Прием

Особняк Малфоев сиял золотом и светом. В зале собрались семьи Розье, Лестрейнджей, Долоховых, Крэббов, Эйвери. Музыка, шёпот, бокалы с вином — всё говорило о роскоши и силе. Когда двери распахнулись, вошёл Том. Но не один. Его рука крепко держала ладонь Арабеллы, и этот жест был красноречивее любых слов. — Мисс Блэк… — раздались полушёпоты. — Нет. Будущая госпожа Риддл, — отчеканил Том, и зал будто подчинился его словам. Он не отпускал её руку ни на минуту. Если кто-то задерживал взгляд на ней слишком долго — Том едва заметно сжимал её пальцы, и этого хватало, чтобы собеседник тут же переводил внимание на него. — Я хочу, чтобы они все знали, Арабелла, — прошептал он ей, склоняясь к самому уху. — Ты моя. И никакая родословная, никакой чужой интерес не изменят этого. В его тоне было что-то властное, но не грубое — скорее смесь страсти и жёсткого инстинкта владеть. Когда Друэлла и Вальбурга подошли к ней с комплиментами, Арабелла немного смутилась от внимания. Том мгновенно заметил это и отвёл её в сторону, ближе к зимнему саду. — Ты устала. Слишком много взглядов для первой ночи в «свету». Он коснулся её плеча, поправил спавшую прядь волос. — Ты не обязана улыбаться всем подряд. Достаточно того, что улыбаешься мне. Её сердце дрогнуло. В его словах было не только собственничество, но и та редкая, почти интимная забота, которую Том показывал лишь наедине. Позже к ней подошёл Антонин Долохов. Он почтительно склонил голову, но в его голосе звучало мягкое предупреждение: — Ты сияешь рядом с ним, Арабелла. Но помни: сияние может ослепить. Том тут же оказался рядом, словно почувствовал угрозу. Его рука легла на талию Арабеллы, и он с лёгкой улыбкой произнёс: — Не беспокойся, Долохов. Я всегда буду рядом, чтобы она не обожглась. Антонин слегка нахмурился, но промолчал. Когда они уезжали, Том укрыл её плащом, словно опасаясь, что холодный воздух коснётся её слишком резко. В карете он взял её ладонь и прижал к губам. — Теперь они знают, что ты моя. Но главное — ты сама это знаешь. Я не дам тебе ни в чём нуждаться, ни в чём сомневаться. У тебя есть я. Арабелла посмотрела на него — и ощутила, как в груди переплетаются два чувства: гордость и страх. Он дарит мне силу и заботу. Но всё это — в цепях его собственничества. С тех пор как они вернулись с приёма у Малфоев, в доме стало чаще царить напряжённое молчание. Том всё так же заботился о ней: укрывал пледом в библиотеке, приносил чай, интересовался её зельями. Но иногда — ночью или поздно вечером — он исчезал. Арабелла слышала шаги и голоса за закрытыми дверями западного крыла. Шёпот, низкий смех, звучание латинских заклинаний. Однажды она прошла мимо и уловила знакомые голоса: Лестрейнджи, Долохов, Эйвери, Абраксас. Даже Кэрроу. Все они были там, с Томом. Наутро он вернулся к ней, словно ничего не произошло. — Ты плохо спала? — спросил он, касаясь её волос. — Я слышала… у тебя гости. Его взгляд стал острым на мгновение, но тут же смягчился. — Деловые вопросы. Тебе не стоит волноваться. Я никогда не позволю, чтобы это коснулось тебя. Он поцеловал её в висок, и сердце Арабеллы дрогнуло. Но внутри росло беспокойство: почему он так тщательно отделяет её от своей другой жизни? Через несколько дней в библиотеке она столкнулась с Рабастаном Лестрейнджем. Тот склонился, почтительно кивнув: — Госпожа Риддл. Это прозвище заставило её вздрогнуть. Она ещё не стала его женой — но они уже называли её так, как будто решение давно принято. Когда Рабастан ушёл, Арабелла почувствовала, как холодок прошёл по спине. В тот же вечер она набралась смелости и спросила прямо: — Что ты скрываешь от меня, Том? Он остановился, долго смотрел на неё. Потом подошёл ближе, обнял и прошептал: — Я защищаю тебя от вещей, которые не должны тревожить твоё сердце. Ты — мой свет, Арабелла. Мне нужно, чтобы ты оставалась чистой от того, во что я погружаюсь. Она