Часть 4

Родители и гувернантки с детства вдалбливали мораль, будто это и есть броня против зла: убийство — плохо, воровство — позорно, ложь — грех. Добро, дружба, сострадание — вот главные добродетели девочки из приличной семьи. Так говорили книги, взрослые, все. И она верила, пока мир не доказал обратное. В 1981 году семья Блэкбери бежала во Францию, спасаясь от тени Того-Кого-Нельзя-Называть. Отец, Бенджамин, потерял всё — дом, положение, друзей, репутацию, став предателем крови за женитьбу на полукровке. Тогда Кетрин впервые узнала, что такое страх, но ещё верила в простые схемы: Волдеморт — зло, Орден Феникса — добро, свет всегда победит тьму. Простая арифметика детства. Но с возрастом формулы потеряли смысл. Всё стало размываться — линии, понятия, слова. Сначала — тётя Джейн, вечно ворчащая о своём покойном муже, который «влез в пекло войны» со своей сестрой Молли и оставил её одну с ребёнком. Потом вернулась новая — настоящая война. В семнадцать лет Кетрин должна была уехать в Италию вместе с родителями, но осталась — не из храбрости, просто не могла бросить маггловскую бабушку Тис и сводных сестёр матери. И всё же не успела, Пожирали убили их. Выпотрошили всю семью, словно рыбу. Это не были хладные трупы без единой отметены, убитые Авадой, нет, они были убиты по-маггловски, жестоко и медленно. Пожиратели прошли по ним, как мясники. Кровь запёклась на обоях, кишки лежали под пианино, мебель была разбита, будто внутри взорвался шторм. Мона, тётя, оказалась обскурам — сопротивлялась до конца. Дом гудел от остаточного шороха магии, а воздух был густой, как сироп. Этот запах гнили въелся в кожу, в волосы, в память — и остался там навсегда. Да, война окончательно уничтожила все установки. Сама не поняла, почему осталась — почему встала под знамёна защитников, когда чужие жизни никогда не значили для неё ничего. Но дом на Гриммо превратился в приют для страдания: каждый день приносил новых раненых, изуродованных, мёртвых. Кровь, крики агонии, страх, запах смерти и разрушений — вот из чего состояла ее жизнь на тот момент. Что там говорили родители, месть это плохо? Жёсткость не опарывает жестокости? Чепуха. Когда Эйвери издал последний свой вдох она почувствовала облегчение, удовольствие от пьянящего чувства власти, и контроля над жизнями других. Но потом все треснуло. Жизнь навсегда изменилась. Казалось, внутри головы кто-то выключил звук. Она помнила, как это — смеяться, чувствовать, радоваться, но теперь делала это по памяти, как актриса, повторяющая движения из старого сценария. После мая 1998 года она потратила все лето на поиски спасения, поведав немало безумец, но ничего не помогло. Эмоции стали имитацией, улыбки — условными знаками. Когда отец наконец увидел её после войны, отшатнулся. Внешне — прежняя дочь: мягкий голос, спокойный взгляд, ухоженные руки. Но глаза... Он понял сразу, что ошибся. Перед ним стояла не Кетрин, а нечто, что носит её лицо. И, возможно из чувства вины, а может из страха, он решил отправить подальше от себя — в Хогвартс. Зачем? Глупое, наивное решение. Ехать на последний год в полуразрушенную школу, где стены ещё пахли гарью и смертью. Наверное, он думал, что Золотое Трио, эти сияющие герои, смогут вернуть ей душу. Или что сам замок, напоённый магией, исцелит её безумие. Но всё стало ясно в первую же неделю. Стоило взглянуть на него — Теодора Нотта. Его взгляд был как зеркало. Такой же тихий, пустой, как выжженное поле. Он не играл в героя, не искал оправданий. Просто существовал. Сломанный, но живой. Не жертва — выживший. Это было другое. Настоящее. Она почувствовала сразу — его трещины совпадают с её. Как две половины одного и того же разлома. Сначала это показалось утешением: если он такой, значит, не она одна утратила человечность. Но потом пришла мысль — мания, отчаянное, параноидальное убеждение: он сможет её починить, потому что он — отражение. А чтобы он смог, нужно сначала починить его. Это стало смыслом. Одержимостью. Молитвой. Каждый его жест, взгляд, интонация — предмет анализа, как формула, которую нужно разгадать. Она изучала Теодора так же, как когда-то врагов на войне — с вниманием, холодом и внутренним страхом.

