День 3

      Снег в декабре для Лондона был редкостью. Он почти никогда не ложился плотным покровом. Обычно это были краткие вспышки, несколько хлопьев, таявших ещё в воздухе. Но вчерашний снег шёл упрямо, с паузами, возвращался и сейчас шёл настойчиво. Он не держался долго, быстро превращаясь в воду, оставляя на сером асфальте лишь тёмные мокрые следы.       Она пришла к его дому и только поднимаясь по лестнице, позволила себе задуматься, насколько это вообще была хорошая идея — оставаться с Малфоем наедине в замкнутом пространстве. Но за два дня он не сделал ничего, что дало бы ей повод для тревоги. Он оставался колким, язвительным, но не переходил границ, а его поведение можно было бы расценить как самое прилежное, если учесть, что он в каком-то смысле заключенный.       И, как бы она ни сопротивлялась этому признанию, Гарри оказался прав, Малфой уже не был тем человеком, каким был в школе.       Дверь распахнулась почти сразу. Он просто отступил в сторону, пропуская её внутрь, без слов или жестов вежливости. Она вошла, стряхнув с пальто капли растаявшего снега, сняла с себя коричневое пальто, потом длинный, почти двухметровый кашемировый шарф тёмно-красного цвета.       Он замешкался на секунду, прежде чем забрать её вещи.       Его лицо едва заметно сморщилось, слишком уж чужеродно её наряд смотрелся для него. Белый свитер мелкой вязки, скинни-джинсы, аккуратные сапоги. Он скользнул по ней быстрым, оценивающим взглядом и она поняла этот взгляд слишком хорошо.       Потому что делала ровно то же самое, скидывая с себя обувь, оголяя белые носки.       Перед ней стоял Малфой. Именно в том своем строгом и сдержанном амплуа, что и всегда. Даже сегодня, в день, который он собирался провести дома, на нём была рубашка. Белая, аккуратно застёгнутая, и с запонками на манжетах, что удивительно. Тёмные классические брюки. Но одно отличие ломало образ полностью: на ногах у него были чёрные махровые тапочки, закрывающие пальцы.       Это выглядело слишком… по-домашнему.       Когда взаимный молчаливый анализ и негласное недовольство внешним видом другого закончились, первой заговорила она.       — Спасибо, что согласился меня впустить, — произнесла она вежливо.       — Не то чтобы у меня был выбор, Грейнджер, — отозвался он и, проходя мимо неё, слегка закатил глаза.       Он провёл её дальше мимо узкой прихожей в небольшую кухню-столовую. Комната была вытянутой: справа шёл компактный кухонный гарнитур, напротив — окно, под которым стоял круглый стол и два стула. Телевизор занимал место у стены.       На столе уже всё было готово. Коробки с игрушками, аккуратными рядами. Рулоны упаковочной бумаги. Ленты, ножницы, скотч. Всё разложено без беспорядка, почти педантично.       — Тебе нужно что-то ещё? — спросил он сухо.       Гермиона окинула взглядом стол. Для упаковки действительно было всё — даже с запасом.       — Нет, — покачала она головой.       Он кивнул на стул ближе к двери. Сам сел у окна. Она взяла коробку с механическим поездом, аккуратно развернула бумагу и, не торопясь, показала ему, как загибать края, где фиксировать скотч, как формировать углы. Малфой просто наблюдал. Она видела, как у него время от времени едва заметно поднималась бровь, как работали челюсти, будто он мысленно разбирал её действия на шаги.       Когда последний угол был зафиксирован, он взял следующую коробку.       Гермиона уже упаковывала второй подарок, затем третий и только тогда заметила, что он всё ещё возится с первым. Не потому, что не получалось. Напротив, он делал слишком тщательно. Выверял каждый сгиб, отмерял скотч до миллиметра. Это выглядело избыточно.       Гермиона прикрыла глаза на секунду и тихо выдохнула, но не стала вмешиваться в его перфекционизм. Вместо этого спросила:       — Как ты понял, что понадобятся скотч и ножницы? — она загнула нижний край бумаги треугольником. Его поднятая голова к ней, говорили о необходимости уточнения. — Имею в виду как ты разобрался с их назначением?       