Часть 4

      Посылать наставнику традиционный привет тем вечером я не стала. И следующим тоже. И после него. И после.       Совесть и тоска грызли меня нещадно, но я стискивала зубы и продолжала упорно хранить молчание, не подавая никаких сигналов. Учитель сказал — не лезть, вот я и не лезу. Веду себя, можно сказать, как примерная ученица.       Может быть, у него там что-то важное происходит — не буду же я его отвлекать? Да и кто я такая, чтобы беспокоить такого важного лорда? Так — кузнечик-переросток, воробей-мозгоклюйка, песчинка по сравнению с горой…       И вовсе я не обижалась — как можно обижаться на то, что давно стоило понять и принять? Я — просто ученица Шона. Обязанность. Обуза. Не друг — с друзьями так не говорят, а если и говорят, то потом извиняются — и уж тем более не то, на что мне так упорно продолжал намекать пропускающий мимо ушей мои аргументы Аскани.       Какие тут «любови» и нежные чувства, дорогой жених и родич, о чем ты говоришь? Он — наш с тобой опекун и наставник. Точка. А то, что ты там у него когда-то подглядел в сознании… Это все — фантазии и плоды введенного в состояние шока сознания. Ты же тогда только-только выздоравливать начал после викингов, вот тебе и показалось невесть чего.       Аскани на такие мои слова только качал головой и как-то грустно вздыхал, бормоча что-то о том, что Шону придется сложнее, чем ему.       Я же гордо задирала нос и упрямо продолжала игнорировать мамонта в комнате, бросив все силы в учебу. Некогда мне было страдать и кукситься — сессия была на носу, да и Мрак, странно воодушевившийся после эпизода с герцогским флагом, активно взялся за мое образование в сфере человеческой магии.       Сам он колдовать не мог — не было у крыльев и лап должной растяжки, да и резерв, заложенный в фантом, нужно было беречь, зато пускал в свое сознание, позволяя погрузиться в саму суть заклинаний.       Учил он меня базовым, но, тем не менее, безумно интересным вещам, которым, как он однажды мне сказал, научился в самом детстве у отца. Тому, например, как заставить воду находиться в трех агрегатных состояниях одновременно, или тому, как убедить растение выдать плоды раньше положенного срока.       Обещание рассказать о себе он, кстати, сдержал, во время наших ночных уроков делясь не только самими заклинаниями, но и историей их приобретения.       Так я узнала, что ворон был с Шоном практически с самого рождения и всегда имел собственный разум, который, впрочем, отделить от Шонового сознания смог только когда у наставника прорезалась человеческая магия.       А прорезалась она, по меркам людей, невероятно рано — в неполных три года, во время очередной из ночевок под небом любящих путешествовать родителей.       Маленькому Шону, как поведал Мрак, было очень холодно, так как лежал он у костлявого отца под боком, со стороны, противоположной костру и он, уже тогда ужасающе самостоятельный, решил не беспокоить родителя, а решить проблему своими силами. Закутаться в плащ или перелезть под бок более мягкой и теплой маме малыш счел неинтересным, и вместо этого решил повторить отцовскую «белиберду» с маханием руками, после которой обычно зажигались свечи.       «Белиберда», сказанная не до конца развитым речевым аппаратом, и «махания руками», проделанные неготовыми к этому пальцами, на удивление, дали результат: огонь действительно загорелся. И даже, как маленький Шон и хотел, рядом.       В папиных волосах.       С тех пор, как пояснил квохчущий от смеха ворон, в семье Дейл стало принято носить короткие стрижки. Алан — папа Шона — конечно, практически не пострадал, так как носил щиты, но с заплетенными в высокий хвост каштановыми волосами распрощался навсегда. Так сказать, во избежание повторения. Его примеру последовала и мама Шона — драконица Ал’ри и сам Шон. Вроде как не сразу, но... Но ведь у Шона интерес к неизведанному был врожденным, а заклинания всегда лучше пробовать в компании людей, которых знаешь.       