Письма и шёпоты

На следующее утро Великий зал гудел от пересудов. Ученики всех факультетов обсуждали вчерашнюю дуэль. — Видели, как она уложила обоих Лестрейнджей? — взволнованно шепталась Эйлин Принс. — А как Малфой в воздухе болтался! — прыснула Миртл, впервые получив внимание. — Вот это сила, — восхищённо добавил один из Прюэттов. Арабелла, привычно сдержанная, будто и не замечала этих разговоров. Но её серебряные глаза время от времени холодно скользили по залу. Совы влетели в зал. На стол Слизерина упали два конверта с чёрной печатью Блэков. — Для вас, мисс Блэк, — произнесла сова, кивнув обеим сёстрам. Арабелла развернула своё письмо. В нём витали слова гордости: «Ты превзошла все ожидания, дочь. Слава рода вновь сияет через тебя. Не позволяй никому усомниться в крови Блэков». Она едва заметно улыбнулась уголком губ. Цендрелла же, сидевшая рядом с Септимусом за гриффиндорским столом, напротив, побледнела. В её письме слова были холодными: «Ты опозорила семью, попав в Гриффиндор. Не забывай, чьё имя носишь». Арабелла поднялась и, несмотря на расстояние, подошла к сестре. Под возмущённые взгляды слизеринцев и сдержанные смешки гриффиндорцев она тихо сказала: — Пусть говорят что хотят. Ты моя сестра. И этого никто не изменит. Септимус благодарно взглянул на неё, а Цендрелла прижала письмо к груди и кивнула, с трудом сдерживая слёзы. В стороне Малфой шептался с Лестрейнджами, явно обсуждая, как «поставить Блэк на место». Вальбурга и Друэлла, заметив это, переглянулись и придвинулись ближе к Арабелле. — Похоже, они уже строят планы, — хмыкнула Вальбурга. — Пусть попробуют, — холодно сказала Арабелла. Позже, в библиотеке, когда ученики разошлись по своим углам, Том подошёл к Арабелле. Его голос был мягким, но в нём звучала сталь: — Впечатляющая победа. Даже я не ожидал, что ты так быстро проявишь себя. — Я не ищу впечатлений, — отрезала она. Том улыбнулся, склонив голову чуть набок. — Но они ищут тебя. Малфой и Лестрейнджи не простят унижения. И когда они ударят, лучше иметь рядом того, кто сможет защитить. Серебряные глаза Арабеллы встретили его тёмный взгляд. — Я умею защищать себя сама. Он не спорил. Лишь чуть склонился вперёд, прошептав: — Посмотрим. И ушёл, оставив в воздухе ощущение, будто змей скользнул мимо и растворился в тени. Шёпоты продолжались, как эхо: «они строят планы», «надо поставить Блэк на место» — всё это доходило до ушей Арабеллы, доходило и складывалось в цепь причин для решения. Она не любила ждать. Её стиль — действовать первым и точнее всех. В ту ночь в Слизеринской общей комнате собралась небольшая «конференция» — Вальбурга и Друэлла перебирались по диванам, обсуждая возможные меры против Малфоя и Лестрейнджей. Ничего прямого, вульгарного; разговор шел о репутации, о том, как лучше ответить на придирки. — Пусть приготовят отповедь сами, — сказала Друэлла, по-деловому скрестив пальцы. — Но я бы не стала ждать, пока они начнут нас подковёрно душить. — Я за то, чтобы ударить красиво, — добавила Вальбурга, — чтобы всем было видно, кто кого поставил на место. Арабелла слушала, молчала, и в её серебристых глазах зарождался план — без криков, без злобы, с холодной точностью. Она не хотела причинять вреда, но и не позволяла бы унижать сестру. Утром всё было так, будто ничего не предвещало. Большой зал наполнился запахами завтрака, совы тихо расправляли крылья, а Лестрейнджи и Малфой, напыщенные, обсуждали наперед мотивы дальнейших действий. Арабелла знала: Малфой любил демонстрировать превосходство — над манерами, над палочками, над людьми. Лестрейнджи — театральность в каждом жесте. Она решила ударить там, где их гордость была особенно уязвима: на виду у всех, в самом центре сцены. План был прост: не яд, не боль — только позор и потерянное лицо. Никаких рецептов, никаких реальных вредных ингредиентов — только магический трюк, который позабавит зрителей и