Он, дотянувшись, забрал у неё ножницы, продолжая отрезать полоску скотча.       — Третье задание, — ответил он коротко.       Он закончил с первым подарком и лишь после этого перешёл ко второму. Гермиона некоторое время молчала, наблюдая, как он выбирает розовую бумагу с узором из красно-белых леденцов.       — Ты всегда дома ходишь в этом? — бросила она будто бы между делом.       Его пальцы задержались на бумаге.       — Какое это имеет отношение к заданию? — спросил он, не поднимая головы.       — Я думала, ты обязан отвечать на вопросы, — спокойно парировала она.       Он отмерил нужную длину, аккуратно сложил край.       — Ты сама сказала, что я могу не отвечать. И этот вопрос не имеет отношения к моему наказанию. Но если ты считаешь, что это не так, то отвечу.       Гермиона возилась с цилиндрическим подарком, медленно подбирая направление сгиба.       — Не имеет.       Они снова замолчали.       Полчаса прошли в ритме шороха бумаги, скрипа ножниц и коротких отрывистых звуков скотча. За окном снег окончательно перестал идти. Серый свет стал ровным, неподвижным.       — Ты считаешь это наказанием, — вдруг повторила Гермиона его же слова.       Он ухмыльнулся, не отрываясь от работы.       — Разве это не так?       Она выровняла край бумаги, будто в этом действии было что-то принципиально важное, провела пальцем по сгибу. Свои подарки она уже закончила, теперь рассеянно крутила в руках скотч, отрывала мелкие полоски и методично складывала их в одну кучку. Делала это нарочито медленно, оставляя ему пространство говорить первым.       Он не смотрел на неё. Его внимание по-прежнему было упрямо приковано к коробке. Он перепроверял края, отлеплял скотч, если замечал неровность, и начинал заново. Это раздражало. В ней поднималось острое желание выхватить у него подарок и закончить всё самой, но вместе с этим она понимала: пока он занят руками, он не может так же легко закрыться полностью.       Спустя минуту или больше, он всё же отложил инвентарь. Всего на миг. И тут же взял другой рулон, словно её слова вообще не касались его лично.       — Грейнджер, — протянул он, — мы оба знаем, что «перевоспитание» звучит приличнее, чем «наказание». Но от этого суть не меняется.       Слово «перевоспитание» он произнёс с тем самым холодным оттенком презрения, который всегда предназначался у него для канцелярской лжи. Гермиона чуть наклонилась вперёд, подтягивая к себе его обрезки бумаги, добавляя их к своей аккуратной кучке мусора. Тишину прорезал мягкий шорох.       — А этот мир? — спросила она. — Ты его ненавидишь?       Он дернул плечом. Не от страха вопроса, скорее от самого факта, что его поставили напрямую.       — Магловский? — уточнил он. — Или тот, в котором я сейчас существую?       Она подняла взгляд.       — Это одно и то же.       Он улыбнулся. На этот раз по-настоящему криво.       — Ты преувеличиваешь, — он аккуратно завернул угол бумаги, и говорил дальше без притворства, честно. Она была уверенна в этом. — Магловский мир — это инфраструктура, иная, странная и какая-то простая, но жизнь.       Он сделал паузу, приклеивая скотч. Полоска легла идеально ровно.       — А мой мир, Грейнджер, — это ограничения на кольце, отчёт в конце месяца и любопытные взгляды соседей на идиота, который три дня привыкал ко входной двери в подъезде. И узнает о устройстве света и воды в доме из черного пластикового квадрата.       Она перевела взгляд на его руку с кольцом. Она перевела взгляд на его руку. Чёрный металл на большом пальце вдруг перестал быть просто символом контроля и стал выглядеть как наручник. Его истинный облик.       — Неужели это хуже Азкабана? — спросила она тихо.       Он усмехнулся без веселья.       — В Азкабане тебе не приходится учиться жить, как грёбаному младенцу, — бросил он с холодной насмешкой. — Там от тебя ничего не ждут. Ты просто отсиживаешь свой срок. А здесь ты объект исследования.       