Часть 11

      Путешествие из моей снежной поляны на его Луну мне далось нелегко.       Во-первых, измученное, вывернутое наизнанку, а потом спешно возвращенное в правильное состояние сознание поначалу просто отказывалось приходить в равновесие и открывать привычный снежный пейзаж. Меня мутило, тошнило и ужасно клонило в сон. Сидя скрючившись над кое-как дышащим — стараниями Лорда Ардена и Аскани — учителем, я испытывала постыдное желание просто закрыть глаза и отключиться, предоставив решать проблему кому-то другому.       Очень хотелось, как маленькой девочке, зажмуриться и представить, что все происходящее — просто дурной сон, который, стоит мне проснуться, исчезнет, рассыпавшись белесым пеплом. И нет передо мной умирающего Шона, нет спешки, нет страха и боли — не существуют они на самом деле, а просто являются плодом воображения воспаленных от подготовки к сессии мозгов, и я могу не выжимать из себя последние соки, а просто расслабиться, откинуться на спинку стула и задремать, позволяя себе наконец-то отдохнуть.       Мысли эти — дурные, кощунственные, трусливые, мешали мне сосредоточиться и войти в состояние отрешения. Я будто рыба, ищущая прорубь, билась больной головой об лед своей усталости и никак не могла правильно начать дышать.       Помогла драконица. Как она это сделала — я не знаю. Может чего у тех же Мраков посмотрела, в период, когда еще все было хорошо, а может сама придумала метод… Она буквально затащила меня на поляну, сверкнув перед мысленным взором клыками и удивительно белой, искрящейся сотнями снежинок, чешуей.       «Иди, — сказала она мне, затаиваясь в тени леса, когда я, отфыркиваясь и отплевываясь от прилетевшего в лицо сугроба, поднялась на ноги, — я не смогу тебе помочь там. Устала. Позову Мрака еще раз — может он подскажет, а сама…»       Я кивнула.       Моя — неожиданно, белоснежная (Так вот какая она! И зачем все это время пряталась? Красивая же — жуть!) —внутренняя сущность и так сделала невероятно много. Пусть отдыхает, отсыпается и выдыхает.       С Шоном, особенно в контексте сложившейся ситуации, должна говорить я, как человек с человеком. Остальные только помешают наведению порядка в гениальных, но чрезмерно запутанных мыслях моего любимого мага.       Я отряхнула снег с одежды, не чувствуя холода, и уставилась на висящую близко-близко Луну.       И вот тут наступило пресловутое «во-вторых».       Я не знала, как до нее добраться.       Тропинка до башни Аскани была тут, прямо под ногами — ступай, да иди! — а вот Луна… Левитацией до нее, что ли, подниматься? Или это не сработает, потому что абстракция? Или… Ох, Боги, ну почему же все так сложно?       Ах, ну да, конечно. С Шоном по-другому и не бывает. Сложно, увлекательно, интересно и всегда немного — чтобы скучно не было — опасно. За это я его и люблю. Хотя, честно говоря, если бы мне нужно было чуть меньше за него переживать, я бы не расстроилась совершенно.       Побродив по своей поляне, чуть погладив искрящийся снег истопника и, поискав, но не найдя очевидное решение, я решила действовать наобум.       Нет дороги? Не беда! Сделаем! И качественно сделаем, так, чтобы ни свалиться, ни сойти с пути нельзя было.       Ведь летя к чему-то, очень просто неправильно выбрать курс и оказаться не там, куда хотела попасть. Ветра, там, снесут, или глазомер ошибется… А ножками-то оно всегда надежнее.       Решение вышло дурацким и абсурдным до чрезвычайности, но я, подумав чуть-чуть, все же решила использовать именно его. В конце-концов, все происходящее — тот еще театр абсурда, так почему бы и не продолжить тенденцию, усугубив сюр до крайности — авось чего и выйдет?       Я зажмурилась и представила лестницу.       Простую, деревянную винтовую лестницу, уходящую за облака к небесам. Крепкую, кружащуюся вокруг монолитного столба из маренного дуба, недвижимую ни ветром, ни атмосферными колебаниями, ни вращением планеты. Страшно монументальное строение, поднявшись по которому, я смогу дойти прямиком к Шону на Луну.       Глупость? Еще какая! Существовать такая лестница в реальности просто не могла бы — вращение планет просто не позволило бы её построить! Но я упорно и в красках представляла ее, раз за разом напоминая себе, что эта поляна — это пространство — всего лишь абстракция моего внутреннего мира, и если я — его хозяйка — верю, что она может тут стоять, значит она будет тут стоять, и никакая физика мне не указ.       