День 4

      Гермиону беспокоило вовсе не то, что произошло вчера. Гораздо сильнее её тревожило, почему это отозвалось в ней. В самом событии не было ничего, что выходило бы за рамки допустимого. Возможно, немного неуместная забота, возникшая внезапно. Но ни одного жеста, который можно было бы назвать нарушением или чем-то сверхестественным.       И всё же внутри неё осталась неправильная дрожь, не поддающаяся рациональному объяснению. Её волновало не его действие. А он сам в совокупности и её реакция на него.       По дороге к его дому она сознательно вытесняла воспоминания. Не возвращалась к ним мысленно, пытаясь не перебирать детали, она даже забыла о своих пометках. Делала вид, что вчерашнего дня не существовало, так было проще. Рациональнее.       Она постучала раз, два, в третий сильней и настойчивей.       Ответа не было.       Тишина за дверью стояла плотная. Малфой открывал всегда сразу. Сейчас же за дверью не было слышно ни шагов, ни движения.       Что-то было не так.       Гермиона наклонилась, будто могла услышать дыхание сквозь толстое дерево. Ничего. Она огляделась в пустом коридоре, чувствуя, как напряжение поднимается выше диафрагмы. Прошептала заклинание обнаружения и почувствовала его присутствие внутри квартиры.       Она постучала ещё раз. Громче. Дольше. Ответа опять не последовало.       Колебание длилось всего секунду, а затем переживания оказались сильней тактичности:       — Алохомора.       Замок подчинился с коротким, сухим щелчком. В квартире было тихо. Она окликнула его раз негромко и осторожно. Ответа не последовало. Кухня оказалась пустой. В ванной было прохладно, выключенный свет отражался в зеркале глухо и мёртво. Сердце с каждой секундой начинало биться тревожнее.       Спальня была последним помещением.       Она вошла туда, сжимая палочку. Сама комната была такой же, как и вся квартира, лишенная уюта и тепла. Не было никаких личных мелочей, только деревянный шкаф, тумбочки по сторонам от кровати, тёмно синие занавески и стакан воды на подоконнике.       Сам он лежал на кровати поверх одеяла, в серых трико и белой футболке, сбившейся на плече, словно упал так, как дошёл. Его лицо казалось непривычно расслабленным, лишённым обычного напряжения. И первое, что вспыхнуло в ней, это резкое ощущение, что ему плохо.       Гермиона подбежала, почти резко тронула его за плечо. Его конечности медленно вытянулись, тело с усилием возвращалось к себе, голова чуть шелохнулась, сбрасывая вязкую тяжесть сна, веки задрожали, а на переносице собрались мелкие складки недовольства, прежде чем глаза приоткрылись — на мгновение, не успевая ни зацепиться за её силуэт, ни распознать комнату, — и снова сомкнулись, отступая обратно в темноту.       — Салазар, Грейнджер, прекрати являться ко мне во снах… — пробормотал он и медленно перевернулся на другой бок.       Гермиона застыла.       Осознание настигло его не сразу, но вспышкой, практически ударом. Глаза распахнулись, тело дёрнулось, он приподнялся на локтях, испуганным, почти мальчишеским движением оглядел её с ног до головы, провёл рукой по лицу, стирая остатки сна.       — Мать твою, Грейнджер, — выдохнул он хрипло. — Что ты здесь делаешь?!       — Ты… ты не открыл дверь, — быстро заговорила она. — Я стучала. Я думала… откуда мне было знать, что ты просто… спишь?!       Пару секунд они смотрели друг на друга, Гермиона с палочкой в руке, в полушаге от кровати, а Драко, приподнявшийся на локтях, со сбившейся футболкой, с растрёпанными волосами, которые торчали в разные стороны так, будто он весь сон ёрзал по подушке, отбиваясь от собственных сновидений.       И вдруг до неё дошло, он просто проспал. Её напряжение будто щёлкнули тумблером, страх отступил резко, а на его место тут же пришло другое чувство. Тёплое, немного глупое. Она посмотрела на его штаны, босые ступни, выглядывающие из-под края кровати, на его волосы.       И не выдержала. Сначала это был короткий выдох. Потом ещё один. А затем она вовсе прикрыла рот ладонью, но это не помогло, смех всё равно прорвался. Она подчеркнула для себя, что тот образ сурового, до нитки темного в своем наряде Малфоя испорился, являя ей настоящего, не притворного Драко.       — Ты… — она попыталась что-то сказать, но снова сбилась. — Ты видел себя вообще?       Драко резко провёл рукой по голове, ощутил хаос под пальцами, коротко выругался сквозь зубы и попытался встать слишком быстро. Поднялся и предательски качнулся.       — Выйди, — жёстко сказал он, глазами избегая взгляда.       — Ладно-ладно, — она отступала к двери, продолжая смеяться. — Всё, ухожу, честное слово.       — Грейнджер.       — Уже ухожу!       Она вышла в коридор всё ещё с улыбкой, а он захлопнул дверь спальни с такой силой, будто пытался захлопнуть и собственное лицо вместе с ней. В спальне он остался один. Постоял неподвижно секунды три. Потом резко выдохнул, закрыл лицо ладонями, провёл ими вниз по щекам, челюсти.       — Убейте меня, — тихо сказал он пустоте.       Переодевался он быстро, зло, дёргая ткань, будто одежда была в чём-то виновата. Рубашка, брюки, пальцы на автомате застёгивали пуговицы. Волосы он кое-как пригладил ладонями.       На кухне тем временем Гермиона остановилась. Она увидела вигвам сразу. Он стоял в углу, у стены, полностью собранный. Каркас ровный, ткань натянута аккуратно, без провисаний. Внутри мягко светилась гирлянда, спрятанная под потолком импровизированного «домика». Тёплые точки света дрожали на синей ткани, как звёзды. Гермиона медленно подошла ближе, присела, заглянула внутрь. Всё было сделано чисто и тогда она ясно поняла, почему он так крепко спал.       Его шаги раздались в коридоре не сразу. Она успела сделать ещё пару шагов по кухне, остановиться, прежде чем услышала, как за спиной негромко щёлкнула дверца его спальни.       За её спиной он остановился.       — Ты рано, — сказал он, уже привычно сухо.       Гермиона чуть повернула голову, глядя на него через плечо, словно оценивая, насколько он вообще понимает, в каком положении сейчас находиться. Она старалась не улыбаться. Честно, пыталась. Не выходило.       — Одиннадцать тридцать, — сказала она, показывая свои наручные часы на запястье.       Он хмуро моргнул.       — Я всегда встаю в девять.       — У тебя будильник не сработал?       Он посмотрел на неё непонимающе. Она чуть помолчала, переводя дыхание.       — Вещь, которая будит, — пояснила девушка.       Он криво усмехнулся.       — То есть заколдованные часы?       — Нет, — коротко сказала она. — Обычные. Механические. Такие есть и в магическом мире.       — Меня всегда будил эльф.              Ее улыбка сошла с лица, при таком ответе, и она просто шагнула ближе к результату его ночных стараний, провела пальцами по натянутой ткани. Она почти физически почувствовала, сколько времени ушло на то, чтобы всё это собрать, сколько раз он, должно быть, разбирал и переделывал.       — Ты не захотел дождаться меня?       Он пожал плечами.       — Делать было нечего.       Ложь была слишком аккуратной, чтобы в неё поверить. Гермиона выпрямилась.       — Спасибо, — сказала она тихо.       Они помолчали ещё немного, пока Драко первым не двинулся к плите. Поставил чайник, включил конфорку. Спросил, не оборачиваясь:       — И что дальше?       Гермиона опустилась на стул, всё ещё украдкой поглядывая в сторону домика из ткани.       — По графику сегодня мы уже должны были начинать украшать приют, — отозвалась она. — Так что ты позавтракаешь, и выдвинемся. Мы и так немного выбились.       Он коротко кивнул.       — Кофе?       Она прищурилась.       — С тыквой и корицей?       Он закатил глаза с плохо скрываемым раздражением, но всё равно достал две кружки. Они пили молча. За окном город окончательно проснулся, где-то внизу хлопнула дверь подъезда, проехала машина, послышались голоса. Квартира постепенно наполнялась звуками утра.       — Нам ещё нужно придумать, чем занять детей на Рождество, — сказала Гермиона, глядя в чашку. — Одних подарков мало. Можно придумать игру. Или общий хоровод. Может театральное шоу?       Драко пожал плечами.       — Я не специалист по веселью, Грейнджер.       Она бросила на него быстрый взгляд.       — Где твой дух Рождества, Малфой?       Он отпил глоток чая и невозмутимо ответил:       — Я ем всякую дрянь и смотрю всякую чушь, это вполне в духе Рождества.              Гермиона замерла на долю секунды. Потом резко ударила ладонью по столу, что Драко вздрогнул.       — Не может быть! — воскликнула она, вскакивая. — Драко Люциус Малфой смотрел «Один дома»?! Магловский рождественский фильм и теперь цитирует его мне?!       Она смотрела на него так, будто только что обнаружила у него второе тайное лицо. Он нахмурился, чувстувуя, как его только что толкнули в собственный капкан.       — Я не цитировал.       — Ты процитировал! — она уже направлялась к телевизору. — Значит, ты понял, как он работает!       Он прикрыл глаза.       — Подожди, — она обернулась к нему с азартной, почти детской улыбкой. — И как давно ты им пользуешься? Что ты ещё смотрел?       Она сделала драматическую паузу.              — Ты вообще понял, как он работает?       