Рос мой наставник в обстановке несколько нестандартной — мама и папа постоянно сходились и расходились, то путешествуя вместе, то отправляясь на поиски приключений и исследований раздельно. Сына они во время своих разлук «делили» просто — подкидывали монетку. Проигравшему приходилось нянчиться с малышом до следующей встречи.       Так мой наставник к десяти годам успел посетить не только все страны Содружества, но и степи орков, пустыни зарифов, острова викингов и даже — соседний континент, на который, после очередной ссоры, улетела мама «в поисках любви».       «Любовь» мама нашла, и даже родила Шону сестричку от вождя местного племени — очаровательную Ри-Ну, с характерными вихрами каштановых волос и карими глазами. Правда девочка, когда маме стало скучно и она решила вернуться на родные земли, осталась с отцом на островах, и не только не вырастила дракона, но и уже лет десять как почила, оставив после себя выводок племянников.       Аборигены «дальних стран», как пояснил расстроенной мне Мрак, не отличались большой продолжительностью жизни, и то, что сестра Шона смогла прожить почти тридцать лет было скорее чудом, чем нормой.       На мой вопрос — прилетал ли к сестре Шон в сознательном возрасте? — Мрак ответил пожатием крыльев.       «Незачем было, — сказал он мне, — Ри-Ну его бы и не узнала, а посмотреть со стороны… Зачем душу травить?»       Других братьев или сестер у Шона не было — папа, после его появления, стал чаще следить за контрацепцией, а мама просто не хотела — ей тяжело далась смерть дочери.       Так что род Дейл действительно ограничивался только тремя — двумя по фамилии, так как Ал’ри так и не вышла замуж за Алана, номинально сделав Шона бастардом — представителями.       Я на это только молча посочувствовала учителю — у него, в отличие от меня, действительно не на кого спихнуть герцогство если что — и попросила продолжить урок по человеческой магии. Мрак был прав — незачем душу травить, думая о том, кому ты не нужен.       Мы как раз начали изучать магию истинного превращения, благо в этом разделе ворон был настоящим экспертом.       Вместе мы прошли базис для заклинания и теперь разбирали частности, вычисляя, какую массу нужно оставлять для каждого из видов, и как именно будет работать измененное сознание. Пока что мы сошлись на том, что в первом превращении мне стоит попробовать какую-нибудь не сильно пугливую и не сильно агрессивную птицу, которую, если что, можно и поймать легко, и успокоить.       Мрак настаивал на самке ворона, но я сомневалась — все же с такими когтищами, если я занервничаю, будет непросто иметь дело, и все больше склонялась к морской чайке. А что? И когтей почти нет, и размах крыльев не впечатляет, и символично.       Ворон задирал клюв и говорил, что я ничего не смыслю в пернатых, а я…       А я скучала по Шону.       Казалось бы — мы и раньше не очень-то часто виделись, у обоих дел был полон рот, но его присутствие все равно ощущалось в каждом моем дне. Его смешки, его запах на моей подушке, его ответы на приветы, его… Его.       Без всего этого, без занятий, без его шуток и внезапных появлений, без его тепла, без доброго взгляда карих глаз, я чувствовала себя почти осиротевшей. Мне не хватало даже не новых знаний — Академия и Мрак щедро меня ими одаривали, – а именно его самого, и даже ворон, будучи частью его души и в целом замечательной птицей, не мог мне этого возместить.       К тому же, чем дольше мага не было на горизонте, тем больше ворочалась внутри моя драконица, одаривая меня различными негативными эмоциями. Я как-то спросила ее, почему она так странно себя ведет, на что получила крайне неясный ответ.       «Мне грустно без него, — сказала она мне как-то, — без них. Без Мрака. Я скучаю. Чувствую себя забытым в сокровищнице самоцветом. Добычей, которая никому не нужна.»       На слове «добыча» я тогда насторожилась — все же оно очень много значило у драконов — и спросила о том, не перестала ли она считать дракона Аса — своим. Все же пример бардака в голове, когда твоя вторая сущность хочет быть рядом с тем человеком, с которым не хочешь быть рядом ты, меня совсем не вдохновлял.       Мучить Шона еще и отступничеством дракона я совсем не хотела.       