И это сработало. Когда я открыла глаза, лестница действительно была именно там, где я хотела ее видеть — у края опушки. Крепкая, надежная и ужасающе высокая громадина, при мысли о подъеме на которую у меня сразу же заболели колени и спина.       — Когда я его вытащу, — пробормотала я, подходя к первой ступени, — он будет мне должен полет на горячие источники. Или нет. Сразу к эльфам в их волшебные бани с живой водой. Я же пока поднимусь, у меня ноги отвалятся.       «Ты главное вытащи, — гулко напутствовала драконица, зевнув в конце. — А там я Мраку нажалуюсь и нас в Тер-Шэррант отвезут, к вулканическим ключам. И погреемся, и фруктами с мясом наедимся, и отдохнем. А то это уже даже не смешно — у нас сессия, а они такую чепуху развели, что хоть в чулан от них прячься.»       Я улыбнулась и ступила на первую ступень. Мясо, фрукты и тепло. Звучит как отличный план, который, конечно, всегда можно улучшить. Привести туда Аскани (такого же заморенного, как и я) и Шона (тут вообще только промолчать можно), забить место поживописнее и сидеть, обнявшись, под звездами, наблюдая на вращением небосклона…       Подъем вышел долгим. Чрезмерно долгим. Невероятно, утомительно, ужасающе долгим.       Я шла и шла, опираясь на крепкие дубовые перила, иногда, когда я выдыхалась, делая остановки и снова возобновляя свое путешествие. У меня пропало чувство времени, исчезли ощущения от тела (кроме боли в ногах и спине), поистлели, засыпавшись пылью, эмоции. Подъем стал сравни Паломничеству — я шла куда-то, имея направление, но не имея полного представления «куда», и в голове становится все пустее и пустее.              Прошла срочность, стерлось привычное «я», поблекли проблемы и боли. Осталось только тело, раз за разом переставляющее ноги, да тяга вперед — к тому что важно и нужно.       Обида на Шона исчезла, как и злость. Пропало желание стукнуть его, растворились страх и волнение — осталась только уверенность в том, что я дойду и смогу его уговорить. Только это имело смысл. Только это…       В очередной раз шагнув на следующую ступень, я с удивлением поняла, что под ботинками у меня уже не дерево, а бугристый беловатый грунт.       Дошла.       Я огляделась — вокруг меня раскинулся одновременно знакомый и незнакомый пейзаж спутника Гелианы.       Поверхность Луны была ровно такой, какой я ее помнила — неровной, изрытой тысячами кратеров, пыльной и, одновременно с тем, мерцающей. Привычной. А вот небо над головой… Не было там неба. Ни звезд, ни планет, ни туманностей — одна сплошная галактическая чернота, затянувшая мир за края горизонта.       Да… Права была Мать, ой как права! Было у меня такое. Было. После викингов, когда на душе был мрак и холод, а в сердце засел ледяной осколок, рождённый неуверенностью и чувством предательства.              Но как же тогда хреново Шону, если внутри все — так?       Я огляделась, выискивая наставника, и почти тут же наткнулась взглядом на черный диванчик в соседнем кратере, стоящий ко мне спинкой. Предмет мебели выглядел поношенным, почти разваливающимся, таким, каким я в реальности его не видела никогда, а на нем…       А на нем, спиной ко мне сидел Шон.       Оценить его состояние с этого ракурса я не могла, но почему-то вдруг показалось, что выглядит он не лучше дивана — тронешь, заденешь случайно, приложишь чуть больше силы, чем нужно и все, развалится в труху.       Я аккуратно, стараясь не поднимать пыли, пошла к нему, выискивая глазами Мрака — должен же он быть здесь — он-то от учителя не уходил! — но дракона не было. Неужели он тоже пострадал от разделения? Ведь не отзывался на призыв моей драконицы, а значит…       — Привет, воробушек.       Шон сидел, обняв колени, и смотрел невидящим взглядом вдаль. Выглядел он лучше, чем в реальности, но тоже нездорово: запавшие щеки обрисовали острые скулы, челка слиплась, прилипнув ко лбу, карие глаза казались темными и пустыми.       Я потопталась на месте, не зная, что сказать, а потом, решив не мудрствовать лукаво, спросила:       — Ты… Как?       Шон невесело хмыкнул и повел острым плечом, не меняя позы:       — А то сама не видишь. В полном порядке.       Я кивнула, присела на край диванчика, не касаясь подола его балахна лишь чуть-чуть и прикрыла глаза, вслушиваясь в тишину. Слов — правильных, нормальных, полагающихся данному моменту — не было.       