингс» направят, Где учился и Вернон славный. А Гарри — в «Стоунволл», в простой, Домашний, школьный, рядовой. И насмешливый Дадли кричал: — Там в унитаз с утра сажал Любой ученик себе подобных! Хочешь, Гарри, для пробы пробных? Но Гарри хмыкнул: — Нет, дружок, Унитазу будет впрок — Такой позорной головы Он не видал в свои векá. Ещё и плохо заболеет — Болезнь на веки унесёт! И Гарри с места — в бег, проворный, Пока не понял Дадли гордый, Что стал предметом насмешки злой, Что Гарри смеха царь иной. Однажды в Лондон тётка с сыном Уехали за формой длинной: Для школы — «Смелтингс», что хвалил Дядя, где сам когда-то жил. А Гарри в Фигг оставили, Соседку старую, как были. И в этот день она была Намного мягче, чем вчера. Ведь ногу поломала в доме, Споткнувшись о кошачьи ноги. И кошек больше не любила, Как прежде — всей душой, без меры. Она дала ему кекс старый, Шоколадный, хо ть и странный, Телевизор разрешила — И Гарри вечер украсила. --- Вечером Дадли, сияя как свет, Щеголял в форме — чудеснейшей нет. Фрак цвета свёклы, панталоны — огонь, Канотье на голову — будто иконь. Трость для побоев — закон для «сильней», Чтобы лупить по спине послабей. Смелтинг учил, что жестокость — успех, Так воспитают вельможу для всех. Вернон сказал, охрипев от восторга: «Это великое в жизни подспорье!» Петуния плакала: «Сын мой родимый! Ты повзрослел, стал красавцем любимым!» Гарри молчал, чтоб не лопнуть со смеха, Ведь от усмешки грозила бы веха — Трещина в рёбрах, наказанье сурово, Так он сдержался — мудрёное слово. Утро пришло — и вонючий дурман Заполнил весь кухонный тесный туман. В лохани кипело, как тряпок бардак, Серой водой полон был весь котёл так. «Что это?» — Гарри спросил осторожно. «Форма твоя!» — отвечала тревожно Тётя Петуния, губы сжав зло. «Мокра? Должна?» — Гарри вымолвил то. «Глупости, мальчик, я ткань перекрашу, Ты будешь в ней, будто прочие наши!» Гарри подумал: «Скорее — позор, В школе сочтут меня будто монстр». Вернон газету открыл, заурчал, Дадли трость рядом на стол положал. И вдруг — щёлкнула щель у дверей, На коврик упала почта скорей. «Принеси, Дадли!» — сказал Вернон строго. «Пусть Гарри несёт — мне идти неохота!» «Принеси, Гарри!» — прорычал уж суровей. «Нет, Дадли пусть! — эхом спор в коридоре. «Ткни его тростью!» — подсказал дядя. Гарри увернулся, спасая себя. Почту поднял: открытка, квитанция, счёт… И вдруг конверт — сердце вспорхнёт! Имя знакомое, адрес точней: «Мистеру Г. Поттеру…» — дальше сильней. Чулан под лестницей, улица, дом, Бузинный проезд — всё описано в нём. Толстый конверт из пергамента жёлтого, Чернила — зелёные, ярко-молодые. Печать восковая, герб — словно судьба: Лев, змей, барсук и орёл — красота. Гарри дрожал, ведь никто, никогда Не слал ему писем — ни близких, ни «да». Не был он в клубе, в библиотеке, Жил сиротой, словно в клетке. Трясущей рукой повернул конверт, Где буква «Х» гербом ограждена. Хотел открыть — но услышал насмешку: «Что, бомбу ищешь?» — хохотнул Вернон злобно. Гарри вернулся, но глаз не отводит, Открытку и счёт — дядя к себе отводит. Дадли же крикнул: «Смотрите-ка, пап! Гарри письмо получил! Это — кап!» Только вскрыв ал он пергамент с волненьем, Вернон сорвал его в гневе, с мгновеньем. --- «Хочу…» – сказал Гарри несмело, Но дядя с яростью и делом Письмо в клочки разорвал, И гнев в себе не удержал. В тот день Вернон не вышел к службе: Он дверь заколотил с упорством, И гвозди, зажимая в зубы, Себя хвалил за это мужество. «Не смогут письма нас настигнуть, Они должны навек отстать!» Но Петуния: «Может стынут, Но вряд ли можно их сломать…» «Ах, у них мозги нелепы, Не как у нас с тобой, жена!» – И с кексом вместо молотка Он бил по доскам до хрипоты. Но в субботу