На это моя вредная драконица только как-то странно махнула хвостом и заявила, что дракон Аскани — её законная добыча и его она не отпустит ни за что, а Мрак — дело другое.… Мрак хороший, замечательный и во всех смыслах прекрасный дракон, а вот его человек — странный, раз не дает им видеться.       Я махнула рукой. Любит дракона Аскани — и ладно, а что до Мрака и его человека…       Некогда мне было об этом страдать.       Дни шли за днями — близилась сессия и к ней, несмотря на обилие предметов, я была более-менее готова.       Многие из них я могла сдать уже сейчас, экстерном, но пока что не торопилась, планомерно изучая материал. Не хотелось мне пока выбиваться из группы, в которой на меня и так смотрели косо. Не то, чтобы одногруппники считали меня выскочкой — преподаватели спрашивали с меня, как и со всех остальных, — но шепотки о том, что я «чересчур умная» все равно были, и это сеяло холодность между мной и другими студентами, которая мне очень не нравилась. Мне же с этими людьми учиться вместе еще почти три года, а опыт, который мне предоставила Дайра, проживать заново не хотелось.       Все случилось вечером пятницы.       Я сидела в комнате одна — Бри ушла на вечерние танцы в город, а Мрак улетел куда-то в сторону гор, на очередной облет, — когда почувствовала это. Не мыслеречь, не зов и даже не намек на него, а… Ощущение. Да, именно ощущение — тонкое, как паутинка, чувство чьего-то присутствия совсем рядом. Не божественного, не плохого и не угрожающего, а знакомого и тоскливого.       Наверное, мне стоило остаться сидеть за столом и не лететь никуда.       В конце концов, я имела полное право на то, чтобы отмалчиваться и игнорировать! Это мне тут сделали больно! Меня обидели!       …Но чужая тоска отдалась в моей груди слишком знакомо и я, накинув на плечи куртку и наложив щит с теплым воздухом, вылетела в окно.       По спирали облетела башню, постепенно набирая высоту, и на третьем витке, когда плоская крыша общежития замелькала под ногами, приземлилась рядом со сгорбленной фигурой, сидевшей у самого края.       Тоже села, свесив ноги в пустоту, но откинулась назад, подставляя лицо под холодный свет звезд. Заговаривать не стала — может он и не ко мне прилетел, не буду навязываться больше, чем уже, — а просто прикрыла глаза и тихо вздохнула, проверив прочность ментальных щитов.       Конечно, против архимага, члена Совета Магов и прочее-прочее, моя защита все еще оставалась преградой незначительной, но не обозначить её я не могла. Пусть знает, что ему в моей голове не рады. Хотя бы пока не объяснится.       Вот.       Но сидящий рядом Шон не заговорил. Даже не повернул в мою сторону голову, продолжая все так же смотреть на сияющий вечерними огнями Галарен.       Выглядел он паршиво — совсем осунулся, под глазами были уже не тени — полноценные синяки, а на щеках щетина. Нос и скулы совсем заострились, делая учителя больше похожим на пособие по анатомии, чем на человека, а волосы казались грязными и слипшимися.       Жалость и сочувствие кольнули в груди — совсем учитель себя не бережет, — но я сдержала порыв прижаться и приободрить. Не нужны ему ни мое тепло, ни внимание — только проблемы одни от них. Не «грела» бы, не разругался бы с вороном, и на меня бы не нарычал.       — Где он? — спросил меня учитель спустя десять минут тягостного молчания, когда я уже отсидела всю задницу и поднялась на ноги, решив, что пойду обратно к себе.       — Летает где-то, — ответила и, подавив обиду — а чего я еще ждала? Думала, что Шон ко мне прилетел? Ага, конечно, размечталась, глупая курица! — размяла затекшие бедра. — Он ворон свободный, я его не держу.       Наставник дернулся всем телом, опасно накренившись к провалу, и горько скривил губы.       — Свободный, да? — невесело хмыкнул он, не поднимая глаз. — Да. Свободный. Точно.       Я промолчала. Щелкнула пальцами, взмывая на локоть в воздух и уже приготовилась слететь вниз — незачем мне было тут сидеть — как почувствовала натяжение ткани куртки. Обернулась.       