Зато была дурацкая, абсолютно неуместная шутка, которую, подумав, я и выдала:       — Но в обратном.       Рядом завозились и я откинулась на спинку дивана, позволяя натруженным ногам и спине расслабиться. В голове кишели мысли, но ни одна не давала и намека на решение сложившейся ситуации. Что я должна сделать, чтобы ему помочь? Как он вообще себя чувствует? Что я буду делать, если он не захочет вообще со мной разговаривать, в конце концов я пришла сюда без спроса? Что…       — Что?       Я открыла глаза и посмотрела на учителя. Он все так же сидел, обняв колени, но теперь смотрел не в пространство, а на меня. Темные глаза были все так же безнадежно пусты.       Я заставила себя отринуть накатившую панику, пожала плечами и пояснила:       — Ты в порядке, но в обратном.       Шон дернул бровью и снова отвернулся.       — Ага, — сказал он, — это точно.       Мы помолчали. Слов у меня все еще не находилось. А у него, видимо, не находилось желания говорить.       Нет, так нельзя. Нужно что-то сделать. Как-то начать разговор, а то мы так и просидим тут, пока он там, в реальности, не умрет от истощения.       — Шон.       — М?       — Почему?       Наставник тяжело, будто каторжный рабочий, вздохнул и уперся лбом в колени, пряча от меня выражение лица.       — Потому что дурак.       Отличное объяснение. А то я бы без него не догадалась. Ну ладно, это хоть и плохонькое, но начало.       Я внутренне подобралась и попросила как можно спокойнее:       — Объясни, пожалуйста.       Шон снова тяжело вздохнул и зарылся рукой в волосы на затылке. Белые аккуратные пальцы, которыми я всегда восхищалась, чуть дрожали, кожа на запястье казалась почти прозрачной.       — Веришь, нет, Тим, я этого вообще не хотел. Точнее, хотел вообще не этого.       Я кивнула. Ну да — вряд ли бы мой прагматичный наставник вдруг решил ни с того ни с сего так оригинально свети счеты с жизнью. Он, конечно, человек неординарный, но не до такой же степени!       Да и сомневаюсь, что даже боль от неразделенной, как он думает, любви, могла его заставить впасть в такое состояние. Тут что-то другое. Что-то более сложное и наверняка — потому что у гениев по другому не бывает — что-то невероятно простое.       Но что?       — А чего ты хотел?       Я все же пододвинулась поближе, так, чтобы наши бедра соприкоснулись. Не напирая, но и не давая ему забыть, что я тут, рядом, и мне действительно важно услышать то, что он скажет.       Шон покосился на меня и, поморщившись, отвернулся.       — Ровно того, — начал он, спустя несколько секунд молчания, — о чем я тебе говорил тогда, ночью, в общежитии. Быть в двух местах одновременно. Понимаешь, — он потер глаза, — Бель — прекрасная девушка.       Я заморгала, не совсем понимая, к чему такая резкая смена темы и удивляясь такому простому употреблению её домашнего имени, а Шон, снова повернувшись ко мне боком, продолжил:       — Бель… Замечательная. И Императрица, и подруга, и мать, и жена. Она никогда не оставит в беде, никогда не откажет, если ты придешь к ней за помощью, никогда не бросит и не предаст. Она щедрая, добрая, умная и очень сострадательная, но… Но меры иногда не знает. Если мужей — то двое, если детей — сразу близнецы, если нырять в Озеро — так до дна, если работать… Она… Ужасный трудоголик. Даже тебе, при всей твоей любви учиться без сна и продыху, с ней не сравниться. И от друзей того же пусть не требует, но ожидает. Особенно, если они, то есть друзья, с самого начала следовали её темпу.       Я кивнула. Чем больше я знакомилась с историей императорской семьи — через Ри, свои наблюдения и редкие рассказы самой Астер, — тем сильнее я поражалась объему проделанной за невероятно короткий срок работы, и тем больше понимала, что обычному человеку такого не достичь.       Но к чему все это?       — И я такой же, — продолжил Шон. — Я про себя все давно знаю. «Шило в заднице» — самый мягкий эпитет, которым меня награждали все, от родителей, до коллег. И мне в радость помогать, правда. Я счастлив, что могу быть рядом с ними, что они впустили меня в свое гнездо, что мы — вместе, но…       Догадка сверкнула в голове яркой искоркой.       — Но ты устал?       Наставник тоже откинулся на спинку дивана и уставился в черноту над нами.       — Не то, чтобы устал, — сказал он ровно, почти без эмоций. — Просто… Просто время, как бы я не изучал его, как бы не пытался им управлять, имеет свойство бежать очень быстро. Сначала я просто учил ее, понимаешь? Просто уроки некромантии и трансмутации. Потом ввязался в решение проблем с этим троллевым регентством — было интересно, правда, хотя уже тогда мне приходилось напрягать мозги, чтобы понять, как в двадцать четыре часа вписать задачи, рассчитанные на все сорок. Это сейчас у меня по порталу в каждом городе Империи, а тогда ведь вообще ничего не было. Приходилось облетывать Мраком, а кроме того, продолжать учить и следить за Гильдией Убийц.       Полузнакомое название всколыхнуло что-то в памяти, но я не стала ни переспрашивать, ни прерывать наставника. Обрывки воспоминаний, неясные образы, непонятные отрывки… Я все выслушаю, даже если не пойму. Пусть выговорится. Кажется, ему это уже очень давно было нужно.       — А потом началась война и там вообще времени на отдых не было. Война — это ведь очень страшно, воробушек. Это кровь, боль, смерть, слезы, тела знакомых и друзей, которые ты опознаешь только по амулетам, которые им раздал всего месяц назад. Это крики матери, потерявшей ребенка, это выпотрошенные девушки со стеклянными глазами, валяющиеся на мостовой, это горы трупов, сжигаемых на пустырях, потому что нет времени хоронить. Это… Война.        Шон зажмурился и я вдруг увидела на его месте не молодого, хотя и уставшего мага, а взрослого, почти седого мужчину, которым он был бы, если бы не стал магом.       Этот мужчина, несмотря на почти чуждость, не показался мне ни страшным, ни отталкивающим. Все же это был Шон. Пусть не такой, каким я привыкла его видеть сквозь призму ученицы и друга, а более суровый и выцветший, но все еще он. Сильный, смелый, добрый и не сломавшийся даже после суровых испытаний. Родной и все равно любимый. Мой.       — Война, — продолжил он, — это страшно. Особенно когда ты сильный маг. Ты знаешь, что можешь сделать больше, чем многие, и оттого, каждая неспасенная жизнь кажется тебе личным провалом. Не успел. Не смог. Опоздал. Не углядел. Ты знаешь, что ты не всемогущ, но это не помогает. Рано или поздно ты просто смиряешься с тем, что жертвы будут всегда и просто эгоистично надеешься на то, что следующей не станет человек, которого ты знаешь. Ты черствеешь. А если и умудряешься сохранить в себе свет, то выгораешь. Тебе некогда спать, некогда заниматься магией, некогда даже поесть лишний раз. Ты тратишь себя всего и не можешь дать слабину, потому как на тебя надеются. Потому как рядом, точно так же как и ты, выкладывается твоя семья и ты не можешь их подвести.       Шон длинно выдохнул, а я едва поборола желание прижаться к нему, чтобы утешить. Пусть рассказывает дальше. Пусть делится всем, чем захочет, лишь бы не прекращал говорить и не уходил опять в молчаливую апатию.       — Мы, конечно, — продолжил он, — выкраивали время на отдых среди бесконечных битв, полетов и совещаний, но что такое три часа сна в сутки? Ничего. Но знаешь, тогда я думал, что когда все закончится, станет легче, и эта мысль давала сил. Я мечтал о том, чтобы просто сидеть в лаборатории в одиночестве и просто читать что-нибудь, не откликаясь на очередной сверхсрочный вызов куда-нибудь в Гномьи горы или на северную границу Тер-Шэрранта. И проще стало, но… Но не совсем. Война закончилась, да, но управление и помощь короне — нет. Родились Эл и Бри — я не был для них нянькой, как для Ринон, но постоянно находился рядом с Бель. Быть одновременно матерью и Императрицей, даже имея двух мужей, безотказного свекра, верного секретаря и близкую подругу подмышкой — очень непросто. Ей нужна была поддержка и помощь не только в вопросах детей, но и в вопросах государства. Автоматизацией и делегированием на том уровне, который есть сейчас — тогда и не пахло. Приходилось снова прыгать-решать-бегать-думать. Это было легче, чем война, но не просто. Да еще и это трижды траханное герцогство, которое мне — как корове седло. Ну и ладно. Ничего. Справился. Дело муторное, но не хитрое, как и Советы Магов и Лордов. Спустя пять лет после войны у меня снова появилось время на то, чтобы просто заниматься магией. Все устаканилось, я снова начал отдыхать, снова нашел в себе силы делать что-то не «потому, что срочно надо», а потому что интересно. Опыты, научные изыскания, присмотр за драконятами… Даже Ри не сильно напрягла — с ней было даже веселее. А потом…       — А потом появилась я?       