Он бросил на неё холодный взгляд.       — Ради Мерлина, Грейнджер, приди в себя. Если ты сейчас скажешь что-нибудь ещё, я перестану тебе делать твоё дрянное кофе.       Она рассмеялась. И смех этот был неожиданно лёгким, он смотрел как её уголки губ поднимаются, подсвечивая небольшие щёчки, а веки прикрываются временами. Он отвёл взгляд к окну, но угол его губ предательски дёрнулся в ответ.       Она посмотрела на него внимательнее, замечая первую радость на лице Драко. Истинный отголосок искренности, а не стены или щита.       — Ты сегодня другой, — сказала она тише.       Он замер с чашкой в руке.       — Вчера ты уже говорила, что я другой, — ухмыльнулся он. — Повторяешься, Грейнджер.       — Я просто наблюдательна, — спокойно отозвалась она. — Профессиональная деформация.       Он фыркнул, делая глоток чая.       — Тогда наблюдай пристальней. Может, найдёшь ещё парочку ужасных изменений к моему досье.       — Уже нашла, — сказала она, глядя в кружку. — Ты цитируешь магловские фильмы.       — Это не диагноз.       — Это симптом, — парировала она.       Он криво усмехнулся, отставил кружку, подошёл к окну. Несколько секунд смотрел вниз, на улицу, где мокрый асфальт блестел под серым утром.       — Это просто способ убить время, — бросил он.       — Ты всегда убиваешь его в одиночку?              Фраза сорвалась у неё сама. Просто мысль, сказанная вслух, она не знала, на какую открытую рану давила в данный момент. Но когда он не ответил сразу, с его уст не сорвалась привычная язвительность, она увидела нарыв. Она смотрела на его спину, на ровную линию плеч, на то, как неподвижно он стоит, за этим окном для него ничего не существовало.       Драко провёл пальцами по раме, будто проверяя, плотно ли закрыто окно.       — Здесь не так много вариантов, как тебе кажется, — наконец сказал он. — Либо ты учишься развлекаться сам, либо сходишь с ума от тишины. Иногда появляются назойливые кураторы, которые ставят на мне свои эксперименты.       Гермиона не ответила. Она смотрела на него внимательно, пыталась уловить в этом профиле у окна не слова, а зазор между ними. Он чувствовал этот взгляд спиной так же отчётливо, как холод стекла под пальцами.       Он выдохнул и повернулся.       Лицо стало другим, более собранным. Таким, каким она привыкла его видеть раньше. Она могла бы поклясться, что за те несколько секунд, пока он не смотрел на неё, он успел натянуть на себя привычную маску. Малфой снова был Малфоем.       — О чём ты? — спросила она спокойно.       — Думаешь, я не замечаю? — его голос стал ровным, металлическим. — Ты не выпускаешь свой дневник из рук. Записываешь каждую мою реакцию, каждое движение. Для вас я просто очередной объект. Разве не поэтому ты вызвалась на эту «благотворительность», чтобы сделать для себя помарку, как чистокровные, адаптируются к вашему устою жизни?       Она не сразу нашла слова.       — Малфой, это не так, — именно так всё и было. Он был прав. Только ошибься в одном, она вызвалась ради исследования конкретно его.       Он уже проходил мимо неё, не останавливаясь.       — Нам нужно идти, — сказал он холодно.       Гермиона осталась стоять с кружкой в руках. Тепло давно ушло из неё, а она всё ещё держала её, не чувствуя пальцев. То утро, которое ещё минуту назад было странно живым, рассыпалось, как тонкий лёд под слишком точным шагом.       Ей стало жаль, за то, что странное ощущение легкости с ним пропало. Она не знала, зачем ей в принципе оно было нужно, но пустота внутри явно была не просто так. Она шагнула туда, куда не имела права заглядывать, не как куратор или старый враг, как человек.       По дороге к приюту Гермиона перебирала в голове утренний разговор. Она пыталась отнестись к произошедшему холодно, отмахнуться, ведь Малфой уже взрослый человек, сам выбрал такую замкнутость, сам отгораживается от мира, несёт наказание за собственные решения. Но эта логика рассыпалась, стоило лишь вспомнить, как он стоял у окна. Семь месяцев в чужой среде, без друзей, без диалога, в ограничениях — это была тюрьма, только с другими стенами.       Она понимала, вчера он стал чуть свободнее, потому что за долгое время нашёл что-то похожее на реальное человеческое общение, так она сама перестала думать о пометках, о наблюдении, стала естественной и он открылся ровно на эту меру. А утром она одним неосторожным словом захлопнула перед ним эту едва приоткрытую дверь, напомина кем они были, и где находились.       