День 5

      Утро пятого дня началось для неё слишком рано. Скорее потому что толком не наступило, ночь Гермиона провела почти без сна. Мысли ходили по кругу, как по заколдованной спирали. Десять вопросов, всего десять.       Но они должны быть точными, такими, что разорвут туман вокруг его личности.       Она несколько раз садилась на край кровати, включала свет, делала пометки, зачеркивала, начинала сначала. Лист бумаги постепенно покрывался вопросами, которые не выстраивались в ровную линию, а цеплялись друг за друга, как будто все вели к одному и тому же узлу, который никак не удавалось развязать.       Мысли упрямо возвращались в Хогвартс. Почему он не убил Дамблдора, когда мог? Почему дрожали его руки, когда он опускал палочку? Почему в Малфой Мэноре он не выдал их, хотя это было бы проще всего, безопаснее для него?       Она ловила себя на том, что прокручивает эти сцены не как исторические факты, а как личные вопросы, адресованные именно ему.       И дальше ближе к настоящему. Почему он не говорил с отвращением о маглах, как должен был? Почему в его тоне не было привычных оскорблений, только сухая дистанция? Почему он знал, какой кофе она пьёт и совпадение ли то, что из всех блюд он умел готовить именно то, которое она любила с детства?       Она пыталась убедить себя, что это случайности, мелочи, не стоящие внимания, не имевшие ни прямого, ни косвенного отношения к её загадке, но именно они возвращались в голову с навязчивой регулярностью. Её раздражало собственное состояние.       Она должна была чувствовать настороженность, неприязнь, как минимум холодную профессиональную дистанцию. А вместо этого ловила себя на ожидании его реплики, его реакции, его привычной ухмылки. На том, что ей важно, что он думает. Ей хотелось его внимания. И это откровение себе было жутко неприятным.       Она откинулась на подушки, уставившись в потолок, и попыталась отогнать образ, но он всплывал сам собой. Малфой, вытягивающийся у оконной рамы с гирляндой, склонившийся над столом с ароматом цитруса, сонный, в свободных трико и простой футболке, которая облегала плечи и грудь так, что это невозможно было не заметить. Она усмехнулась и провела ладонью по щеке, поймав себя на этой мысли, и тут же нахмурилась, словно одёргивая себя. Это было неправильно.       Ей должно быть всё равно, стал ли он выше, шире в плечах, тяжелее в движениях. Стал ли сложнее. Менее угловатым. Более… взрослым. Он был лишь её исследованием.       Мысли о Драко Малфое ходили по кругу всю ночь от серьёзного к абсурдному, от прошлого к настоящему, от логики к ощущению, которому она отказывалась придавать форму. И потому, когда рассвело, она просто закончила список, собралась и вышла, не позволяя себе больше ни минуты отсрочки.       И лишь по пути к нему поняла, что совсем забыла о той части уговора, где он будет задавать вопросы ей. Она мысленно стукнула себя и волнение проросло внутри неё новыми ветвями.       Когда он открыл дверь, то уже собирался выходить, но она его остановила и взглядом попросилась внутрь. Он слегка качнул головой, но пропустил её.       — Вчера вечером ты согласился на обмен вопросами. И я хочу закончить эту часть сейчас. До того как мы вернёмся к обычному выполнению задания.       Он был слегка растрёпан, и хоть она не знала этого, но он провёл такую же бессонную ночь, как и она. Его бровь приподнялась, захлопнул дверь, прислонился к ней плечом Смотрел на неё так, словно она уже выдала себя, только ещё не осознала этого.       — Задать вопросы? — повторил он.       — Да. — Она повернулась к нему лицом. — Я не вижу смысла тянуть. Чем раньше мы разберёмся с этим, тем проще будет продолжать работу.       Его глаза блеснули чем-то опасно весёлым.              — Так не терпится разгадать меня? — протянул он вопрос, скорее риторический.       — Малфой. — Она сдержанно выдохнула. — Ты обещал.       Он оттолкнулся от двери и прошёл глубже в уже такое знакомое пространство маленькой кухни. Гермиона пошла следом.       — Я весь во внимании, — спокойно сказал он, останавливаясь у стола.       Она сжала в пальцах край блокнота. Бумага слегка помялась.              — Ты должен отвечать честно.       — Конечно, — отозвался он и сел, закинув ногу на ногу.       Он смотрел на неё внимательно, без привычной ленивой небрежности. Это был взгляд человека, который знает, сейчас будет что-то интересное. Гермиона села напротив на своё место.       Мерлин, у неё было место в квартире Малфоя.       Она открыла блокнот, но не посмотрела в него сразу. Несколько секунд молчала, будто проверяя себя на устойчивость.       — Ты часто врёшь? — спросила она наконец.       Вопрос был не тем, которого он ждал. Это было видно сразу. Он не ответил мгновенно, и эта пауза сказала больше, чем резкая реплика.       — В целом или тебе нужен временной диапазон? — отозвался он.       — Мне нужен честный ответ, — спокойно сказала она.       Он откинулся на спинку стула, сцепил пальцы.       — Да, — сказал он. — Часто. Иногда из необходимости, иногда по привычке. Чаще потому что правда требует больше смелости, чем у меня есть.       Она кивнула и что-то отметила в блокноте, не глядя на страницу.       — Ты считаешь себя трусом?       Теперь он усмехнулся. На этот раз открыто.       — Ты начала с тяжёлой артиллерии. Приятно, — он прищурился, разглядывая её так, будто примерял вопрос на вес. — Нет. Сейчас нет.       Она снова записала что-то. На этот раз аккуратно.       — Если бы твоей семье ничего не угрожало, — начала она, не поднимая взгляда от блокнота, — ты бы всё равно встал на сторону Волдеморта? И если да — что бы тобой тогда двигало?       Он сделал медленный вдох и немного повёл глазами в сторону окна, скрывая злую усмешку боли.       — Во-первых, это два разных вопроса, — сказал он и наклонился вперёд, сцепив пальцы на столе, возвращая взгляд. — А во-вторых, ты уже ответила на первый, раз задаёшь второй.       — Я переформулирую, — сказала она немного стуча ногтями по поверхности бумаги. — Если бы твоей семье ничего не угрожало, ты бы занял ту же позицию в войне?       — Да.       Ответ прозвучал сразу, без попытки смягчить.       — Причина? — она не дала ему снова поймать её на жульничестве. — Засчитаем как отдельный вопрос.       Малфой не заметно для слегка сжал руки под столом, хоть внешне старался выглядеть собранно. Он ожидал таких вопросов, знал, что те будут во главе её идиотского списка, но они всё равно раздражали, когда были озвучены ей.       — Потому что я хотел власти, — сказал он наконец. — Так, как этого хотел любой человек с моей фамилией. И потому что тогда я не видел ничего чудовищного в тех устоях, на которых вырос. Они были единственно возможными.       Она замерла на секунду, всматриваясь в его лицо, затем опустила взгляд, захлопнула блокнот.       — Тебе было жаль меня?       Вопрос прозвучал неожиданно резко. Он нахмурился, не сразу уловив, куда она ведёт. Гермиона медленно сняла пальто, расстегнула кофту и, не отводя от него взгляда, стянула ткань с плеча. Затем вытянула руку и положила её на стол, клеймом вверх.       Он всё это время смотрел прямо перед собой, сжатая челюсть выдавала напряжение. Но когда её ладонь коснулась дерева, его взгляд опустился сам и задержался. Шрам был бледным, рваным, чужим. Он рассматривал его долго, слишком долго, словно пытался прочесть в нём то, чего тогда не смог.       — Когда я была в Мэноре, — повторила она тише, — тебе было жаль?       Он не ответил сразу. Его пальцы медленно разжались, затем снова сомкнулись под столом в кулаки. Он поднял на неё взгляд. В нём не было привычной иронии.       — Нет, — сказал он. — Жалость удобна, Грейнджер. Она ничего не требует.       Он снова посмотрел на её руку, потом закрыл глаза на короткую, почти незаметную секунду и глубоко вдохнул.       — Мне было страшно, — продолжил он. — И я злился.       Её пальцы едва заметно дрогнули.       — На Лейстрейндж? — осторожно уточнила она.       Его глаза вернулись к ней, но выглядели наполненными чем-то тёмным, незнакомо тусклым.       — На себя.       Ответ осел между ними тяжёлой точкой. Гермиона не спешила говорить. Она смотрела на него почти с профессиональным анализом, но внутри всё шло не по схеме. Его ответы не укладывались в привычные категории: не оправдание, не раскаяние, не попытка вызвать сочувствие. Это было признание без просьбы о принятии.       