Шон чуть приподнял уголки губ и в его глазах мелькнула какая-то эмоция. Теплая, хотя и с оттенком грусти.       — Ты… — пробормотал он. — Ты — да. Сначала это разбирательство с Аскани. Сам вопрос действительно не стоил выеденного яйца, но ведь после него нужно было пойти, разобраться с прошлыми покушениями, узнать обстановку… Сайгирн — большое и важное герцогство, но находится так далеко от Ларрана, что мы туда почти и не смотрели. Я все сделал, зарубку в памяти оставил, контроль за ситуацией на Саргайла переложил и отложил процесс в долгий ящик. За тобой и Асом присматривал иногда, но не вмешивался, пока… Пока сама знаешь, что не началось. Нападение на школу, алтари, Гномьи горы, викинги, орки, метки, серебро, Боги… Блин! Знала бы ты, как меня задолбали именно они!       Шон стиснул кулаки на коленях до побелевших костяшек, а я ощутила странную радость. Если злится — значит может что-то чувствовать. Значит, не все потеряно.       — Шастают к тебе, как к себе домой, сферы влияния делят, а я с этим ничего, ну вот совсем ничего поделать не могу! Только Матери жаловаться! И трястись за тебя, потому как из легенд и преданий, которых я за последние три года прочитал столько, что они скоро из ушей полезут, знаю, что те, на кого они смотрят — добром не кончают. А я для тебя такого не хочу, Тим. Не хочу смотреть, как тебя, будто разменную монету, по рукам ведут. Не хочу однажды утром проснуться и понять, что тебя — нет, потому что я не уследил, не смог помочь, не защитил, не научил, не… Я хочу, чтобы ты жила долго и счастливо, воробушек. Чтобы ты была счастлива. Чтобы…       Он сглотнул и зажмурился, а я положила руку на его, сцепленные в замок, и придвинулась еще ближе.       — И это безумно выматывает, — почти прошептал он. — Постоянно бояться за тебя. Волноваться за тебя. Лю…       Он дернул подбородком и я, выпрямившись, погладила его по волосам и тихо закончила:       — Любить меня. Да?       Он кивнул.       — Да. Тяжело. Очень тяжело, Тим. Я же тебе не врал — я профан в этой области, каких поискать еще надо. Не сразу понял, а как понял… Я ведь не умею — так. Чтобы тянуло постоянно, чтобы постоянно страшно, и, одновременно с тем, тепло и хорошо. Я, Ар, Бель и Ти — гнездо. Они — моя семья, но я… Я ведь там скорее брат, чем что-то еще. Брат, друг, опора, поддержка, они никогда меня не оставляли, они мне ближе моих отца и матери, но ты… Ты — другое, Тим. И я не знаю, как с этим быть. Потому что знаю, что не должен. Логически понимаю, могу столько аргументов привести, столько доводов, а все равно — не могу перестать. Ждать твоих приветов, спать рядом с тобой, обнимать тебя, просто быть рядом и желать… Того, чего не должен. Того, на что права не имею, потому что старше, потому что у тебя есть Аскани, потому что ты сама меня уже давно не… А я…       Мне ужасно захотелось его перебить. Сказать, что все эти аргументы, крайне логичные и правильные — мусор. Что Аскани хочет гнездо, что я люблю его, что возраст — просто глупость для драконов…       Но я промолчала.       Сейчас эти слова прозвучали бы неправильно. Как утешение. Как подачка, сказанная из жалости. А жалости Шон не хочет — не для того он от всех нас по Империи скрывался, не для того забился в мою пещеру под утесом.       Ему не нужна жалость.       Ему нужно выговориться впервые, как я понимаю, за много лет. Рассказать кому-то то, что терзало душу, поделиться, разделить.       Шон ведь правда очень жизнерадостный и простой человек. Он сильный, умный и по-житейски мудрый. «Не переживай — переживешь!». Но это не значит, что ему не бывает нужно хоть иногда кому-то рассказывать о том, что гложет. Хоть кому-то открыться, хоть с кем-то делиться болью.       А ему, видимо, не с кем. Точнее есть, конечно же есть, с его гнездом!.. Но их он просто не хочет грузить. Не хочет добавлять им проблем, не желает становиться обузой и напрягом.       И что ему, самому сильному и могущественному магу Империи, остается? Только отбрасывать свои переживания, забивать на них и делать вид, что ему все — равнофигственно. Жить сегодняшним днем, не обращая внимания на то, что внутри копится нечеловеческое желание просто выдохнуть и выговориться.       