прижалась к нему, чувствуя тепло его объятий. Но слова не приносили облегчения. Ночью, лёжа рядом с ним, Арабелла долго не могла уснуть. Если он строит что-то за её спиной, то как долго она сможет оставаться в стороне? И страшнее всего было то, что она знала: когда придёт момент — Том заставит её сделать выбор. Тогда давай сделаем драматическую главу 🌑 Арабелла случайно подслушивает одно из первых тайных собраний Тома, где он уже говорит как лидер, а не просто студент-выпускник. Вечером Том сказал, что задержится в библиотеке. Но когда стрелка часов перевалила за полночь, Арабелла поняла: он снова в западном крыле. Любопытство и тревога пересилили. Она босиком спустилась по лестнице, тихо, стараясь не издать ни звука. От массивных дверей исходил тусклый свет. Она приоткрыла створку ровно настолько, чтобы заглянуть внутрь. В зале, освещённом зелёным пламенем факелов, сидели Абраксас Малфой, Рабастан и Рудольфус Лестрейнджи, Долохов, Эйвери и Кэрроу. Лица сосредоточены, напряжённые. В центре стоял Том. Его глаза горели холодным блеском, голос звучал властно: — Мир слаб. Министерство гниёт. Чистые крови разобщены. Но под моей рукой они станут единым кулаком. Мы возьмём то, что по праву принадлежит нам. Никто не спорил. Никто даже не пытался. Арабелла видела Тома каждый день — заботливым, нежным, иногда собственническим. Но сейчас перед ней был другой человек. Лидер. Повелитель. Его жесты были точны, голос не допускал возражений. Даже Долохов, всегда независимый, кивал, соглашаясь с каждым словом. — Те, кто будут с нами, обретут силу и бессмертие. Те, кто воспротивятся — исчезнут. Сердце Арабеллы замерло. Вдруг дверь скрипнула. Она отшатнулась, но Том мгновенно повернул голову в её сторону. Его взгляд встретился с её глазами. На мгновение в его лице мелькнуло что-то похожее на испуг — и тут же исчезло. — Собрание окончено, — резко сказал он. — Мы продолжим завтра. Голоса стихли, и через пару минут из зала вышли все его сторонники. Когда дверь закрылась, Том подошёл к ней. Его шаги звучали глухо, лицо — непроницаемо. — Ты подслушивала, — тихо произнёс он. Арабелла не отступила, хотя колени дрожали. — Я увидела то, чего ты от меня скрываешь. Том… это не просто «деловые вопросы». Это опасно. Он резко приблизился, схватил её за плечи — не грубо, но властно. — Это мой путь. Но тебя он не коснётся. Никогда. Ты будешь рядом — выше всех этих интриг, выше их страха. Я не позволю тебе запачкаться этим миром. Его голос был горячим, почти умоляющим. Но в его глазах она увидела то, что не могла забыть: огонь, в котором не осталось места сомнениям. Арабелла опустила взгляд, ощущая, как он прижимает её к себе. Его объятия были крепкими, почти отчаянными. Он любит меня. Но могу ли я любить его, зная, кем он становится? Солнце едва поднялось, но в доме уже чувствовалось напряжение. Арабелла сидела в библиотеке, сжимая письмо от сестры Цендреллы, которая писала о жизни с Септимусом Уизли. Там были слова о свободе, смехе, детях — о том, чего Арабелла вдруг остро ощутила в своей жизни всё меньше. Когда Том вошёл, она даже не подняла взгляда. — Ты снова собирал их ночью, — резко сказала она. — Я делал то, что должен, — спокойно ответил он, подходя ближе. — Ты всегда так говоришь. А я? Я просто должна сидеть здесь и делать вид, что ничего не вижу? Она поднялась, глаза сверкали. — Ты строишь из себя властителя, а от меня требуешь слепой верности! Я не твоя кукла, Том! Его сторонники — Лестрейнджи, Долохов, Эйвери — как раз входили в зал, приглашённые на утреннее обсуждение. Они застыли, услышав её слова. Тишина стала звенящей. Никто и никогда не говорил с Томом Риддлом подобным тоном. Том не повысил голоса. Он подошёл ближе, положил руки ей на плечи, глядя прямо в глаза. — Ты права, Арабелла. Ты не кукла. Ты — моя равная. И если я скрываю что-то от тебя, то только потому, что хочу уберечь. Он говорил