Гермиона вспомнила свой первый год в Хогвартсе, умение всё знать, но не уметь принадлежать, разговоры с профессорами, которые не заменяли друзей, длинные вечера в библиотеке. Пока не появились Гарри и Рон. До них она жила в школе как через стекло, и никто этого не замечал. Теперь она увидела то же стеклянное напряжение в его походке и оно вдруг стало слишком знакомым.       Она выстроила неожиданный вывод от своих трёхдневных наблюдений. Драко Малфой сейчас — это она в двенадцать лет. Она бы никогда не подумала, что увидит в нём отражение себя самой. Это мягко говоря удивляло. Но больше поражало внутреннее ощущение того, что ей так не хотелось, чтобы он снова закрывался. Ей хотелось вернуть ту осторожную, непривычную искру, что вспыхнула между ними, и, даже если она не признавалась себе в этом вслух, увидеть, что будет, если он позволит себе быть настоящим хотя бы ещё немного.       В приюте их встретила Мэридит, а вместе с ней целая буря детских голосов. Едва Драко переступил порог гостиной, дети уже облепили его пакеты, цепляясь за ручки, заглядывая внутрь, что-то спрашивая все разом. Он поставил пакеты на пол, и радостный гул стал только громче.       — Добрый день, мы ждали вас вчера, — сказала Мэридит, перекрикивая ребятню.       — Добрый день, задержались с частью закупок, — спокойно ответила Гермиона.       — Ну, раз уж вы здесь, с чего хотите начать?       — С верхнего этажа, — сказала Гермиона, — там проще распределить зоны.       Она ещё не успела повернуться к лестнице, как чей-то маленький, знакомый голос прорезал шум:       — А я помогу Драко! Чур я с ним! — Это был тот самый мальчик, что в первый день первым заметил Малфоя. Он держал Драко за руку, словно заявлял право собственности. Гермиона слегка удивлённо подняла брови с улыбкой, она рассчитывала, что они будут украшать вдвоём. Но Мэридит только рассмеялась:       — Дети хотят участвовать. Если вы не против, конечно.       — Я только за, — тепло откликнулась Гермиона, переводя взгляд на Драко.Тот пожал плечами, не согласием, но и не отказом, просто молча поднял пакеты и направился вверх по лестнице. За ним целая толпа малышей, шурша тапочками и визжа от предвкушения.       Гермиона и Мэридит просто ответили друг другу улыбками и распределили работу так, что остались вдвоём на втором этаже украшать длинный коридор, а дети увели Драко в спальню малышей. С того конца этажа доносился такой визг, что различить голос самого Малфоя было абсолютно невозможно. Гермиона, прикрепляя гирлянду к карнизу, не удержалась от короткой внутренней ухмылки, она легко могла представить, что происходит: Драко, окружённого десятью маленькими фуриями с блёстками.       — Ты не представляешь, как мне его жалко, — сказала Мэридит вслух, усмехнувшись.       — Поверь, справится, — отозвалась Гермиона, продолжила закреплять ленту и, воспользовавшись моментом, спросила:       — Как так вышло, что он им всем так полюбился? Он ведь не выглядит особенно доброжелательным.       Мэридит тихо, почти грустно рассмеялась. Поднялась на стремянку с другим концом мишуры.       — Он и правда не производил такого впечатления. Когда пришёл впервые и взялся чинить окна, я пыталась с ним разговаривать, но он отвечал только по делу.       Гермиона передала ей ленту, придерживая стремянку. Блондинка осмотрела узел, убеждаясь, что держится крепко.       — Но он напомнил мне моего брата, — произнесла она уже тише. — До болезни он был язвительный, шумный, живой. А потом стал молчаливым, отстранённым, его друзья больше не приходили к нему. И однажды я поймала себя на том, что скучаю даже по его ворчанию. Лишь бы он снова стал прежним. Когда Драко отвечал мне так коротко, я вдруг увидела ту же стену. И подумала, что это тот же барьер душевного одиночества.       Гермиона остановилась, держа в руках венок.       — Мне жаль, — сказала она тихо.       Мэридит улыбнулась мягко, спустилась на одну ступень ниже.       — Поэтому я и пришла работать сюда после колледжа. — Она повесила венок, разравнивая ленту. — И да, знаю, что вы, психологи, наверняка думаете, что я компенсирую потерю брата на детях.       Гермиона покачала головой.       — Я думаю, детям повезло с вами.       Мэридит благодарно улыбнулась и быстро стёрла одну предательскую слезинку. Они перешли к стенам, заменяя детские рисунки праздничными наклейками. Мэридит продолжила:       — А у Драко с детьми всё вышло неожиданно. На второй или третий день дети его по-настоящему боялись. Пока Аврора не заявила им, что Драко рассказал ей секрет. Что он настоязщий дракон. Отсюда имя, очевидно.       Гермиона едва не поперхнулась воздухом.       — О, боже, — она закатила пафосно глаза.       — И вот с этого всё началось. Один за другим дети начали к нему подходить. Сначала по одному, потом гурьбой. А однажды, когда я зашла проверить, как идут дела… — она махнула в сторону спальни малышей, откуда сейчас неслись визги, — все сидели на полу возле него и слушали сказку. Про потерянного принца-дракона, которого изгнали из дома, и поэтому он больше не может превращаться в величественного зверя, вечно закованный в тело человека.       Гермиона замерла с лентой в руках.       — Он… рассказывал им сказку про себя?       — Ещё как, — улыбнулась Мэридит. — Дети слушали, раскрыв рты. И каждый день просили продолжения. Старшие дети, конечно, не верят в это, но им все равно интересно общение с другим взрослым. Между прочим, — она подмигнула, — мы до сих пор не знаем, вернулся ли принц домой.       Гермиона не знала, что именно должна ощущать после такого признания. Сочувствие? Удивление? Неловкое тепло? Она стояла с вытянутой рукой, всё ещё держа ленту, но мысли ушли куда-то в сторону, где Драко Малфой, язвительный сноб из Хогвартса, рассказывал детям про себя в виде сказки о потерянном принце, который не может вернуться домой.       Она даже не заметила, как дверь спальни малышей распахнулась.       Драко вышел, точнее, попытался выйти, делая вид, что вырывается из осиного гнезда. На секунду остановился в дверях, закрыл глаза и глубоко вдохнул. Увидев Гермиону и Мэридит, он сделал шаг к ним и мрачно сообщил:       — Они хотят гирлянду со снежинками, — фырканье в конце было почти умоляющим или обречённым.       Гермиона подошла к одному из пакетов, покопалась и вынула нужную гирлянду. Протягивая, задержала мягкий взгляд на нём, он посмотрел на неё с настороженностью. А затем взял гирлянду из рук.       Мэридит наклонила голову:       — Тебе помочь?       Он приподнял бровь.       — Ты можешь их забрать?       — Я так не думаю, — с театральной сочувственной гримасой ответила девушка.       Драко тихо, но очень выразительно выдохнул.       — Значит, вы бесполезны, — сказал он с обречённой скорбью аристократа. Развернулся и пошёл обратно гордый, несчастный, идущий на казнь мужчина с гирляндой из блестящих снежинок.       Гермиона и Мэридит выдержали три секунды, после закрывщейся двери, а потом переглянулись и одновременно взорвались смехом. А в спальне малышей тем временем раздалось победоносное:       — Дракооо! Мы нашли ещё блёстки!       И уже по этому, можно было понять — принцу-дракону сегодня точно не поздоровиться.       В конце концов Гермиона и Мэридит закончили с коридором. Комнаты Мэридит и директора в декоре не нуждались, поэтому они прошли дальше спасать того, кто, судя по звукам, был уже на грани капитуляции.       Картина перед ними открылась внушительная, Драко стоял у окна, держа в руках наклейку узора из морозных завитков, а мальчик лет шести синхронно с каждым его действием отклеивал то, что он приклеивал. Остальные дети толпились рядом, но занятые своей частью украшений. Большинство были увлечены обклеиванием своих кроватей, чем общей комнаты.       — Салазар, Томас, — процедил Малфой с интонацией обречённого хищника. — Если ты сделаешь это ещё раз, я съем тебя первым, когда верну себе облик дракона.       Дети взорвались смехом. Томас, чуть побледнев, отпрыгнул на безопасное расстояние.       — Драко, а что такое Салазар? — спросила Виолетта, дёргая его за рукав.       Гермиона, не удержавшись, откликнулась прежде, чем тот придумал ответ:       — Можешь обзывать так мальчиков в школе, если они тебя обижают.       Малфой обернулся на неё медленно, с таким выражением, будто она только что вручила ребёнку артефакт массового поражения.       — Это плохое слово? — радостно и одновременно осуждающе спросил Энтони, глаза которого расширились от предвкушения.       — Почти, — произнесла Гермиона, прикусывая губу, с трудом удерживая смех. Лицо Малфоя в этот момент стало настолько мрачным, что её внутренняя тёмная сторона ликовала.       Мэридит, увидев разгром, всплеснула руками:       — Так, что за бардак? — она начала поднимать с пола обрывки упаковки и несколько сломанных игрушек. — Кто это сделал?       Дети, как один, вытянули руки и указали на Драко.       — Так! Убираемся. Быстро-быстро! — скомандовала Мэридит. Но даже команда вышла у неё с таким количеством улыбки и мягкостью, они послушно двинулись к ней. Простонали для приличия и тотчас начали собирать обломки новогоднего счастья.       Гермиона подошла к Малфою. Тот выглядел так, будто пережил битву с тремя троллями и одним особенно надоедливым гномом.       — Стукачи, — буркнул он ей, поправляя съехавшую наклейку.       — Да ладно, Малфой? — она склонила голову, улыбаясь слишком уж сладко. — А не напомнишь, в Запретный лес мы пошли по чьей вине?       Его глаза прищурились.       — Это была вина вашего несправделивого декана.       — Ох, ну да, ваш ведь всегда был так справделив, — парировала она.       Он тяжело выдохнул, будто несёт крест невосполнимых потерь. Комната постепенно превращалась в маленькую рождественскую страну. На окнах легли морозные узоры, над кроватками висели бумажные звёзды, по стенам прошли гирлянды, меняющие цвета плавно, словно дышали. Дети оказались неожиданно трудолюбивыми: кто-то растягивал мишуру, кто-то вешал самодельные игрушки, которые они смастерили вместе ранее. Это были бумажные фонарики и невозможной формы снежинки.       Они гордо вручали их Гермионе «на самый видный угол».       В один момент, они все прервались на ужин и в гостиной все за одним столом, который накрывали они также все вместе. Мэридит параллельно знакомила Гермиону с каждым ребёнком. Гермиона слушала, улыбалась, помогала накрывать на стол, и в какой-то момент поняла, что ей здесь удивительно хорошо. Малфой оставался отстранённым, но отвечал иногда на ответы детей, не без колкостей и фырканья, но казалось, что именно это всем им и нравилось.       Затем они продолжили и спальня вновь наполнилась уютным шумом, детским гомоном, хлопаньем ножниц, еле слышным гудением гирлянд. Малфой, окружённый ребятнёй, казался поначалу вырванным из контекста, но потом постепенно растворился среди них. Он осторожно поднимал детей, чтобы они повесили украшение повыше, молча распутывал мишуру, которую кто-то превратил в клубок, терпеливо приклеивал изображения Санта Клауса с явным знанием, что их сорвут через минуту и снова приклеивал.       Это напоминало ей Рождество в Норе.       Густое ощущение дома, где народ шумит, спорит, перебивает друг друга, но делает общее дело, согревая одним своим присутствием. Где никто не один. Она ощутила укол неловкости за своё решение не ехать туда в этом году. Да, она хотела дать Рону паузу и себе тоже. Их отношения действительно натянулись, и в их хрупкости было слишком много недосказанного, чтобы ломиться в семейный праздник. Но сейчас, наблюдая за детьми и за Малфоем, который бормочет что-то Томасу про «неправильную аэродинамику снежинки», она вдруг поняла, что тоскует. И тут же поняла и другое здесь у неё было Рождество, которое не заменяло Нору, но не уступало ей теплом.       И это было странно. Ведь на самом деле это было лишь их заданием.       Когда работа была завершена, Мэридит оглядела комнату, удовлетворённо кивнула:       — Благодаря вам мы прекрасно поработали. Подождите меня, пожалуйста, в гостиной я уложу детей и вернусь.       Дети мгновенно начали жаловаться и говорить, что было совсем еще рано для сна, но некоторые малыши, начали окутывать её объятиями и просьбами рассказать сказку перед сном, и Гермиона с мягкой улыбкой вышла вместе с Драко в коридор, позволяя этому живому хаосу захлопнуться за ними.       Они и правда не заметили, как день растворился в сумерках. На часах было около девяти вечера, что было не так поздно, но достаточно, чтобы дети, прожив день без дневного отдыха, нуждались во сне. Гермиона рассчитывала, что они справятся часа за три, она и моргнуть не успела, как вечер провалился в ночь. Делали бы они всё вдвоём, возможно, уложились бы быстрее. Но она не жалела ни минуты.       Когда они с Драко оказались в гостиной, шум второго этажа ещё какое-то время жил своей жизнью, хлопали дверцы шкафов, раздавались детские возгласы, кто-то спорил, кто-то хихикал. Потом голоса начали стихать. Тишина опустилась постепенно с покоем ночного приюта, со всей его уютной, чуть печальной размеренностью.       Драко уселся на диван с видимым облегчением, ссутулился, потёр переносицу. В его жесте была и усталость, и попытка спрятаться. Гермиона же прошлась вдоль стены. На ней висели десятки фотографий детей разных возрастов и судеб. Кто-то с отсутствующей улыбкой, кто-то с широкой, до ушей, но почти на всех улыбка не дотягивалась до глаз. Какое-бы счастье не дарил им приют, он не мог стереть боль того, как и почему они здесь все оказались. Гермиона чувствовала, как подступает тяжесть, но всё равно не сводила взгляда.       Её мысли постепенно снова возвращались о размышлениях сегодняшнего дня с Малфоем, пыталась распутать клубок, но только затягивала узлы ещё сильней.       Драко наблюдал. Сначала боковым зрением потом не отводя глаз, когда понял, что девушка не замечает его из-за своей увлеченности фотографиями. На самом деле он наблюдал за ней весь день, но именно сейчас осознал, как сильно.       