Не буду его перебивать. Пусть скажет уже все.       — А ведь кроме этого еще и орки опять лезть начали. Хорошо еще, что не волной, но в степях опять какая-то дурь завелась. И в Мириндиэле. И в Империи снова волнения, оппозиция вдруг зубами обзавелась — в мелких городах начались расовые гонения. Пока совсем небольшие, но и они — звонок тревожный. И снова нужно бегать-искать-решать-решать-решать… Да, я делегирую, да, разделяю, но вещей, которые можем решить лишь мы четверо, становится все больше и больше. Ти, Ар и Бель, естественно, тоже работают, тоже стараются, но у них ведь семья, дети, а я… А что — я? У меня — только лаборатории, да подопечные, которых, если что, можно перепоручить. Бель не заставляет, нет, никогда не заставляет. Почти даже не просит, просто… Просто я по-другому не могу. Не могу не помочь, не могу не откликнуться, не могу остаться в стороне. И разрываюсь из-за этого. Буквально.       Он поднял голову и посмотрел мне в глаза. Теперь в них гранитным мраком плескались тоска и усталость.       — И я решил… Подумал, что если смогу разделиться, если смогу оставить с тобой Мрака, то хотя бы этот пласт волнений сокращу. Мы изначально с ним договорились — если получится, он рядом с тобой сидеть будет. От Дианура прикроет, от орков, опять же, а, если получится, и научит чему-нибудь. Да только вышло все через задницу. Ему мои аргументы — побоку. Он с тобой хочет быть не ради чего-то, а просто. Только с тобой. И знает, что этого хочу я, но не понимает, что мы права такого не имеем. Не хочет понимать.       Я опустила руку и начала медленно гладить его щеку. Он будто этого не почувствовал — остался сидеть, как статуя самому себе, недвижимая и холодная.       — После того, как я тебя спать отправил, он сразу же начал требовать, чтобы я за тобой пошел. Чтобы выспался и отдохнул. А мне некогда, понимаешь? Да и Аскани такая радость на пороге вылета дракона не нужна. И тебе тоже. Я ему сказал — нет. А он не прекратил. Раньше-то получалось просто не обращать внимания — все, что он мог сделать — прилететь пока я сплю, а теперь, когда появилась возможность сделать это самостоятельно, он просто не затыкался. Я не выдержал — выкинул его, надеясь, что станет легче. И за тебя спокойнее, и без него проще, вот только…       — Не стало?       Шон дернул головой, скидывая мою руку и нахохлился.       — Веришь, нет, я ненавижу драмы, Тим. Все сердцем ненавижу, когда люди, вместо того, чтобы поговорить нормально, словами через рот, городят такую чепуху, что без пол-литра не разберешься. А сам… Нет. Не стало. Я сначала ничего не почувствовал. Тише стало только, да Мрак-дракон обиделся — мол, если я ворона так просто выкинуть могу, то и его тоже, что ли? Потом начал чувствовать первые симптомы — слабость, апатию, усталость. Пришел забрать его обратно, а он не дался. Сказал, что не вернётся, пока я за голову не возьмусь, и плевать ему на честь, долг и совесть. Я разозлился, решил, что подожду еще немного, пусть ума наберется, а потом… А потом стало поздно. Оказывается, что такое длительное разделение души влияет на сознание. У меня как будто поля зрения сузились. Эмоции то приглушались полностью, то становились слишком яркими. Стало больно физически. Меня хватало только на то, чтобы работать — даже спать сил не было, так, час-другой пролежу, а потом опять просыпаюсь от того, что больно. И все как в тумане — сердце в горле бьется, в ушах шум… Три четверти из того, что я успел наворотить за это время — не помню даже. Организм почти на автопилоте действовал.       Я облизнула губы, вспоминая наш поцелуй на крыше. Неужели он этого не помнит?       Шон, будто прочитав мои мысли, сгорбился еще сильнее.       — Краткий момент ясности — ты сидишь у меня на коленях, а я… Ох, Боги, Тим, я такой придурок. Я не должен был этого делать, не должен был, но когда мы… Мне впервые за долгое время перестало быть больно. Мне было хорошо, Тим. Это просто несправедливо, что мне было так хорошо. Нечестно. Потому что дальше стало — хуже. Когда человек идет по пустыне несколько дней почти без воды — ему тяжело, но когда ему ее дают, но всего лишь глоток, а потом снова отправляют в путь — ему невыносимо. Я… Я не знаю, что я делал после этого. Просто не помню ничего. Вообще. Мрак-дракон перестал отзываться, ворон… Сама знаешь. Я даже не могу сказать, что я был наблюдателем в теле, которое действовало само — я просто потерялся. Застыл. Исчез. Все что ты видишь здесь, — он повел рукой, обводя пейзаж, — это все, что я смог собрать. Считай последней крепостью, защищающей мое сознание от полного безумия.       