***

Она подняла каштановую палочку вверх — движение было лёгким, почти нежным, но воздух в комнате сразу стал вязким, словно от предвестия шторма. Теодор не сопротивлялся. Стоял напротив, открытый, неподвижный, будто смиренно ждал приговора. — Легилименс, — произнесла она. Мир содрогнулся. Сопротивление сознания ударило в лобную кость, словно кто-то изнутри пытался вытолкнуть её обратно. Боль — давящая, расползающаяся, но Кетрин стиснула зубы и вонзилась глубже, не позволяя себя вытеснить. Представления сознания у каждого свое: у кого-то это архив с множеством папок, у кого-то сейф, для кого чердак с пыльными коробками. А у Теодора это была пустыня, выжженная солнцем. Песок слепил глаза, воздух был сух, а вдали мерцали маленькие пирамидки воспоминаний. Они казались хрупкими, будто из стекла, и стоило бы только дотронуться — рассыпались бы в пыль. Но её не интересовали эти осколки прошлого. Она пришла за другим. Кетрин пошла дальше. Каждый шаг по песку отзывался эхом в голове Теодора, как чужое дыхание под кожей. И вскоре она увидела его — чужеродный, неестественный объект среди зыбких дюн: высокий железный шкаф, обвитый цепями, покрытый символами, будто спаянный самим страхом. От него исходила дрожь. Она коснулась ладонью холодного металла. Шкаф загудел низким звуком, похожим на предупреждение, и порыв горячего ветра ударил в лицо. Сознание Теодора пыталось вырвать её наружу. Она упёрлась. Её пальцы вжались в металл. Ветер стих. Такую стену можно было бы пробить магией, но здесь, внутри, палочка осталась бесполезной — она лежала в реальности, на полу рядом с безжизненным телом. Но Кетрин и не нуждалась в ней. Магия текла через неё, как ток, как кровь. Он то наивно предполагал, что развязалась Кетрин только потому что вовремя стащила его палочку, но загвоздка была в том, что сначала пали веревки, и только потом чужое деревцо оказалось в ее руках. Ее ноша и проклятие в детстве — стихийная магия, стала спасением, помогая колдовать без палочки. В ранние годы она чуть не убила Забини осколками стекла, во время очередного выброса. Родители забеспокоились, от того, что с годами контроль не пришел, благо Академия Шарбатон обучали детей подобному контролю. И даже там, за многие годы, ей не всегда удавалось покорить свои импульсы. Сейчас же благодаря холодности разума и отсутствию почти всех чувств и вспышек эмоций, безпалочкавая магия была заточена до идеала. Она положила обе ладони на железо. Сделала глубокий вдох — и ударила. Вспышка. Скрежет. Ветер поднялся снова, не ветер даже — рев, будто сама пустыня кричала. Шкаф сопротивлялся, рвался, метал вибрировал под её руками. Теперь гул стал криком, похожим на банши — но она знала, что это Теодор мучается от боли, но она лишь сильнее ударила. Его сознание боролось, сворачивалось от боли, защищая своё ядро. Но Кетрин не отступила. Её лицо оставалось спокойным, хотя пот стекал по вискам. Она вбивала в эту стену собственную волю, глухую, отчаянную. И взрыв, стенки лопнули от давления, Кетрин, как тряпичную куклу выбросило из создания, когда все хранившееся в ящики выбралось наружу, она и в реальности отлетала, больно приложившись головой и спиной об стену. Голова страшно гудела, взгляд помутнил, а комната плыла. Сквозь звон в ушах донёсся звук — крик. Не её. Теодора. Он катался по полу, судорожно дёргал себя за волосы, кусал губы до крови. Слёзы, пена, стон — чистая агония, отчего нитка слюни капала на пол. Кетрин, не чувствуя ног, подползла к нему. Инстинкт, не разум. Схватила его, притянула к себе, прижала, чувствуя, как тело бьётся в руках, как жар переходит на её грудь. Дрожащими пальцами разломила флакон, влила зелье между судорожно стиснутыми зубами. Несколько капель потекли по подбородку, но остальное он проглотил. Прошло мгновение — и тело обмякло. Он затих. Волосы всё ещё были зажаты в кулаке. Она осторожно разжала пальцы, провела ладонью по его горячему лбу. — Тише, — прошептала она, сама не зная, кому говорит — ему или себе. Дыхание стало ровным. На щеке Теодора заиграла бледная тень — не то шрам, не то след от слёз. Он дышал. Кетрин закрыла глаза и вызвала слабого, почти прозрачного патронуса. Лишь одна голова рунеспура прорезала воздух. Этого хватит. Мадам Помфри поймёт. Потом позволила себе упасть рядом. Мир всё ещё кружился, но страх отступил. Осталась только усталость — тяжёлая, вязкая, как песок в лёгких.

