12. Этот бессмертный дух здесь даже не появляется.

‎Ивану было плохо. Жар собственного тела сводил с ума. Кто-то дёрнул его за плечи, затем куда-то поволок... ‎ ‎Сознание затуманилось, а людские голоса смешались в один громкий поток. Было трудно сделать даже слабый вдох. Перед глазами начали возникать размытые образы, и с каждой секундой становились все более четкими. ‎ ‎ * * * ‎Он оказался в просторной, богато убранной горнице, набитой людьми. С высокого потолка свисала тяжёлая люстра, истекающая воском, а стены были затянуты тёмно-багряным сукном. За широким дубовым столом, покрытым скатертью с золотой каймой, стояли кубки и подсвечники. В углу дымила жаровня, и в этом дыму лица присутствующих казались серыми и злыми. Пахло воском, овчиной и кислым вином, и Ивану показалось, что он когда-то уже бывал в этой комнате. ‎ Длиннобородые мужчины в шелковых цветастых кафтанах сидели на лавках и что-то бурно обсуждали между собой. Некоторые надели в высоких шапках, другие явились с непокрытыми головами. Лица у них были раскрасневшиеся, возбужденные. Одни сжимали кулаки, вторые размахивали руками, тыча пальцами в воздух, а третьи и вовсе топали ногами в расшитых золотом сапогах. ‎ Кричали все и сразу, и от этого их слова сливались в невнятный гул. Иван различал только обрывки: «...безвластие...», «...наследник...», «...кто ответит?..» ‎ ‎Чуть поодаль от толпы разгоряченных бояр, ближе к стене, находилось небольшое возвышение, к которому вела лестница, покрытая узорчатым ковром. На массивном железном троне с высокой спинкой сидел человек. Одет он был не в кафтан, как остальные, а в тяжелую, отороченную мехом мантию. ‎ ‎Но лицо этого человека было размыто. Иван щурился, пытался всмотреться, но не мог разобрать ни черт, ни выражения, ни даже возраста. ‎ ‎Выкрики бородатых мужей становились все громче, пока один из них не сделал несколько шагов к тому, в мантии. ‎ ‎— Его Царское Величество умер прямо в своей опочивальне! Кто знает, не твой ли это коварный замысел? А теперь из-за тебя... ‎ ‎— Постой-ка! — мгновенно прервал его сидящий на троне, — в рот можешь класть что угодно, но следи за тем, что из него вылетает. ‎ Тембр его был высоким и довольно мелодичным, мужчина явно не достиг зрелого возраста, и почему-то Иван подумал, что где-то уже слышал этот голос. В горнице тут же воцарилось молчание. ‎ ‎— Где доказательства моей причастности? — продолжал он. — Я — наследный царевич, и по праву займу престол. ‎ ‎— У нас есть доказательства! — тонким старческим голосом выкрикнул кто-то из толпы. — Аннушка, ключница, в тот день она все видела! ‎ ‎— Так приведите ее, — устало произнес юноша, массируя пальцами виски. — Если она действительно видела, как я убил отца, то без труда ответит на мои вопросы. ‎ ‎В комнату вошла дородная женщина лет тридцати, стараясь, чтобы шаги ее не разносились гулким эхом по всей зале. На дрожащих ногах приблизилась она к трону и пала ниц. ‎ ‎— Аннушка, не бойся ничего. Я лишь хочу немного больше узнать про тот день, — ласково начал человек в мантии, — скажи-ка, в какой посуде подавали государю вечерний мёд в тот вечер? ‎ Женщина замялась, теребя подол юбки. ‎ ‎— В серебряной чарке с золоченым орлом… — тихо произнесла она. ‎ ‎— Хорошо. А что лежало на столе у изголовья, когда ты вошла, чтобы поменять подушки? ‎ ‎— Лампада с репейным маслом… — еле выдавила ключница испуганным шепотом. ‎ ‎— Что ж, благодарю тебя. — юноша встал и сделал несколько шагов. В его движениях и голосе чувствовалось предвкушение. — А теперь приведите, кухарку Марью и лекаря Арсения. ‎ ‎Еще через несколько мгновений вошли двое: девушка, полная, с руками, красными от пара и работы, и, сморщенный старичок. Без тени смущения и страха направились они к юноше, отвесив лишь поясной поклон. ‎ ‎Царевич кивнул им. ‎ ‎— Марья, подавали вчера государю вечерний мёд в серебряной чарке с орлом? ‎ ‎— Никак нет, ваша милость, — бойко ответила кухарка. — Чарка та ещё с позавчера в уксусе стоит, тусклая стала, чистим. А вчера из нового хрустального сервиза потчевали, что гость заморский поднес. Я сама наливала. Али кто не верит — пускай сам поглядит. ‎ ‎В зале зашептались. Аннушка побледнела ещё сильнее и, пятясь, отползла подальше от трона. ‎ ‎— Арсений, у изголовья кровати батюшки моего стояла ли вчера лампада с репейным маслом? ‎ ‎— Помилуйте, ваша светлость! Да на прошлой неделе ещё от репейного масла у Государя боли головные начались! Только свечи... ‎ ‎Царевич повернул голову к толпе бояр перед ним. Те поняли без слов: встали на колени, поснимали свои шапки и начали биться лбами об холодный каменный пол. ‎ ‎— Прости нас, Государь милостивый! Без вины виноватым тебя сделали, окаянные!‎ ‎ ‎— Вон! — прикрикнул на них юноша, и горница мигом опустела. ‎ ‎Только Иван остался. Размытое лицо было обращено прямо к нему, но царевич в упор не видел дурака. Иваном овладело какое-то смутное беспокойство, когда он смотрел на этого человека. Он решился подойти поближе, помахал рукой прямо перед отсутствующим носом и показал царевичу язык, но тот не шелохнулся. Тогда Иван вытянул руку, чтобы похлопать его по плечу, но рука прошла сквозь полупрозрачную фигуру, оставив в мантии царственного юноши зияющую дырку. ‎ Послышался едва слышный скрип. ‎Какой-то сухонький дядюшка отворил дверь в горницу и мелкими шажками засеменил к трону. ‎ Царевич оживился, слез со своего трона и сам направился навстречу вошедшему. ‎— Деньги? ‎— Отдал, все отдал. — А улики? Чарку залил уксусом? — Залил. — А лампаду поменял на свечи? А в записях лекаря пометку о головных боля оставил? — Все сделал на совесть, княже. Царевич заметно расслабился, опустив напряжённые плечи. Иван смутно догадывался, что происходит, но боялся поверить в то, что такое вообще возможно. Ему этот юноша в мантии показался вполне приятным человеком. ‎— Вести какие имеются? — спросил молодой князь, голос его изменился: больше не было в нем напряжённых ноток. ‎— С Севера прибыл посланник, ждёт аудиенции. Но траур по батюшке... ‎— Зови, обойдется батюшка. Он сейчас в лучшем мире, и вряд-ли его беспокоят такие мелочи. ‎ И снова открылась скрипучая дубовая дверь. Вошедшие, как показалось Ивану, одеты были странно, не по-нашему, а когда подошли ближе, дураку почудился запах моря и повеяло холодом. Один из мужчин низко поклонился уже вновь гордо восседающему на троне царевичу (и когда он успел обратно туда забраться?) и заговорил с лёгким северным акцентом. ‎ ‎— Приветствую тебя, Владыка Земель Русских, в этот час тяжёлой утраты. Мой повелитель, узнав о скоропостижной кончине твоего отца, прислал меня, дабы выразить искреннее сочувствие. ‎ ‎Он снова поклонился и указал на своего спутника. ‎ ‎— Он также желает обсудить вопросы о торговых путях, что, как мы полагаем, будет важно для твоего нового правления. И просит принять этот дар, но не как утешение, а как знак новой эры. ‎ ‎— Принять... человека? — усмехнулся царевич. ‎ ‎— Это Ингвар, Юрьев сын. Лучший из варяжской гриди, прекрасный воин. ‎ ‎Юноша действительно казался сильным. Высокий рост, крепкое телосложение, хмурое лицо — все в нем выдавало опытного дружинника. Грубая рубаха, перехваченная простым поясом, сапоги, потёртые в долгой дороге, и лицо, которое уже знало, что такое ветер, снег и чужой клинок. Спокойный взгляд его серых глаз был устремлён в одну точку, он как будто смотрел сквозь всех. Воин с самого начала не проронил ни слова, только легко поклонился царевичу, когда соплеменник назвал его имя. Иван глядел на Ингвара с восхищением. Такой высокий и статный юноша казался ему настоящим небожителем. ‎ ‎— А неплохо, — сказал царевич. — Я приму ваш подарок. А дела давайте обсудим в другом месте... ‎ ‎Что-то тяжелое и влажное коснулось вдруг лба Ивана, и он... Проснулся. ‎