Он вдруг рассмеялся. Каркающе, рвано, хрипло и страшно.       — Какая злая шутка. Я ненавижу драмы, но сам, по своей дурости, вляпался в такую, что нарочно не придумаешь. Тебя обидел, друзей взволновал так, что они отца моего привели, а чего наделал в Империи… И самое паршивое, что сделать я с этим ничего не могу. Как ни старался, как ни пытался — не могу. Дурак.       Шон снова замолчал, а я наконец решилась.       Надавила на его плечи, заставляя облокотиться о спинку дивана и, пока он не начал протестовать, перелезла к нему на колени, обняв за плечи и уткнув его нос в свою шею. Шон вздрогнул, слабо попытался отпихнуть меня, но я не далась — вцепилась в его мантию левой рукой, а правой зарылась в волосы, нежно почесывая кожу головы.       — Ты не дурак, — тихо начала я, — ты просто устал, Шон. Ты взял на себя слишком много. Ты сильный, гениальный, умный и безумно талантливый мужчина, но ты, как ты правильно заметил, не всемогущ. Ты попытался объять необъятное и поплатился за попытку. Так бывает. Как с Кубком Судьбы, помнишь? Щелчок по носу.       — Хорошенький щелчок, — пробормотал он мне в ворот туники, — скорее уж оплеуха.       — Пусть так, — я позволила себе улыбнуться, — хорошая такая оплеуха от твоего тела и души. Запомни её и больше никогда не повторяй, хорошо?       Шон фыркнул и я поежилась от щекотки.       — Не повторю, — ответил он мне, а потом вдруг поднял руки и обнял меня, притискивая к себе ближе. — Это ведь всё, Тим. Конец. Остатков мозгов мне хватает, чтобы понять, что из этой навозной кучи я уже не выберусь. Мрак не вернется, а без него… Прости, ученица. Я не хотел, чтобы ты… Чтобы так… Но раз уж ты тут, то хоть попрощаемся нормально. Передай ребятам, что мне очень стыдно и жаль. Дерни Ри за косички и…       Я отстранилась от него, обняв ладонями за щеки и заставляя посмотреть в глаза.       — Ты что, — спросила я, — хочешь умереть?       Шон отвел взгляд.       — Не хочу, — тихо ответил он, — конечно не хочу, Тим. Умереть из-за такой дурости — бред полнейший, но… Но у меня ведь выбора нет. Тело разрушено, душа… Душа тоже. Мрак дракон ушел в спячку, а сам я, как видишь, не у дел. Оптимизм — это хорошо, но его тут не хватит.       Я покачала головой, а потом прижалась губами к его лбу.       — Неправда, — прошептала я, — все будет хорошо. Все, — мои губы сместились на его нос, — будет, — правая щека, — хорошо, — левая щека.       — Тим?       Я погладила колючие от щетины щеки, поднялась к затылку, зарылась пальцами в волосы, почему-то кажущиеся опять темно-каштановыми, заставляя встать их привычным хохолком.       Взгляд Шона был растерянным, но не пустым. Он выглядел, как человек, только-только проснувшийся после долгого сна. Помятый, да, вымотанный долгой дремой, да, но стремительно теплеющий под ладонями.       Я вдруг поняла, что нужно делать. Как говорила Мать? Слушать свое сердце? Отлично, занимайте места согласно купленным билетам и готовьтесь к выступлению. Недовольных не будет.       Я очертила кончиками пальцев его скулы, пригладила брови, пощекотала спинку носа. Шон поморщился, а я мягко улыбнулась и уверенно, как Аскани совсем недавно, в тот день, когда мы в первый раз с Шоном поцеловались, начала:       — Я тебя выведу. Я тебя выведу отсюда в реальность. Там нас уже ждет Мрак. Он вернётся к тебе — я договорилась. Потом ты ляжешь и отдохнешь недельки три, пока я сессию сдам, а дальше мы сядем и поговорим втроем: ты, я и Ас. Ты прав — люди должны говорить словами через рот, не пытаясь что-то надумывать и решать за других. Мы поговорим. Наконец-то обсудим нормально гнездо, которого хочу и я, и Аскани, и ты, а потом будем жить счастливо. Ты снизишь нагрузку, потому что ты не мул, чтобы на себе такой воз тащить, у меня и Аса вылетят драконы и можно будет перестать бояться Богов.       — Тим…       В глазах учителя блеснуло изумление пополам с протестом и я решила его наконец-то перебить.       Это был не поцелуй, нет. Просто прикосновение кожи к коже, губ к губам, души к душе. Просто прикосновение, всего лишь контакт, но он будто влил в Шона энергию. Его тело подо мной расслабилось и потеплело, а руки обняли за спину и прижали к себе.       