Шон, держащий подол, смотрел на меня больными глазами. Бледный, встрёпанный, расстроенный и такой душераздирающе-несчастный, что у меня защемило сердце.       — Не уходи, — тихо попросил он, — пожалуйста.       Я сглотнула, но кивнула. Снова приземлилась на край крыши, теперь чуть ближе к разжавшему пальцы наставнику. Посмотрела на него выжидающе, но, не дождавшись новой реплики, тоже уставилась на ночной город. Посижу еще немного — мне не жалко. Все же Шон для меня столько сделал, что…       — Прости.       Слово прозвучало едва слышно, почти шепотом, но отчетливо и веско. Я не стала поворачиваться к учителю, а только пожала плечами.       Шон тяжело вздохнул, придвинулся ближе и протянул ко мне руку ладонью вверх. Я с сомнением покосилась на бледную конечность. Чего это он хочет? За руки взяться? Зачем? Я же уже поняла, что мы не друзья, так зачем?..       Пальцы сжались в кулак, запястье расслабилось и рука ушла из поля зрения.       — Прости, — повторил наставник чуть громче, — я обидел тебя. Несправедливо, неправильно, нечестно и подло. Ты не заслуживала того, что я тебе сказал. Того, как я тебе это сказал. Ты не виновата в моих проблемах, не виновата в том, что происходит, а я на тебя сорвался. Не хотел, правда не хотел, но… Мрак довел, а ты под горячую руку попалась. Я должен был сдержаться, должен был потом прилететь и объясниться, но…       — Но? — подняла я бровь.       Учитель шумно выдохнул.       — Но не смог. Я понимаю, что это глупое оправдание, оляпка, правда понимаю, но я действительно не смог.       Я сглотнула. В глазах почему-то защипало, а в груди закололо то ли злостью, то ли обидой.       — Почему тогда прилетел сейчас? — спросила я. — И почему ко мне не спустился?       — Не спустился, потому что… Потому что с мыслями собирался. А прилетел… Прилетел я, оляпка, потому что больше так не могу.       Я нахмурилась. Раньше не прилетал, потому что не мог, а теперь прилетел, потому что не больше может. Дурь какая-то. Повернулась к наставнику, желая разглядеть ответ на его лице, но столкнулась с его взглядом и замерла.       Шон смотрел на меня так потерянно, так щемяще-тоскливо, что в горле ком встал.       — Я слишком привык, — хрипло начал он, — к тебе. К твоему теплу, к твоим вечерним посланиям, к тому, что ты всегда рядом. К тому, что я всегда могу прийти к тебе, и когда мне плохо, и когда мне хорошо. Без этого… Без этого больше не получается ничего. Ни работать, ни думать, ни даже спать нормально. Не получается. Когда вы в паломничестве были, было проще — я знал, почему все так, а теперь… Теперь я сам накосячил, сам обидел, сам ушел — сам себе дурак. Не могу так. Не могу без… — он сглотнул и опустил взгляд. — Думал, что если Мрака оставлю, будет легче — он перестанет мозг выклёвывать. Но нифига легче не стало. Стало хуже, потому что не на кого больше валить все. И разобраться не получается совсем — каша в мозгах. Когда столько лет живешь на три души и так вот одну часть теряешь, это больно, понимаешь? Как если руку отрезать, или ногу. Больно. Постоянно больно. Не могу собраться, сосредоточиться, просто даже думать не могу.       Я стиснула зубы, шумно выдохнула через нос, но ругаться не стала — и так ему плохо сейчас. Пододвинулась ближе, положила ладонь на колючую щеку и чуть погладила. Шон откликнулся на прикосновение как кот — сначала замер, а потом прижался, подставляясь. Я погладила еще, потом подняла вторую руку, схватила его пальцы и сжала.       — Расскажи мне, — попросила, — почему все — так? Почему вы поссорились? Почему ты не прилетел раньше?       Шон прикрыл глаза и попытался отвернуться, но я не дала, удержала.       — Шон?       — Не могу, — пробормотал он. — Не могу рассказать, оляпка. Это неправильно. Это… Это просто неправильно. Я не должен. Не хочу сваливать на тебя свои проблемы.       Я улыбнулась.       — Но ведь ты уже свалил. Чего теперь заднюю давать?       Шон закусил губу и нахмурился.       — Не могу, — повторил он, — это нечестно будет. Я не должен.       — Тогда покажи, — попросила я, имея в виду ментальный контакт. — Просто покажи и тогда я пойму.       