Она опустила взгляд на блокнот. Четыре вопроса. Всего четыре и от них зависело, сложится ли перед ней цельная картина или Малфой так и останется набором противоречий. До этого момента она шла по прошлому: война, выбор, страх, вина. Она провела кончиком указательного по краю обложки, проверяя, готова ли сама услышать ответ, и только потом задала вопрос.       — За какой твой поступок, ты до сих пор не можешь себя простить, но не потому что его осудили другие, а потому что он изменил тебя самого?       Она заметила, как его челюсть едва заметно сжалась. Значит, попала. Она подняла на него взгляд именно в этот момент. И между строк вопрос звучал иначе: был ли в тебе выбор, или ты всегда действовал из страха.       Он не стал тянуть паузу и взвешивать слова. Ответ прозвучал чётко, но всё равно расплылся в сознании девушки:       — За то, что не пригласил тебя на Святочный бал.       Гермиона моргнула. Потом ещё раз. Мозг запоздало попытался определить, что именно пошло не так интонация, контекст или сама реальность. Потому что это должна была быть галлюцинация или её личная шутка разума.       — Ты должен быть честен, Малфой, — сказала она ровно, но в голосе уже появилась настороженность.       Он усмехнулся одним краем губ. После чего откинулся на спинку стула, будто разговор перестал требовать защиты.       — А это не ложь, Грейнджер.       Она смотрела на него несколько секунд, словно решая, стоит ли вычеркнуть ответ как хитрый способ запутать её.       — Ты сейчас издеваешься, — произнесла она наконец.       — Нет, — спокойно ответил он. Он чуть наклонил голову, глядя на неё пристально, без привычной игры. — Ты спросила не о самом страшном поступке. Ты спросила о том, который меня изменил.       Гермиона нахмурилась.       — Я не понимаю…       — Я мог бы стать другим, — перебил он. — Но выбрал не становиться. Потому что сомнение в тебе было безопаснее, чем сомнение в Малфоях.       Он поднял на неё взгляд.       — Поэтому, я не прощу себя за то, что не пригласил тебя и не сломал свои устои раньше, когда капля этого сомнения впервые появилась внутри, — его глаза были пустыми, она знала это. Он говорил это, ограждаясь от всех своих чувств и эмоций.       Она медленно вдохнула.       — Значит сейчас…?       — Сейчас я бы пригласил тебя, — сказал он без паузы. — Потому что мне плевать, как ты рождена.       Он усмехнулся коротко.       — Я явно грязнее тебя.       Гермиона не смогла ответить, даже не потому, что не знала что сказать, а потому, что слова, которые он произнёс, не требовали немедленного отклика. Признание просто существовало, медленно оседая внутри, занимая пространство, в котором раньше было только напряжение. Это была вина, названная вслух, без просьбы о понимании, без попытки смягчить её или оправдать. И она сразу поняла, в этом не было ни расчёта, ни желания понравиться.       Он просто поставил перед ней правду сухую, обнажённую, без украшений и отошёл на шаг, давая ей самой решить, что с ней делать. Но она не знала.       В груди стало тесно, словно всё, что она носила в себе эти дни, наконец сомкнулось в одной точке. Гермиона ясно осознала, именно это она искала всё это время. Не оправдание его поступков или попытку обелить прошлое, а момент выбора, где он мог свернуть, но сделал этого. Где он сознательно отступил от живого, выбрав удобное, безопасное, привычное. И этим выбором стал тем Малфоем, которого она знала годами.       Но теперь перед ней сидел другой человек. Не противоположный или иной, а просто цельный. Тот, кто сумел раскопать в себе то, что когда-то закопал, и не отвернулся от этого взгляда.       Она вдруг поняла, что Малфой на самом деле никогда не был противоречием. Он был процессом. В разные периоды жизни он выбирал разные способы выжить, разные формы себя, и каждая из них была подлинной в тот момент. Он не лгал, а менялся, не прятался, а защищался. И теперь, когда борьба внутри него перестала быть хаотичной, перед ней сидел Малфой без надстроек и защитных слоёв.       