Она была слишком живой, слишком искренней, когда смеялась. Слишком внимательной, когда слушала детей. Слишком мягкой в тех жестах, где он, наоборот, был угловатым. Её присутствие было такое тёплое, ненавязчивое, срывало его маску легче, чем он успевал её поднимать. Наверное, поэтому он и не замечал, как часто взгляд сам возвращается к ней.       Она стояла у стены, рассматривая каждый снимок, и свет лампы касался её аккуратного, знакомого до боли профиля. Сколько лет прошло? И странно, что именно здесь, среди чужих игрушек, кружек и фломастеров, он понимал, что это чувство в нём не новое. Не рожденное этой ссылкой, не следствие одиночества, не каприз обстоятельств.       И вот оно снова стояло перед ним в виде девушки, которая проводит пальцами по фотографиям сирот и при этом кажется светлее любого рождественского огня, который они сегодня повесили. Он прикрыл глаза, выдохнул медленно, пытаясь вернуть себе контроль:       Она скоро уйдёт. Ты должен не показывать свои чувства. Она не примет тебя, не смей надеятся.       Но это почти не помогло. Она обернулась, он увидел, как её взгляд на мгновение задержался на нём, и в этой короткой секунде он не успел скрыть то, что в нём мелькнуло. Маленькая трещина в выверенной маске. Тихая выдача себя. И он почти физически почувствовал, как в груди болезненно шевельнулось то, чему он не позволял жить долгие годы.       Он влюбился в неё ещё в школе. Никогда не произносил этого даже мысленно, слово было слишком унизительным для того человека, которым он тогда себя считал. Он прятал это глубоко, что сам убедил себя, будто там ничего нет. Но правда была проста: Гермиона Грейнджер выводила его из равновесия ещё тогда, когда он даже не понимал, что означает само слово «чувства». Она раздражала его до дрожи своей уверенностью, своей дерзкой остротой, непоколебимой прямотой. Девчонка, которую он должен был ненавидеть по праву крови, умудрялась быть умнее всех его «правильных» знакомых, смелее, ярче, опаснее для его убеждений, чем любой противник.       Она ломала его картину мира одним своим существованием. Он твердил себе, что презирает её, но под этим презрением всегда жила завистливая, разъедающая мысль: почему всё, во что его учили верить, рассыпается при одном сравнении с ней?       И сейчас, когда она появилась именно здесь в месте его слабости, наказания, тишины, всё, что он когда-то закопал, вернулось с пугающей ясностью. Она стала напоминанием обо всём, от чего он бежал, от странного притяжения к врагу, собственного поражения.       Она пришла именно тогда, когда он был жалок, уязвим И одним своим присутствием вскрывала слой за слоем всё то, что он считал давно похороненным. Он снова ощутил то знакомое, опасное движение внутри. Смесь злости, восхищения и желания держаться от неё подальше, потому что рядом с ней он переставал быть тем Малфоем, которого старательно строил всю жизнь. Он хотел быть другим рядом с ней.       И это было, чертовски неправильно.       Пальцы сжались на подлокотнике дивана, суставы побелели. Малфой заставил себя выпрямиться, вернуть привычную холодность, собрать себя в ту версию, которая должна была быть непробиваемой. Но внутри всё стояло на зыбком основании, будто один неверный шаг разрушит его хрупкую оборону. Ему хотелось подняться и уйти. Он не знал, как долго продержится его защита. Он даже не был уверен, хочет ли он, чтобы она держалась. Но точно знал одно, если Гермиона увидит его полностью, без масок, без громкой фамилии, без гордости…       Она сможет разрушить его окончательно. Но почему-то именно эта возможность в груди отдавалась не страхом, а странным, глухим теплом.       Гермиона долго молчала, но чувствуя на себе его взгляд, она всё больше ощущала, что либо скажет правду сейчас, либо так и останется в неловком расстоянии, которое сама же и создала. А времени у неё было всё меньше и меньше.       Она развернулась к нему, прижимая ладонь к предплечью, будто поддерживая себя.       — Ты был прав утром, — начала она без обиняков. Голос вышел низким, спокойным, почти уставшим. — Про то, что я откликнулась на эту деятельность ради исследования.       Он сидел на диване, чуть развалившись, но когда она заговорила, выпрямился на пару миллиметров. Не заметил бы никто, кроме человека, который три дня учился читать его микродвижения. Он закинул ногу на ногу и слегка развёл руками.       — Я должен быть удивлён? — произнёс он, поднимая бровь.       