унизит тех, кто искал выгоду в собственном высокомерии. Под покровом раннего часа Арабелла и её союзницы — Вальбурга и Друэлла — пробрались в подсобную кухню. Кулинарные руны и заклинания, ухищрения домового эльфа и пара простых, но надёжных чар — всё это было под контролем. Арабелла аккуратно коснулась полок, прошептала слово, знакомое ей ещё с Дурмстранга — не заклинание боли, а заклинание театра: оно меняло внешний вид и звук, не причинив никому вреда, но создав эффект, который нельзя было проигнорировать. На ужине Малфой первым поднял бокал и торжественно произнёс тост — он приготовил длинную, напыщенную речь с намёками и тонкими уколами в адрес Блэков. Именно к такой речи Арабелла и готовилась: несколько минут спустя, когда он взял вторую ложку похлёбки, вокруг него неожиданно началось маленькое представление. Пища, о которую все спешили, вдруг зазвенела — не как звон посуды, а как целый хор крошечных, высоких колокольчиков. Лицо Малфоя покраснело; Вальбурга не смогла удержать усмешки; Друэлла, напротив, только чуть прищурилась от удовольствия наблюдать. Но это было только начало. Заклинание, вложенное в блюдо, не причинило зла — оно пробудило у его носителя одну старая-юродствующую черту: в самый неподходящий момент человек начинал говорить стихами — возвышенно, пафосно и совершенно не по теме. Первым выступил сам Абраксас: в разгар тоста он вдруг встал и рифмованно заявил о «великом наследии», чем вызвал взрыв хохота по всему залу. Затем очередь дошла до Рабастана Лестрейнджа, и его попытки звучать трагично оборачивались комической пародией. Малфой, которого задела и насмешка, и внезапная «поэтичность» собственного ужина, пытался сдержаться. Но в тот миг, когда он хотел сказать что-то колкое в адрес Арабеллы, слова сами сложились в рифму о «чистой крови и чистоте». Зал разразился смехом — не злым, а весёлым, и даже некоторые из гриффиндорцев хлопали в ладоши от удовольствия. Арабелла сидела спокойно. Она видела — ребята краснеют, их маски трескаются, и в этом было удовлетворение не от мести, а от справедливости. Никто не получил физического вреда. Никто не был унижен навсегда. Но репутация потеряла свой блеск — и это было наказанием куда более действенным, чем кулак. Долохов наблюдал из тени, как и Том. Антонин стоял спокойно, сдержанно улыбаясь: так, как улыбаются те, кто знает цену хорошему спектаклю. Том же не сразу улыбнулся — его взгляд остался холодным, но в нём мелькнул интерес и расчёт. После ужина Хогвартс обсуждал прозу и рифму. Малфой метался, его гордость была поцарапана. Лестрейнджи шептались о том, кто бы мог так ловко подстроить обстановку. Слухи быстро сжигали мосты доверия между ними. Арабелла и её союзницы расходились по тёмным коридорам, не спеша и с лицами, совершенно лишёнными вины. — Ты могла бы сделать хуже, — тихо сказал Долохов, когда они шли по лестнице. — Но ты выбрала достойный ответ. Арабелла мысленно прижала к губам тёплый отблеск удовлетворения. — Я не хочу быть тем, кто терзает других, — прошептала она. — Но если в игру вступают унижения — придётся отвечать. — Так и должно быть, — кивнула Друэлла. — Вальбурга права: удар красивый — половина победы. — И у нас теперь есть повод, — добавила Вальбурга, — чтобы смотреть, кто бежит к ним первым. Том в то же время стоял у одного из окон Большого зала, наблюдая за уходящими фигурами. Он видел всё: дерзость и меру, риск и талант. В его голове выстраивалась новая картина: Арабелла — не только человек силы, но и человек расчёта. Её действия были выразительны, но с рамками. Это делало её ценнее и опаснее одновременно. — Интересно, — пробормотал он себе, — как далеко она готова зайти, прежде чем сама окажется в сети? Ответ не пришёл. Но вечер дал понять всем: игра изменила правила. И теперь каждый делал следующий ход с оглядкой на серебро — на те самые глаза, которые видели насквозь и отвечали первым.