Было бы странно уточнять, почему он тогда согласился на такую меру. Она представить себе не могла каков был Азкабан изнутри, но Малфой не был идиотом, и если бы терпимость того места была лучше, он бы сделал иной выбор.       Но та часть преимуществ, что он высказал, имела место. От самого слово «исследования», ей стало дурно. Она впервые поймала себя на том, что её желание раскопать его был не этичным, даже не гуманным. Он был человеком, живым, но для неё, как и для всех остальных на самом деле являл собой лишь объект для анализа и эксперимента.       — Но ты стал другим, — её голос прозвучал с опозданием, словно она и сама не была уверена, что имеет право это сказать.       Он не сразу понял, о чём она, и это было видно. Это не был мальчишка из шестого курса, который всегда имел готовую колкость на кончике языка. Это был тот, у которого слишком многое забрали на этапе приговора.       — Ненавижу ли я маглов? — уточнил он.       Она кивнула, продолжая работу. Он откинулся чуть назад, словно оценивая это слово на вкус. «Ненавижу». Оно, казалось, больше не садилось на язык так свободно, как раньше.       — Или то, что я не называю тебя как раньше?       Гермиона зависла, ее взгляд опустился сначала к точке стола, но затем она взяла себя в руки и посмотрела прямо, качая головой в стороны.       Драко оценивающе вглядывался в ответ. Карий напор сталкивался с серым холодом.       — Они не то, чтобы заслужили моё личное отношение, — он сделал паузу, пожал плечами, подбирая формулировку, — Я понимаю, к чему ты ведёшь, Грейнджер. Да, мне всё равно, так же, как было раньше. Я не проникся. Эта жизнь просто легче, чем та, что у меня отобрали, но не лучше.       В этих последних словах прозвучало что-то, от чего у Гермионы неприятно стянуло грудь. Гермиона вспомнила, как на него смотрели на заседаниях Визенгамота. Вой подчинённой публики в «Ежедневном пророке». Сын Пожирателя. Наследник Малфоев.       — Ты скучаешь по магическому миру? — спросила она, делая вид, что следит за складкой. — Хотел бы вернуть себе прежнее положение?       — Нет, — ответил он сразу. — Я ни по чему и ни по кому не скучаю. Потому что это бессмысленно. И я не хочу прежнего. Это было бы всё равно что просить о невозможном.       Слова Энтони вспыхнули между ними так ясно, будто кто-то снова положил письмо на стол. Её собственные мысли о снежном шаре прошлись мелком в сознании.       Он вернул её туда одной фразой.       Бессмысленно и невозможно.       После этого разговора привычная тишина вернулась сама собой.       Они снова занялись своим делом. Каждый из них как прокручивал услышанное в одиночку, не решаясь больше трогать эту тонкую, опасную тему. Бумага шуршала тише. Скотч отрывался короче. Дыхание стало ровнее, но внутри обоих что-то продолжало работать, думать, цепляться.       Драко закончил со своим последним подарком. Он отложил ножницы, выровнял коробку на краю стола и чуть отодвинул её в сторону. Их задача подошла к финалу, и Гермиона тоже заметила это, но всё же не поднялась. Она сидела, сцепив пальцы на коленях, будто собираясь с чем-то, что нельзя было сформулировать сразу.       Его взгляд стал прожигающим, поэтому она поняла, что пора бы объяснить свое нежелание уходить.       — Ты можешь принести то, что мы купили в универмагах? — сказала она наконец.       Он просто вышел из комнаты. Когда дверь закрылась, Гермиона позволила себе то, чего не делала с самого начала. Она встала и стала нагло осматриваться. Кухня была слишком пустой. Не аккуратной — именно пустой. На столешнице не было ни кружек, ни следов еды. Раковина была сухой, будто ей никто не пользовался. Ни одной битовой утвари. Кухонный гарнитур смотрелся как выставочный.       Она подошла к окну. Улица внизу была именно той, по которой она приходила каждый день. Та же остановка. Тот же переход. Тот же серый асфальт с влажными отпечатками вчерашнего снега. Он, вероятно, мог видеть её каждый раз приход. Эта мысль зацепилась, но она не стала её развивать.       