Он не был язвительным, просто защищался привычным щитом равнодушия. От этого её решимость только окрепла.       — Не этим, — сказала она. Сделала шаг ближе. — Возможно тем, что это только часть правды. Я вызвалась на это только из-за тебя.       Он склонил голову, будто осматривая ловушку под ногами.       — Я подала заявку только ради этого кураторства, — произнесла она осторожно, словно шагала по тонкому льду. — И если бы тебя назначили другому куратору… я бы подалась ещё раз, пока не попался… Мне был нужен именно ты.       Слова эти ударили по нему. Она увидела этот резкий вдох, еле заметное поджатие губ. Он откинулся назад, скрестив руки, пытаясь сохранять безразличие. Оставаться королём положения.       — Грейнджер, — произнёс он тоном, в котором смешались подозрение и насмешка, — ты сейчас признаёшься в сталкерстве.       — Возможно, — усмехнулась она. — Не самый худший грех из тех, в которых меня обвиняли.       Он фыркнул, но взгляд не отвёл. Напротив смотрел иначе, пытаясь сопоставить её слова с чем-то, что не умещалось в его картине реальности. Гермионе стало странно легко, наверное, потому что наконец перестала ходить вокруг. Она прошла к столу, положила ладони на спинку стула, склонила голову, собирая храбрость.       — Ты был загадкой для меня с нашей первой встречи, — сказала она. — Слишком сложной, чтобы ненавидеть по-настоящему, слишком раздражающей, чтобы игнорировать. Ты рушил мои убеждения просто тем, что существовал. Ты был неправильным. Но именно поэтому я всегда хотела понять тебя, Малфой.       Он напрягся. Слово «понять» для него было почти ругательным.       А Гермиона продолжила:       — И сейчас всё повторяется. Ты всё ещё разный. Каждый раз — новый человек. И я… — Она выдохнула, будто только что признавалась Снейпу в краже зелья. — Я хочу понять, какой из образов настоящий.       Драко медленно поднялся с дивана. Он подошёл ближе, остановился на расстоянии вытянутой руки, с которого можно расслышать дыхание собеседника, но нельзя спрятаться взглядом.       — С чего вдруг такая откровенность? — произнёс он спокойно, но в голосе был металлический отблеск настороженности.       — Потому что у меня осталось только три дня.       Эта фраза ударила неожиданно. Только три. И она вновь исчезнет также как и появилась.       — Я не прошу тебя объяснять мне свою жизнь. Я не прошу впускать в самое личное. Я всего лишь хочу понять, где заканчивается твоя маска и начинаешься ты.       Он хотел ответить язвительно, оттолкнуть разговор обратно в безопасную плоскость. Но честность в её тоне остановило его, делая броню неуместной, когда противник скидывает свою.       Он отвернулся и хмыкнул, пытаясь отгородиться пока не было поздно:       — Ты просишь невозможное.       Но она шагнула вперёд и коснулась его предплечья. Его взгляд сразу упал вниз, на её пальцы, затем поднялся медленно, словно через усилие.       — Тогда попроси взамен невозможное тоже, — сказала она.       Тишина на секунду стала плотной. Он смотрел на неё из-под ресниц, опасно близко. В этом взгляде было и желание оттолкнуть, и какое-то странное внимание, от которого родилась искра.       — С чего ты решила, что мне нужно хоть что-то от тебя? — спросил он тихо.       — Я не разгадала всего тебя, но в чём-то я уверенна, — ответила она. — У тебя есть такой же странный интерес ко мне. Разве не так?       Фраза легла между ними очень просто, но именно эта простота выбила у него внутреннюю опору. Он не дернулся, однако что-то в нём изменилось сразу, взгляд стал чуть резче, дыхание тише, а пауза становилась слишком долгой.       Гермиона назвала то, что он годами держал в себе так легко, словно это не касалось её на прямую. Она произнесла это спокойно и от этого стало особенно не по себе. Он попытался скрыть реакцию, но момент уже сдвинулся. Скупая осторожность в её голосе, уверенность в том, что она видит насквозь какую-то часть его души, разорвала ту дистанцию, к которой он привык.       Он отвёл взгляд лишь на миг, но сама необходимость это сделать сказала о многом. Признание того, что она попала в точку, прежде чем он успел выставить щит.       Он снова посмотрел на неё, вдохнул глубоко, выравнивая внутренний вес.       — Десять любых вопросов, — произнёс он наконец. Голос стал ниже, спокойнее, почти опасно ровным. — Я отвечу на них честно. И ты ответишь на мои.       Гермиона кивнула. А он почувствовал, что граница, которую охранял так тщательно, сдвинулась. Не рухнула, но дала трещину, через которую пробивался свет её настойчивости и его собственной усталости от многолетнего молчания.