И прежние образы не исчезли, они сложились в него. Сделали его тем, кем он стал. Именно поэтому сейчас он был таким ясным.       — Два вопроса, Грейнджер, — напомнил Малфой, когда стало очевидно, что она всё ещё где-то не здесь. — У нас, если ты не забыла, ещё дела в приюте.       Гермиона кивнула не сразу. Движение вышло запоздалым, будто тело догоняло мысль. Лицо оставалось открытым, растерянным — редкое состояние для неё, и оттого особенно заметное. Она сделала вдох, собирая себя обратно в текущий момент.       — Кофе, — сказала она наконец. — Откуда ты знаешь, какой я пью?       Вопрос прозвучал странно отстранённым от тех, что были ранее и это обескураживало. Он приподнял бровь, удивлённый не самим вопросом, а его простотой.       — Я наблюдательный, — ответил он.       Он ожидал возражений к такому расплывчатому ответу или хотя бы уточнений. Но она лишь посмотрела куда-то мимо него, кивнула, словно это просто совпало с чем-то, что она уже знала.       Несколько секунд она молчала, глядя в одну точку, а затем подняла глаза. Последний вопрос прозвучал совсем иначе.       — Ты скучаешь по отцу и матери?       Он не ожидал этого, не в таком месте, не в данный момент и точно не от неё. Малфой замер на мгновение, проверяя себя на честность.       Она смотрела прямо без жалости или издёвки только с ожиданием.       — Только по матери.              Гермиона снова кивнула.       Он поднялся первым, показывая, что для него разговор был завершён. Просто лениво встал и направился к выходу, уже на ходу протягивая руку к пальто.       Гермиона спохватилась следом. Подхватила своё, ранее брошенное на спинку стула, накинула его на плечи, торопливо натягивая кофту. Малфой тем временем спокойно облачался в длинное тёмное пальто, доходящее почти до колен, наклонился, затягивая шнуровку ботинок с собранностью, с какой делал всё остальное. Ни одного лишнего движения.       — Подожди, — окликнула она, когда он уже взялся за дверную ручку. — А твои вопросы?       Он не остановился. Лишь поправил воротник пальцами, обернул вокруг шеи серый шарф и обернулся к ней уже полностью готовый к выходу как будто разговор, в котором она вскрывала его изнутри, был всего лишь пунктом в расписании.       — Я ещё их не придумал, — бросил он и открыл дверь.       Гермиона нахмурилась, быстро натягивая сапоги, путаясь в движениях. Это чувство, возникшее внезапно, вытеснило всё, что осталось за дверью квартиры. Она вышла следом и остановилась рядом, пока он запирал замок.       — Но мы ведь договорились, — сказала она, почти обиженно, глядя на его профиль.       Он протянул ей руку с кольцом, не глядя. Она не сразу наложила заклинание, и Малфой закатил глаза.       — Мы не договаривались, что оба зададим вопросы сейчас, — спокойно произнёс он. — Ты сказала, что хочешь задать вопросы до приюта. Я просто не стал спорить.       Щёлкнул замок.       — О моей части речи не было.       Гермиона уставилась на него так, будто только что осознала, что сама аккуратно загнала себя в угол. Он же, напротив, выглядел откровенно довольным — уголок губ приподнялся, взгляд стал коварно тёплым, почти игривым.       Она выложила свои карты. А у него оставалась вся колода.       — Ты хитрый змей, Малфой, — процедила она, со злостью вытаскивая палочку и буквально тыкая ему в титановое кольцо.       — Не моя вина, что ты глупая львица, Грейнджер, — пожал плечами он, шагнув вперёд и уже явно наслаждаясь её раздражением.       И в этом было что-то пугающее, ведь он не просто тянул время, а смаковал её нетерпение. Гермиона с неприятной ясностью поняла, что теперь именно она будет ждать его вопросов, полностью обезоружив себя.       По дороге к приюту Гермиона была даже благодарна за то, что они снова молчали. Ей это было необходимо, ведь внутри всё кипело от той ухмылки, которую Малфой так и не снял после разговора у его двери. Она злилась не столько на него, сколько на себя — за то, что позволила ему провернуть это так легко, так изящно, сама вручая ему инициативу.       