11. Этот бессмертный дух немного шокирован.

‎Ратибор пытался дать какие-то указания испуганным людям, но снежную бурю и полные отчаяния вопли было не перекричать. ‎ ‎Стараясь не стоять на месте, он попытался дать отпор ледяным уродцам сам. Взмахом меча Ратибор рассек одного из призраков пополам, превратив в снежную пыль. Обернулся, чтобы поискать себе следующего противника, и встретился взглядом с уже стоящим за его спиной чудовищем. Не успел он и рта разинуть, как был схвачен цепкими ледяными пальцами за соболиную шубу. Немолодые ноги подвели наместника: мужчина с глухим стоном рухнул прямо в снег, и скользкие руки потянули его все глубже. Холод проникал сквозь шелк и шерсть, высасывая остатки тепла и сил. ‎ ‎— Всеволод! Сынок! — хрипло позвал он. ‎ ‎На удивление, Всеволод оказался рядом. Он быстро подбежал к отцу, неуклюже пытаясь удержаться на покрытой льдом земле, и опустился перед ним на колени. ‎ ‎— Папа! Как же так... — голос юноши дрожал, но взгляд был пристальным и лишенным сочувствия. Руки юноши обхватили морщинистое лицо. ‎ ‎— Вытащи меня поскорее! — крикнул Ратибор, — возьми меч и обруби эти треклятые пальцы, иначе они затащат меня под снег! ‎ ‎Кисти Всеволода напряглись. Стало видно синеватые вены. ‎ ‎— Папа... — сказал он слегка изменившимся голосом. — Это все равно должно было случиться, так дай же мне облегчить твои страдания. Надеюсь, ты не будешь слишком сильно расстроен. ‎ ‎Всеволод резко дёрнул руки. Послышался хруст. Хруст ломающейся шеи. ‎ Юноша поднялся и облизнул пересохшие губы. Его взгляд был устремлён на танцующую девушку. На секунду их глаза встретились. ‎ ‎В тот же миг ледяные чудовища расступились перед ним. Девушка остановила свой танец и почему-то смущённо опустила голову. ‎ ‎Всеволод медленно подошёл к ней. Девушка выглядела такой тонкой и худенькой, что было удивительно, как такой сильный ветер не подхватил ее и не поднял в воздух, как миллиарды сверкающих снежинок. Она запыхалась и явно очень устала вытанцовывать пируэты босиком по скользкому льду. Стоял адский холод, но на высоком лбу девушки выступил пот, даже рыжие кудри намокли. Пухлый юноша неожиданно обнял ее за осиную талию. Она лишь смутилась и прикрыла свои светло-голубые глаза длинными ресницами. — Алёнушка, свет очей моих... Вот и свершилось, наконец, правосудие, — сладко протянул Всеволод, и эта сладость совершенно испортила его голос. ‎ ‎* * * ‎— Что за чертовщина?! — выругался Волк, отбрасывая в сторону очередного ледяного призрака, — Водяной, кажется, эта танцовщица вовсе не дух! Иначе с чего бы ей целоваться с нашим павлином? И куда только его папаша смотрел... ‎ ‎Речной дух лишь неопределенно хмыкнул в ответ. Он повсюду искал Софью, и ему было вовсе не до логических умозаключений. ‎ ‎Волк положил руку ему на плечо. ‎ ‎— Не будем пока что вмешиваться. Дело нечисто, я должен разобраться. ‎ ‎— Как хочешь, — раздраженно ответил Водяной. — Найди мне Софью, и я буду спокоен. ‎ ‎Волк огляделся по сторонам и понял, что пропала не только Софья. Иван, который только что стоял рядом, отчаянно пытаясь найти среди белого вихря выбитый из рук меч, тоже куда-то исчез. ‎ ‎Смачно выругавшись, Волк обернулся зверем и помчался разыскивать своего дурака среди сердитой метели, дерущихся дружинников и опрокинутых телег. ‎ ‎Он нашёл его и Софью в перевернутом обозе. Девушка, бледная как снег, что-то шептала Ивану, который яростно протестовал и пытался выбраться из её цепких рук. ‎ ‎— Что происходит? — ледяным тоном спросил