мягко, почти умоляюще. И это потрясло присутствующих сильнее, чем её дерзость. Рудольфус Лестрейндж чуть приподнял бровь, обменявшись взглядом с братом. Долохов прищурился — его глаза говорили ясно: она знает правду. Они все поняли больше, чем Том хотел показать. Арабелла видела его лицо без маски, и он позволял ей говорить то, за что любого другого ждал бы Круциатус. Когда сторонники разошлись, Том снова попытался сгладить углы. Он взял её руки и прошептал: — Я не позволю нам разрушиться. Даже если ты будешь кричать, даже если будешь злиться — я всё равно не отпущу тебя. Арабелла смотрела на него — и впервые осознала: любовь дала ей власть над человеком, которого боялся весь мир. После собрания Лестрейнджи и Долохов задержались в коридоре. Дом Гонтов, мрачный и холодный, стал свидетелем многих разговоров, но этот был особенно опасен. — Ты видел это? — тихо бросил Рабастан, нервно перебирая рукоять палочки. — Она говорила с ним, как… как с равным! — И он позволил, — отозвался Долохов, его голос был низким, задумчивым. — Не просто позволил. Он смягчил тон. Улыбнулся даже. Рудольфус усмехнулся, но в глазах мелькнула тревога. — Мы знаем, что Том Риддл никогда не отпускает то, что считает своим. Арабелла Блэк… Она стала больше, чем союзник. Она стала его привязанностью. Долохов кивнул. — Его слабостью. — Но именно потому — она самая крепкая его цепь, — добавил Рабастан. — Он скорее разорвёт мир пополам, чем откажется от неё. Братья переглянулись. В этих словах не было насмешки — только понимание. Долохов поднял взгляд к потемневшему потолку и медленно произнёс: — Если кто-то решит коснуться её… это будет хуже приговора. Он уничтожит и врагов, и друзей, и самого себя. Рудольфус скривился в улыбке: — Значит, мы должны помнить: если хотим оставаться рядом, не прикасаться к его слабости. Никогда. Вдруг из глубины коридора донёсся тихий звук шагов. Все трое мгновенно умолкли. На миг показалось, что это сам Том, но коридор оказался пуст. — Он всё равно знает, что мы говорим, — шепнул Долохов, и в его голосе прозвучало уважение, смешанное со страхом. Они разошлись, каждый с одной мыслью: Том Риддл никогда не отпустит Арабеллу. Никогда. Они сидели у камина в доме Гонтов. Тьма ночи скрывала мир за окнами, но внутри царил другой мрак — слова Тома. — Арабелла, — он говорил уверенно, почти нежно, — ты должна понять. Есть путь, чтобы быть вместе всегда. Не стареть, не бояться смерти. Крестраж. Если мы создадим его — никто и никогда не сможет разлучить нас. Она замерла, словно ледяная волна пронзила всё её тело. — Ты… уже сделал это? Том посмотрел на неё так, будто в его глазах вспыхнули два угля. Он не стал отрицать. — Том… — голос её дрогнул. — Ты разорвал себя. Ты уничтожил то, что делало тебя целым. Я не могу… я не хочу любить лишь половину души. Он попытался коснуться её руки, но она резко отдёрнула её. — Ты — целый для меня или не нужен вовсе. Либо я, либо твои крестражи, власть, твои амбиции. На миг он замер. Колебался. В его взгляде мелькнула боль — редкая, почти человеческая. — Есть другой путь, — сказала она твёрдо. — Я найду его. Я докажу тебе, что бессмертие возможно без крови и разрыва души. Но если ты выберешь тьму — я не останусь. Она наклонилась и тихо прошептала: — Я люблю тебя, Том. Но я не стану свидетелем твоего уничтожения. На рассвете Том проснулся в пустой комнате. Простыня рядом была холодна. На подушке лежал лист пергамента. «Я люблю тебя, Том. Но я должна уйти. Пока ты идёшь этим путём — я не смогу быть рядом.» Он сжал письмо в кулаке так, что пергамент треснул. В тот же день он перенёсся в дом Риддлов. Холод, скрип половиц, крики ужаса — и тишина. Родители и дед упали замертво один за другим. Никто не мог остановить его. На пальце блеснуло кольцо Гонтов. Оно стало вместилищем нового куска души. Новый крестраж. Но в душе Тома не было радости. Лишь холодная пустота.