Шаги в коридоре вернули её в реальность.       Драко вошёл с пакетами. Деревянные шканты, мотки джутового каната, сложенные отрезы ткани. Он поставил всё на пол рядом со столом и выпрямился.       Гермиона опустилась, приседая.       — Энтони просил дом, — сказала она не сразу. — Мы не можем исполнить это буквально. Но можем сделать для него личное пространство в прите.       Она взяла один из деревянных шкантов, провела по нему пальцами.       — Небольшой шалаш. Домик, что-то вроде вигвама, чтобы он сам решал, кто туда входит.       Она подняла взгляд.       — Я не уверена, что ему это понравится, — добавила тише. — Вдруг он воспримет это как насмешку.       Драко смотрел на разложенные на полу вещи, потом медленно перевёл взгляд на неё.       — Ему понравится, — сказал он ровно.       Она не сразу поняла, что он говорит это не для утешения. В его голосе не было убеждения, только знание основанное на чем-то личном.       — Почему ты так уверен? — спросила она.       Он пожал плечами.       — Потому что это будет только его место. Дом, который не отберут.       Между ними снова повисла пауза. И на этот раз она была другой. Гермиона протянула руку к канату.       — Тогда давай делать, — сказала она.       Драко молча опустился на пол рядом. И впервые за всё время их день продлился не потому, что так было нужно ради задания, а потому, что они оба этого захотели.       Они разложили всё прямо на кафельном полу. Деревянные шканты легли в одну сторону, ткань в другую, мотки каната между ними. Пространство кухни сразу перестало быть просто пустым.       Говорили они мало. Почти исключительно по делу: короткие замечания, указания жестом, редкие уточнения. Гермиона держала один из стержней, Драко подбирал угол. Ткань всё время норовила соскользнуть. Узлы выходили либо слишком слабыми, либо слишком тугими. Один раз вся конструкция просто развалилась, едва они отпустили руки.       Они молча, глубоко выдохнув, разобрали её обратно. Потом снова собрали.       Гермиона несколько раз всерьёз задумывалась о магии. Заклятие укрепления и всё встало бы за секунды. Но каждый раз она останавливалась, потому что всё происходящее было не про скорость, а про процесс. Про то, что Малфой делает это сам без привычного превосходства над материей. Но Гермиона уже считала, что ей самой бы не помешало так пожить, ведь это у нее чесались руки.       В какой-то момент между ними возникло напряжение. Они тянули разные стороны одной и той же конструкции, каждый уверенный в своём, от чего каркас перекосился, ткань пошла складкой. Они замерли, сцепленные общей ошибкой.       Спор вспыхивал с каждой секундой, она настаивала на своем, как и он. Во взглядах, в движениях, в упрямстве рук их конфликт только усложнил задачу. В конце концов Гермиона первой отпустила, позволяя Драко выровнять стойку. Они продолжили, но уже более раздраженные.       Через какое-то время деревянная основа всё же стояла. Каркас был готов, но это не принесло облегчения, потому что новая проблема только разрослась. Ткань не держалась. Соскальзывала, путалась, тянулась не туда. Узлы распускались. Концы путались между собой. Канат упрямо скользил по гладкой поверхности дерева, как будто сам не хотел подчиняться. И тут Гермиона не была лучше Драко, несмотря на ее опыте в магловском мироустройстве. Потому как она не умела аккуратно шить, ни разу не сталкивалась со сборкой таких устройств. Это веселило и напрягало Малфоя одновременно.       Но он все же первым не выдержал. Резко поднялся на ноги, прошёл к плите, открыл шкаф над ней. Гермиона вскинула на него поражённый взгляд, будто он вдруг сделал что-то запретное. Он достал чайник, налил в него воду, поставил на конфорку.       — Мы работаем уже пару часов, — сказал он спокойно, не оборачиваясь. — Я не собираюсь продолжать без обеда.       