Шон открыл глаза. Вперился безумным взглядом в мои и как-то безнадежно усмехнулся.       — Показать, да? — глухо хохотнул он. — Показать? Да. Хорошо. Давай я покажу, чтобы ты совсем от меня сбежала. Чтобы Мрак мне плешь выел. Почему бы и нет? Куда уж хуже?!       Я не успела спросить о чем он говорит. Не успела понять, не успела даже рта открыть для вопроса.       Холодная ладонь легла мне на щеку, карие глаза стремительно приблизились, а сухие обветренные губы прижались к моим.       Я замерла, не в силах осознать происходящее, а Шон, мой учитель, мой наставник, мой опекун, человек, которому все любови равнофигственны, убежденный холостяк и тот, кто уже несколько лет подряд уверял меня в том, что я для него — просто ученица и друг, прижался ближе. Наклонил голову, чуть меняя угол, обхватил мою нижнюю губу своими и пососал, заставляя мурашки бежать по коже.       Его рот был горячим. Горячим и… отчаянным. Губы двигались рвано, нервно, не сминали, а будто пытались ухватить, запечатлеть, запомнить это мгновение. На вкус они были как дождь, железо крови из растрескавшихся уголков и полынная настойка. Горькие, солоноватые и…       Шон вплел длинные пальцы в волосы и чуть потянул, заставляя меня откинуть голову. Второй рукой обнял шею, чуть погладил кожу на стыке плеча и пощекотал ухо.                                      Незамысловатая ласка отозвалась в моем теле странной реакцией — коленки дрогнули, сводясь, а рот распахнулся в удивленном вздохе.       Это было не так, как с Аскани, совсем не так. Волна чужих ощущений — отчаянья, страха, теплоты, боли, нежности и чего-то еще, чему я никак не могла дать названия, обрушилась на меня, снося ментальные щиты. Мне стало жарко. Очень, очень жарко, очень хорошо и одновременно с тем очень плохо. Темно-красная волна своей-чужой потребности, жажды утешения, принятия и чего-то, чего я сама не понимала до конца, заставили спину выгнуться, а губы дрогнуть и ответить.       Шон издал странный звук — то ли стон, то ли писк, то ли хрип — и углубил поцелуй, поддевая мой язык своим.       Жарко, жадно, не сдерживаясь, он обхватил меня за талию и перетащил к себе на колени. Сжал почти до боли, одновременно сильно и бережно. Его губы, уже не сухие, а мягкие и влажные, снова прикоснулись к моим, но теперь это был не отчаянный порыв, не безумная идея, а чистосердечное признание.       В каждом его вздохе, в каждом движении, в каждом чувстве, пробивающимся из-под прохудившихся ментальных щитов, сквозила одна и та же идея, выразить которую словами и я, и он одинаково боялись.       Воздух вокруг нас сгустился, стал тяжелым и вязким, как мед. Я перестала думать. Перестала анализировать. Исчез ночной город, растаяли, как первый снег, вопросы и обиды, растворились проблемы и недопонимания.       Существовали только его губы, его руки, его дыхание, смешанное с моим, и всепоглощающее чувство правильности происходящего, того, что все кусочки головоломки, наконец, встали на свои места.       Когда его ладони сместились ниже, почти коснувшись моих бедер, и я застонала, подаваясь им и пришедшему вместе с ними удовольствию навстречу, он вдруг охнул и отстранился. В глазах его блестел неподдельный ужас, смешанный с чем-то болезненно-горьким.       — Тим, — выдохнул он, — Тим, о Боги, что же я…       Я сглотнула, но не нашла в себе сил отодвинуться. Кошмар случившегося доходил медленно, но неотвратимо, сковывая мои мышцы, будто лед.       Шон поцеловал меня. Боги. Шон поцеловал меня! А я?! А я ответила! Я поцеловала Шона! А как же Аскани? А как же?.. Как же…       — Прости, — пробормотал он, — прости, я не должен был. Я не должен был, о Боги! Краш фэк!       Он сдвинул меня со своих коленей, еще раз пробормотал сбивчивое «Прости» и, прямо как был, сидя, свалился с крыши вниз черной тенью.       А я так и осталась сидеть, прижав руку к губам и неверяще пялясь на место, где сидел мой… Мой… Кто?       «Ну что же, — фыркнул слетевший откуда-то сверху ворон, приземляясь мне на колени, — по крайней мере дело сдвинулось с мертвой точки.»