***

Слава Мерлину, её не стали сильно расспрашивать. Кетрин просто сообщила, что Теодор переутомился из-за учебы. Враньё звучало слабо, но никто не стал ворошить. Мадам Помфри, конечно, посмотрела с подозрением, но промолчала. Остальные сделали вид, что поверили. Никто не хотел тревожить старшего Нотта. Он не приходил в сознание два дня. Эти два дня Кетрин словно жила на игле. И даже не думала, что может беспокоиться за чью-то жизнь так сильно, после всего. Время текло медленно, вязко, каждую свободную минуту она проводила рядом с его койкой — сидела прямо, аккуратно, будто примерная ученица, читающая над спящим парнем. Для окружающих всё выглядело почти трогательно. Забота, участие, беспокойство. На вечер второго дня она снова пришла — пропустив последний урок. Взяла учебник по Истории Магии, раскрыла на последнем параграфе и начала читать вслух. Голос звучал тихо, немного глухо. — На тот момент североамериканское волшебное сообщество находилось под покровительством Британского Министерства Магии и подчинялось Совету Заморских Дел. Магическое население, в основном состоявшее из переселенцев и беглых европейских волшебников, сохраняло верность старым традициям, включая систему “аристократических дворов” — магических семей, контролировавших регионы по принципу крови и происхождения. — Она перелистнула страницу, — Однако к середине XIX века число полукровок и магловских потомков выросло настолько, что традиционные семьи стали терять своё влияние. С принятием маггловских законов о равноправии и отмене рабства, многие южные волшебники (особенно из Луизианы, Джорджии и Вирджинии) ощутили угрозу собственному положению. — Отвратительно, — хрипло простонал Теодор. Она замолчала, опустив книгу. Несколько секунд не верила, что услышала звук его голоса. — Ты решила добить меня историей? — с трудом выговорил он, губы потрескались, их хотелось увлажнить собственными, голос почти сорвался на кашель. — Говорят, во сне информация усваивается лучше, — тихо улыбнулась она по инерции и опустилась на колени рядом с кроватью. — Как ты? Он поморщился, попытался сфокусировать взгляд. — Голова гудит... Теодор посмотрел на неё, прищурился, словно пытаясь что-то вспомнить. Тишина растянулась. — Ты прекрасно выглядишь, — выдохнул он наконец. Улыбка вышла ускользающей, но от неё в груди у Кетрин что-то дрогнуло. Слишком настоящая улыбка. Слишком искренняя. Она отвела взгляд, будто от света, который ослепляет. — Отдыхай, — прошептала, снова взяв книгу. Голос дрогнул. А сама думала: получилось? Он дышал ровно, спокойно, будто ничего не произошло. Но в его взгляде — когда он открывал глаза на мгновение — появилось что-то другое. Слишком ясное, слишком осознанное. И от этого Кетрин вдруг стало не по себе. Грустно, почти обидно. Будто, если он очнется по-настоящему, если срастит свои внутренние осколки, то уйдёт куда-то, где ей уже нет места. Он станет “нормальным”. А она — останется пустой. Она старалась не показывать этого. Легко повела плечами, вернула себе ровное дыхание и уткнулась взглядом в страницы. — в 1861 году маг Бартоломью Кейн (из рода Кейнов, бывших владельцами трёх сотен «служебных магов» африканского происхождения) создал тайное сообщество “Круг Чистоты” — предтечу более поздних организаций, подобных британским “Пожирателям Смерти”. Их девиз — «Магия принадлежит крови, не воспитанию» — стал лозунгом для южных колдунов, сражавшихся на стороне Конфедерации. — Начала она, почти шепотом, словно произносила заклинание. — Несмотря на Статут Секретности, обе стороны — и северная, и южная — активно прибегали к магии. Министерство магии Британии официально отрицало свою вовлечённость, однако архивы, рассекреченные лишь в 1934 году, показывают, что через департамент МАКУСА (будущий прототип Американского Магического Конгресса) поставлялись зелья укрепления и амулеты защиты для войск Севера. Её голос звучал спокойно, ритмично, будто это чужая речь, не имеющая к ней отношения. Буквы на странице расплывались, а мысли уплывали в сторону. Не хотелось думать о том, что теперь будет. Что скажет, как поведет. Не хотелось думать вообще. Слова скользили между ними, как вода между пальцами, текли по воздуху, заполняя тишину. Она цеплялась за них, как за единственный способ сохранить видимость порядка — пока не появится новый хаос.