Это прозвучало не как предложение. Как факт. Её шок только усилился, когда он открыл холодильник. Достал оттуда контейнеры с едой. Поставил сковороду на плиту. Вывалил туда что-то плотное, она не могла разглядеть.       Гермиона медленно поднялась с пола, будто только сейчас возвращаясь в собственное тело. Хотя ее глаза еще были как два галлеона.       — Мне помочь? — осторожно предложила она.       Он бросил на неё быстрый взгляд через плечо.       — Если хочешь, сделай себе кофе. Сам я подобные эксперименты не практикую, — она могла поклясться, что он закатил глаза и тут же почти небрежно добавил:       — Тыквенное пюре с молоком в холодильнике. Кофе в нижнем ящике. Корица — в выдвижном.       Гермиона замерла. Она не спросила, почему при его осуждении к такому выбору продуктов, они все же были у него в запасе. Ей почему-то хотелось верить, что он купил их ради нее. Хоть это и звучало безумно.       Она просто пошла к кухонному гарнитуру, всё ещё не до конца веря услышанному. Всё действительно оказалось там, где он сказал. Каждая деталь. Но сильнее всего её поразил запах. Он был слишком знакомым. Густым, тёплым, мясным. Запах воскресного семейного обеда. Запах её детства. Она обернулась.       Драко стоял у плиты и медленно помешивал содержимое сковороды. И это было воскресное жаркое. Она отметила, что Малфой выглядел привлекательно в такой обстановке. Готовка ему шла. Странное чувство разливалось по ней, когда он закатывал рукава до локтей, снимая золотые запонки и ловко управлялся с совершенно простым набором посуды.       Когда они сели есть, Гермиона попробовала первую же вилку и не смогла сдержать удивления. Это было действительно вкусно. Не «нормально». Не «терпимо». А по-настоящему аппетитно.       — Где ты это взял? — спросила она почти сразу.       Он слегка приподнял бровь, не отрываясь от своей порции. Она медленно моргнула.       — Подожди… — её глаза расширились. — Ты что… сам это приготовил?       Она даже подалась вперёд, будто пыталась рассмотреть его заново.       — Как куратор, я требую правды, — заявила она уже почти с улыбкой.              Драко наблюдал за ней исподтишка. Гермиона ела быстро, с каким-то детским, искренним удовольствием. И он не мог оторваться свой взгляд от этого, хотя и не желал быть пойманным.       — Не стоит так удивляться, — спокойно сказал он. — Это единственное, что я умею готовить.       — Это моё любимое блюдо, — весело произнесла она, совсем не улавливая то, что было буквально на поверхности.       Драко ничего не ответил. Но где-то глубоко внутри себя он произнёс:       «Я знаю.»       Она смеялась сквозь еду, что-то тихо бормотала себе под нос, увлечённо подцепляя очередной кусочек. Она двигалась, не задумываясь о жестах, и в этом было что-то обезоруживающее. И вскоре он поймёт, было ошибкой терять самоконтроль, утопая в наблюдениях за ней.       Он в какой-то момент заметил, как тёмная капля соуса предательски легла на белую вязку её свитера.       Он встал раньше, чем понял, что делает. Его ладонь с салфеткой мягко коснулась ткани. Он почувствовал тепло её тела сквозь тонкую преграду, ощутил, как она мгновенно замерла, как едва уловимо сбилось её дыхание. Её плечо было буквально в нескольких сантиметрах от его груди. Он наклонился слишком низко, и теперь его лицо оказалось опасно близко к её щеке. Настолько, что уловил исходящий от нее аромат, тот был не вычурный, а скорее тёплый, неуловимо её. Его пальцы задержались на ткани на долю секунды дольше, чем следовало.       — Если ты не знала, Грейнджер, — произнёс он почти автоматически, будто цепляясь за привычную колкость, — еду вообще-то кладут в рот. Если, конечно, он у тебя не дырявый.       Его голос прозвучал ровно, но в следующий же миг до него дошло, что именно он делает, где стоит, чья кожа была в миллиметре от его пальцев. Ее грудь не поднималась, она задержала дыхание. Он резко отдёрнулся, кашлянул, резко вытянулся и положил салфетку рядом с её тарелкой.       — Вот.       