всё взорвалось – В яичной скорлупе с хитрецой Два дюжины писем пробрались, И с молочником, беднягой, Они влетели прямо в дом! Тут Петуния с комбайном Все письма рвала под вой, А Вернон, хмурый, с телефоном Кричал на почту и в коровник. «Господи! – вскричал он гневно, – Зачем вам, мальчик, столько слов?!» Но в воскресенье он был ровен, Счастлив, и даже стал здоров. «Сегодня нету почты, милы! Ни писем, ни мороки злой!» – Но вдруг с трубы письмо свалилось И стукнуло его по лбу. Поток! Письма летят, сверкая, Сбивая книги, стол, камин, А Гарри, сердце замирая, Схватить пытался хоть один. «ВОН!!!» – рявкнул дядя в исступленье, Схватил племянника, как зверя, И, выволакивая в зал, За дверью письма запирал. «Так, слушать! – он в усах рвал клоки, – Через пять минут – дорога! Берём одежды чуть-чуть только, Ни слова – и молчать, как могила!» Он был ужасен, полусбритый, Что все дрожали, не дерзнули. И вот, сквозь двери заколоченны, Они к машине пробрались. Дадли всхлипывал, таща приборы, Телевизор, компьютер свой, Но папа дал ему подзатыльник – И сумка полетела в бой. Они всё ехали и ехали. И тётя молчала с тоской. А Вернон крутил руль упрямо: «Стряхнуть их… стряхнуть их… долой!» Весь день без пищи, без глотка, И к ночи Дадли стал выть, как пёс: Он был голоден, без экрана, Без шоу любимых и без грёз. Наконец – отель убогий. Сырость, кровати в пятнах зловонных. Гарри у окна, задумчив, строгий, Смотрел на свет машин сторонних. А утром – завтрак: хлеб и банки С помидорами кислых консервов. Но тут хозяйка, с важной манкой, Подходит, ставит всех в смятенье: «Кто из вас, простите, мистер Поттер? У меня писем – сотня штук!» И показала адрес строгий, Чтоб каждый мог прочесть вокруг. Гарри тянулся… но тут Вернон Руку отбросил, встал сердито. «Я сам возьму!» – сказал он рьяно, И женщину повёл за сито. И снова путь. Леса, поля, То мост, то крышу он искал. «Сошли мы с ума?» – шептал Дадли, И дождь по крыше барабан. А Гарри думал: «Завтра праздник! Мне будет целых одиннадцать лет. Хотя всегда дары презрельны – Но всё ж не каждый день такой момент». Вернон вернулся, лик сияет, В руках длиннющий свёрток прячет. «Я место славное сыскал! Вперёд, на лодку, все за мной!» И старичок, беззубо глядя, Улыбкой вёсла им вручил. А впереди, в пучине мрака, Ск ала и хижина торчали – Приют для ночи, средь дождя, Где телевизор не блестит, А ветер воет, как беда. --- Едва скалу они достигли, Где дом полуразрушенный стоял, Вернон, скользя и оступившись, Семью в тот мрак повёл, дрожжал. Внутри – гнильё, туманный запах, Сквозь дыры выл зловещий свист. В камине сырость, мох и прахом, Две комнаты – и тот же риск. Провиантом ждал их скромным Отец семейства в час суровый: По пакету чипсов всем раздал И банан – четыре слова. Хотел он пламя развести, Но лишь коптил и чадил дымом; «Пусть письма нас не разыщут! – Сказал он громко и гордимо. И в хижине грозой гремело, Волна стену снаружи била. Петуния нашла одеяла, Но в плесени их крыса грызла. На диван мышами тронутый Она Дадли постелила; А с Верноном ушла в соседнюю, Оставив Гарри на могиле. Тот лёг на пол – под рваным покрывалом, Дрожащий, голодный, в тоске, Свернулся, сном смирить пытался, Но гром гремел в его руке. На жирном запястье кузена Светились часы: «Через десять Исполнится мне одиннадцать лет…» – Мечтал он, сердцу негде лечь. И вот: пять минут. Скрип снаружи. «Неужто рухнет наша крыша? А если рухнет – будет теплее, Пусть буря яростно колышет». Четыре… три… всё ближе, ближе, Две… море стонет и трещит. Одна минута… десять, девять… И время с криком вниз летит. ТРИ – ДВА – ОДНА… и вдруг раздался Громовый БУМ! – дрожит лачуга. Гарри вскочил, глаза вперились В ту дверь, где ночь стучалась туго.