Волк. ‎ ‎— Не подумайте ничего! — воскликнула Софья, — У Вани... Кажется, у него лихорадка! Очень сильная... — её голос дрожал так, что казалось, вот-вот польются слезы. Юноша действительно выглядел очень плохо. На его мраморном лице выступила испарина, Ивана била дрожь. Он стонал и метался из стороны в сторону. — Ах! ‎ ‎Шуба, которой Софья укутала его, вдруг вспыхнула. Ярко-красные язычки пламени весело заплясали на новеньком меху. ‎ ‎Волк бросился к юноше, сорвал с него дымящуюся одежду и замер, как вкопанный, вглядываясь в его обнаженную грудь. ‎ ‎Горели края рваной раны на груди. Языки пламени вовсе не жгли. Они были теплые и до боли родные. Сердце кто-то будто сжал в ледяных тисках. ‎ ‎— Это... Не может быть... Черт возьми, а как я должен это потушить? Перепуганный Волк схватил горсть снега и швырнул прямо на рану. Огонь на секунду вспыхнул ярко-красным цветом и тут же потух. ‎ ‎Софья не выдержала и разрыдалась в голос, закрыв лицо руками. Водяной, неожиданно оказавшийся рядом, молча обнял ее, прижимая к себе. ‎ ‎* * * ‎Когда они выбрались из-под обоза, буря уже стихла, так же внезапно, как и началась. Повсюду, куда падал взгляд, лежали людские трупы, покрытые толстой коркой льда. ‎ ‎А те, кто остался в живых, с безумным страхом смотрели на три фигуры, что стояли поодаль и бурно обсуждали произошедшее. ‎ ‎Всеволод, танцовщица и сгорбленный лысый старик с длинной бородой. ‎* * * ‎Старик выглядел необычайно счастливым. Он улыбался, да так широко, что даже издали было видно его желтые зубы. Горб его был так велик, что руки едва не касались земли. ‎ ‎— Ну что, Всеволод-сын-наместника, вижу, слово свое ты сдержал. Однако, где же Ратибор? Я думаю, нам с ним есть о чем поговорить... ‎ ‎Юноша сделал шаг вперёд, чуть нахмурив брови. ‎ ‎— Скончался, господин Мирон. Снежные духи убили его. ‎ ‎— Вот оно как... — огорченно покачал головой старик, — а ведь я так надеялся поиграть с ним еще немного, прямо как в детстве. Повеселиться вдоволь, пока он не сдохнет, тварь. ‎ ‎Повисло неловкое молчание, которое подошедший Волк решил бесцеремонно нарушить. ‎ ‎— Э-э, добрый день, — непринужденно начал он, — я так понимаю, караван дальше не пойдет, ведь в живых осталось всего несколько человек. Но я хотел бы слегка прояснить ситуацию... ‎ ‎Старик зло сверкнул на Волка глазами и уже потянулся к кинжалу, висящему на поясе, но Всеволод вежливо остановил его. ‎ ‎— Он и несколько его спутников со мной. Они ничего не знали. ‎ ‎— Это повод оставлять их в живых? ‎ ‎— Это мои друзья. «Когда мы успели стать ему друзьями?» — пронеслось в голове у Волка. ‎ ‎Снова повисло неловкое молчание. Ярослава начинала раздражать вся эта ситуация. Иван никак не приходит в себя, трое смертных смогли каким-то образом вызвать снежную бурю, а ещё нужно не подавать виду, что ты бессмертный дух. М-да, чтобы он ещё хоть раз спустился в этот мир с благословенных Небес... ‎ ‎— Друзья, — медленно, будто пробуя на вкус это слово, протянул Мирон. Его подозрительный взгляд, скользнул по Волку, затем по Софье, цепляющейся за Водяного, и, наконец, остановился на бледном теле Ивана. — Какие... интересные они у тебя, княжич. Особенно тот, — он кивнул в сторону юноши, — он у вас что, совсем не мерзнет? От него, простите, пар идёт. ‎ ‎— Он ранен, — не задумываясь, сказала Софья, вырываясь из объятий Водяного. — У него... горячка. Очень сильная. Оттого и жар. ‎ ‎Рядом со стариком раздался тихий голос, прорезавший морозный воздух, как удар хрустального колокольчика. Он