Когда они вошли в приют, их встретила редкая для этого места тишина. Шёл тихий час. И Гермиона, и Драко выдохнули почти одновременно, не переглядываясь, но одинаково ясно осознавая одно и то же: дети, при всей своей прелести и живости, превращали любой процесс в медленный, хаотичный и бесконечный. Сейчас же время дало им короткую передышку.       Мэридит в здании не оказалось, вместо неё их встретила директор приюта, женщина с усталым, но тёплым взглядом. Она коротко кивнула, тихо поблагодарила за помощь и ушла по делам, оставив их вдвоём в полу приглушённом пространстве первого этажа.       Они не стали тянуть. Разошлись почти без слов, Малфой взял на себя холл и коридор — вытянутые, проходные зоны, где нужно было больше аккуратности, чем фантазии. Гермиона осталась в гостиной — сердце приюта.       Это было большое помещение, занимающее половину этажа. Здесь дети проводили большую часть дня: играли, делали уроки, ели, отдыхали. Кухня находилась отдельно и служила скорее рабочей зоной, в которую раз в несколько дней приходила кухарка, готовила основную еду, которую потом разогревали. А общий стол, длинный, потёртый, но крепкий, стоял именно здесь. Зона отдыха была отделена от столовой частью длинным диваном.       Гермиона оглядела пространство, прикидывая, где именно стоит начать. Она двигалась медленно, продуманно больше огней туда, где вечером собирается больше всего людей, хлипкие настенные украшения не слишком высоко, чтобы дети могли их рассмотреть и не слишком низко, чтобы не сорвали в первые же минуты. В этом была своя тихая сосредоточенность, почти медитативная.       Гермиона возвращалась мыслями к утреннему разговору. К его спокойствию во время ответов, к смыслу, что те таили за собой. К тому, как легко он перевернул расстановку сил.       Но когда волнение за собственную жизнь осело, она наконец почувствовала принятие всего, что дал ей сегодня парень. Она действительно закрыла его у себя в голове. Разгадала эту головоломку, что столько времени тонкими лезвиями царапала её изнутри. Облегчение пришло, а вместе с тем она смогла и обратить внимание на другую часть его признания.       "За то, что не пригласил тебя на Святочный бал."       "Сейчас я бы пригласил тебя."       "Мне всё равно, как ты рождена."       Где-то вдалеке раздавались шаги Малфоя, приглушённый шорох упаковки, короткий металлический звон. Он работал быстро, чётко, без лишнего шума. И хотя они находились на одном этаже, между ними сейчас существовала странная дистанция.       Драко чувствовал странное опустошение. Он сказал больше, чем собирался. Больше, чем позволял себе даже в мыслях. Он мог бы остановиться раньше, ответить короче, холоднее, оставить всё в пределах допустимого. Мог бы спрятаться за иронией или полуправдами, но не сделал этого.       Потому что ночью, лежа без сна, он снова и снова возвращался к её словам — о загадке, о навязчивом желании понять, о том, что он остаётся для неё неразгаданным. Он слишком хорошо знал это чувство. Знал его с юности. С тех самых лет, когда Грейнджер была для него раздражением, вызовом, нарушением порядка и чем-то, что не поддавалось объяснению.       Она тоже была его личной загадкой, и он нашёл свой ответ гораздо позже, чем хотел бы признать. И если у неё сейчас было то же самое, и её тянуло не из любопытства, а из того же упрямого, неудобного желания понять именно его до конца, он не имел права снова прятаться. Это был его шанс.       Он загадывал её каждое Рождество. В двенадцать, как объект злости и отвращения, чтобы насолить по сильней. Потом как личную проверку, как способ доказать себе собственное превосходство и её никчемность. В другой год, как попытку понять, чем такая как она держит его внимание, что в ней ломает его привычные законы. А потом просто как желание. Чтобы она была жива, в безопасности и война не дотянулась до неё. Чтобы он мог спрятать её от всего этого ужаса, даже если сам не заслуживал спасения.       Он загадывал её так долго, что сегодня решил, если и в этот раз ничего не изменится, он перестанет верить в Рождество. Но даже тогда он знал, перестать загадывать её он всё равно не сможет.       И оловянный солдатик был поставлен на декоративный столик у входа, а возле него его бумажная балерина.