Не было страсти, не было томления или того сильного чувства, что заставило меня выгибаться тогда, на крыше. Было тепло. Была поддержка. Была нежность и чувство уверенности — у нас есть простой и понятный план. У него есть я. У меня есть он. Мы справимся. Я его не брошу, не оставлю тут, не позволю скатиться во тьму и исчезнуть. Я буду рядом — с этого момента и навсегда, потому что по-другому просто быть не может.       — Все будет хорошо, — пробормотала я в его губы, — веришь мне?       Он столько раз задавал мне этот вопрос — почему бы и не поменяться ролями?       В конце концов, здесь мы не учитель и ученица, не опекун и подопечная, не герцог и герцогиня. Здесь мы просто парень и девушка, два человека, разделившие мир, дыхание и жизнь.       Шон отодвинулся от меня, взглянул в глаза и сглотнул. Выглядел он теперь ровно таким, каким я привыкла видеть его. Молодой парень лет двадцати, с живыми карими глазами и, пусть не яркой и ослепительной, но теплой улыбкой на губах.       Это не была магия поцелуя — только в сказках прекрасные принцы излечиваются от проклятий после страстных лобзаний от принцессы. Это была магия нашей связи. Нашей дружбы. Нашей любви.       Нас.       — Веришь? — повторила вопрос я, снова гладя его щеки.       Учитель облизнул губы, судорожно вздохнул и кивнул:       — Верю. Только Тим… — Он неловко зарылся пятерней в волосы, поднимая надо лбом хохолок.       Я хихикнула:       — Да?       — Если не получится — себя не вини, хорошо? Это я — дурак, а ты… Ты молодец, что смогла сюда попасть. И вообще, ты самая лучшая ученица, которая у меня была.       Я смущенно покраснела, пропустив мимо ушей пораженческие настроения, и не смогла не спросить:       — Лучше, чем Астер и Ринон?       Он мягко улыбнулся и легонько щёлкнул меня по лбу:       — Да. Только им не говори. Это моя страшная тайна.       — Хорошо, — я кивнула, — твои тайны — мои тайны. Никому не расскажу. Пойдем?       — Пойдем, — кивнул он и зажмурился.       Дальнейшие события отпечатались в моей памяти очень смутно.       Вот я вытаскиваю Шона в реальность и его тело сводит судорогой, как и мое. Ощущения, заглушенные медитацией, обрушиваются на меня приливной волной тошноты и боли и я падаю со стула, больно ударяясь копчиком о камень.       Вот Алан прислоняет полупрозрачного Мрака к шоновой груди — птица слабо ворочается, поворачивается боком и встречается с человеком взглядом. Темный глаз блестит и я, едва живая от новой волны мути, понимаю, что они общаются.       Вот Мрак моргает и исчезает, впитываясь в Шона, а тот вдруг выгибается дугой и начинает страшно, на разрыв связок, кричать.       Алан гаркает что-то о коллапсе, наваливаясь сыну на плечи, Аскани удерживает ноги, а Лорд Арден что-то громко, перекрывая шонов вопль, декламирует на эльфийском — то ли заклинание, то ли ругательства. Его руки светятся нестерпимо ярко и я закрываю глаза лишь на миг, а когда открываю, вижу уже Тиану, склонившегося над головой Шона и матерящегося на трольем.       «Память возвращается — вспоминаю я. — Когда птица возвращается, с ней возвращается и память. Месяц дублирующихся событий для измученного напряжением мозга — пытка.»       Кажется я говорю это вслух, потому что Алан кивает мне и начинает творить что-то невообразимо сложное в воздухе.       Арден рычит что-то про остановку сердца. У Астер из носа течет красное.       Темнота.       Теплые руки, поднимающие меня над землей. Запах леса. Аскани.       — Все хорошо, любимая, — говорит он, — мы успели. Мы справились. Ты справилась, моя умница.       Темнота.       — Ей нужен покой дня три, потом может возвращаться к магии и учебе.       — Прослежу. Как Шон?       — Жить будет. Мозг целый, остальное вылечим. До конца января пробудет в Мириндиэле, а там посмотрим. Магичить ему пока заказано — будет хорошо, если к весне оклемается. Как она в себя придет — можете навестить.       — Не уверен, что это хорошая идея. Нам всем нужно прийти в себя. И мне, и Тим, и Шону. Прийти в себя и разобраться в том, что мы тут заварили.       Темнота.       — Аскани…       — Астер?       — Он — мой брат. Я знаю, что гнездо — это не просто, но… Я хочу, чтобы он был счастлив.       — Я понимаю. Я тоже.       Темнота.