принадлежал Алёне, чей танец, по всей видимости, пробудил снежных духов. ‎ ‎— Отец, я хочу принять гостей, как подобает. Ежели они друзья моего возлюбленного, как можно неучтиво с ними обходиться? ‎ ‎Мирон и словом не обмолвился, повинуясь дочери. Жестом показав идти за ним, он шаркающей походкой медленно направился к скромной избушке невдалеке, где, по всей видимости, и жил. Домишко был крепкий, хотя и покосившийся после множества перенесенных бурь и ураганов. Он одиноко стоял прямо посреди голой бескрайней степи, и глядя на такое жилище любому стало бы жаль тех, для кого оно являлось домом. Но только не Волку. О нет, конечно же, не Волку. Первая мысль, которая пришла ему в голову при виде этой грустной картины была такой: «Какое всё-таки убожество! Нет, я определенно ненавижу мир смертных! Неужели мне, великому бессмертному духу, придётся ночевать в этой лачуге...» Что бы он там не думал, ночевать всё-таки пришлось. Алена напоила здоровых гостей чаем, а Ивана положила на крохотную печь, от которой исходило слабое тепло. ‎ ‎— Вот поэтому имеет смысл искать расположения женщин... — прошептал Водяной на ухо Серому и получил от него ощутимый толчок под ребра. ‎ ‎— Что ж, вы, молодой человек, спрашивали, что здесь происходит... — начал старик, обращаясь к Ярославу. — Я вам расскажу. С самого начала все расскажу. Моя душа так болит, но некому даже поведать, что за тяжесть давит на мое сердце. Так будьте добры, дорогие гости, выслушайте эту печальную историю. Конечно, у Серого Волка не было ни малейшего желания слушать россказни шепелявого старика, однако в его бессмертную голову закралась мысль, что, быть может, из этой истории он узнает, как всё-таки они, простые людишки, вызвали снежную бурю. Ведь это немыслимо и очень опасно. И, к величайшему сожалению Волка, расследование подобных инцидентов являлось его прямой обязанностью, за исполнение которой он даже получал зарплату. Нищенскую, надо добавить, зарплату! ‎ ‎Мирон помолчал, собираясь с мыслями, и когда заговорил снова, в его скрипучем голосе появились неожиданные ноты — то ли тепла, то ли самой горькой желчи. ‎ ‎— Было двое нас. Я — сын наместника, будущий городничий. Жил в той самой крепости, — он мотнул головой в сторону далёкого Бережца. — Всё у меня было: игрушки резные, учителя иностранные, мёд на столе. И Ратибор... сын конюха. Голодный, вечно в рванье, пахнущий навозом. Жил за стенами, в посаде. ‎ ‎Он усмехнулся, показывая желтые зубы. ‎ ‎— И свела нас, знаете ли, драка. Я сбежал от нянек, полез через ров, напугал гусей у двора нищей крестьянки. А тот, конюхов сын, кинулся тех гусей защищать — думал, барин обижает. Сцепились мы в грязи, как щенки, покусали друг друга... А потом, отдышавшись, вдруг увидели: у одного — шишка на лбу, у другого — подбитый глаз. И рассмеялись оба. ‎ ‎Мирон отхлебнул чаю, и его бесцветные глаза, на миг потерявшие многолетнюю злобу, стали просто старыми и уставшими. ‎ ‎— С тех пор и потянулись друг к другу. Я таскал ему сладости да книжки — учил грамоте. А Ратибор учил меня жизни настоящей: где рыбу ловить, как по следу зверя ходить. Были не разлей вода. Клятвы там всякие, кровь смешивали... Детская глупость. — Он махнул рукой, но в жесте чувствовалась застарелая боль. — Он мне — «брат». Я ему — «брат». И мы верили, что так навсегда. ‎ ‎Старик замолчал, глядя на слабо полыхающее в очаге пламя. В избе было тихо, слышалось только тяжелое дыхание Ивана на постели. ‎ ‎— Вот только вовсе не дружба ему нужна была.