Гермиона всё ещё сидела неподвижно. Сердце стучало громко, слишком близко к горлу. Казалось, он коснулся именно ее саму, а не одежды на ней и это ощущение не исчезало, будто осталось живым следом.       — Я… могу убрать заклинанием, — сказала она тише, чем обычно.       Он опустил взгляд.       — Да, — ответил он. — У тебя же есть палочка.       Неловкость накрыла их обоих сразу, тяжёлая и незримая.       — Можно я… в ванной? — выговорила она, уже не глядя на него.       — По коридору налево, — отозвался он сразу, ковыряя ложкой жаркое перед собой.       Дверь закрылась за ней тихо. И только тогда Драко позволил себе опустить голову на ладони, пытался закопать внутри себя то, что только что предательски поднялось слишком высоко.       Он резко оттолкнул от себя тарелку. Керамика тихо скребнула по столу. Кухня давила. Воздуха стало меньше.       Он прошёлся вдоль стола, провёл ладонью по волосам, затем по лицу, задержался у рта, сжал челюсть. Внутри поднималось раздражение, не на неё, на себя. Он обещал себе держаться. Молчать. Не смотреть дольше, чем нужно. Не реагировать. Не позволять тишине становиться интимной. Он знал, как это делать. Он умел выживать в куда более жёстких условиях, чем неделя с Грейнджер.       Но всё рушилось.       Её присутствие расшатывало выстроенный контроль медленно, день за днём. Она не давила, не требовала и не вторгалась, но каждый раз, когда была рядом, этого оказывалось достаточно, чтобы ломалась привычная защита.       Он слишком долго учился быть один, чтобы вот так бездарно терять дистанцию. Он опёрся руками о столешницу, наклонился, закрыл глаза на секунду. Виски тянуло от напряжения. Он понимал, где именно проходит граница, после которой всё станет опасным. И понимал, что подходит к ней слишком близко.       Она вышла из ванной уже собранной.       — Мне уже пора, — сказала она коротко. — Закончим завтра?       Он кивнул без промедления, ждал именно этих слов.       И просто стоял, пока она стремительно надевала пальто, обматывала шарф вокруг шеи, проверяла карманы. Дверь за ней закрылась стремительно, без взглядов и прощаний.       Малфой ещё несколько секунд простоял в прихожей, глядя в опустевшее пространство. Потом развернулся, прошёл на кухню и включил телевизор. Экран вспыхнул холодным светом. Шёл старый новогодний фильм, слишком неуместный, даже насмехающийся в каком-то роде. Он переключил канал, в конце концов остановился на передаче про шитьё и рукоделие.       Голос за кадром говорил о выкройках, размерах, точных измерениях. Эта часть его не интересовала. Он ждал только момента, когда начнётся сам процесс.       Когда руки получили работу, в голове стало немного тише. Ткань не слушалась. Скользила, уводила линию, мялась под пальцами. Первый отрез ушёл в брак. Потом второй. Потом третий. Он не ругался, не злился, просто откладывал и начинал заново, с той же сухой упрямой внимательностью.       Ночь опускалась медленно. Телевизор тихо бормотал фоном, программа уже давно закончилась и экран был лишь дополнительным светом, а звук отгорождался его от пустоты. За окном редкие машины резали мокрый асфальт полосами света.       Ближе к утру вигвам был готов. Аккуратный, полностью закрытый синей тканью, с небольшими окнами. Простой, без лишних деталей. Такой, который не стыдно поставить в детской комнате.       Он вспомнил Энтони, как однажды тот бросил между делом, что спать в темноте не может. Поэтому Драко закрепил внутри короткую гирлянду тёплого света. Она легла под пирамидным потолком неровной дугой, как маленькое звёздное небо.       Он сел рядом на пол и долго смотрел внутрь. Руки были заняты, а вот голова — нет. Мысли всё равно возвращались туда, куда он не хотел их пускать. Занять себя работой оказалось проще, чем заглушить это.       В конце у него хватило сил, только чтобы переодеться в серые свободные трико на резинке и белую футболку, прежде чем упасть на кровать и мгновенно провалиться в объятия морфея.