Глава 8. Дорога в Лоннхейм.

С утра воздух был особенно холодным. Я открыл глаза и первым делом вспомнил о ключе. Не просто о заказе, а о чём-то глубинном, давящем, словно от выполнения этой работы зависело нечто большее, чем просто исполнение воли старика. Сон не хотел уходить — сны всегда цепляются за мысли, если в них замешано божество. Мне казалось, что за этим ключом скрывается нечто большее, не просто прихоть Ольдрика. Но прежде чем взяться за ковку, мне нужен был металл — и не первый попавшийся, а металл высшего качества. С тем, что остался от прошлой партии, работать было нельзя. Выглянув на улицу, я заметил, как стража уводила моих, ныне верных, скакунов. Об этом тоже было написано в указе. Все лошади, что не были возвращены после приезда обратно в город, изымаются лично стражей. Я сел, натянул сапоги и бросил на плечи куртку. Мысли, холод и тревожность вплетались друг в друга, как тонкие проволоки в спираль. В голове всплыло: указ. Королевский указ. Кузнецам города — по повозке и по две лошади. Бесплатно. Решение пришло быстро: направляюсь в конюшню. Управляющий конюшней встретил меня, как, наверное, встречают нежданного гостя в ненастье. Мужчине на вид было лет шестьдесят, спина прямая, взгляд — острый, как клинок. Того мерзкого старика, чтоб он сдох, не было видно, но и этот не давал особых надежд. Лоб пересекали глубокие морщины, брови сдвинуты, руки в кожаных перчатках. Он стоял узагона, наблюдая за работой младших помощников, и не сразу повернулся ко мне, только когда я подошёл ближе. — Ты кто такой? — спросил он коротко, не оборачиваясь. — Эрхард, — ответил я спокойно. — Кузнец. Пришёл по поводу указа. Мне положена повозка и пара лошадей. Он медленно повернул ко мне голову, прищурился. Его взгляд долго изучал моё лицо, будто ища что-то — ложь, слабость, сомнение. Потом он вдруг усмехнулся, но не весело. — Эрхард, говоришь? Ха. Да я тебя знаю. Ты же тот самый... Который... Точно! Который полгода назад валялся пьяный под воротами! Поножовщина в трактире, долги перед лавочниками, ругань с соседями... — Это было в прошлом, — оборвал я его, сдерживая раздражение. — Теперь я другой человек. — Люди не меняются, — проворчал он. — Особенно такие, как ты. Большинство людей просто напросто не хотят свободы, потому что за свободой грядёт и ответственность, а большинство людей напуганы ответственностью. Истинное изменение означает отпустить чувство вины и принять личную ответственность за свой собственный путь в мире. А я, поверь мне, слишком много слышал пустых обещаний за всю жизнь. Я замолчал, сжал кулаки. Откуда он знал прошлое этого тела? Видимо, прежний «Эрхард» оставил не самый светлый след. Он мог бы просто уйти. Мог бы плюнуть и попытаться добыть металл иначе. Но я - не он. В этот момент мне стало важно доказать — не ему, даже не городу… а себе, что я способен идти дальше. Что могу вырваться из цепей прошлого, даже если оно не моё. Я сделал шаг вперёд. — Я знаю, что было. Я помню, каким был. Но теперь я действительно стал другим. Я работаю. Я не пью. Я снова поднимаю кузницу, чтобы она задымила, чтобы люди могли приходить и знать: у Эрхарда работа будет сделана. Не ради славы, не ради денег, а ради того, чтобы оставить хоть что-то в этом мире. Что-то настоящее. Что-то, чем я мог бы гордиться. Старик молчал. Похоже, моё выступление не произвело на него впечатления. Он только нахмурился сильнее. Но потом, внезапно, отвернулся и направился к сараю. — Иди за мной, — буркнул он. Я не двинулся сразу — то ли от неожиданности, то ли не веря, что он меня услышал. Но затем пошёл за ним, внутрь конюшенного комплекса. Внутри пахло сеном, потом, лошадиным потом и слегка перегоревшим маслом. Стайки в ряд, повозки при входе, под потолком — петли с упряжью. — Вот твои, — сказал он, указывая на пару лошадей — одна рыжая, вторая гнедая, обе худоватые, но глаза ясные. — Не жди от них прыти. Старые, но выносливые. Повозка тоже не новая — колёса скрипят, одна ось подбита. Но ехать будет. Сломаешь — починишь сам. — Спасибо, — коротко кивнул я. — Не за что. Я бы тебе ничего не дал, будь моя воля. Но указ есть указ. А за лошадей отвечаешь теперь ты. Пропадут — ищи новых сам. И… — он остановился, повернулся ко мне и чуть прищурился. — Если ты действительно изменился — докажи это делом. Не словами, коих был много. Слишком много. Я вновь кивнул и, не говоря ни слова, начал запрягать лошадей. Управляющий ушёл по своим делам, а я остался один, под слабым утренним солнцем, возле старой повозки, рядом с двумя незнакомыми, но терпеливыми животными. Процесс запряжки оказался непростым. Несмотря на то что я уже сталкивался с этим, руки всё равно дрожали — скорее от напряжения, чем от страха. Лошади фыркали, одна пару раз дёрнулась, но в итоге стояли спокойно. Я проверил колёса, натянул ремни, подбил одну ось, как и сказал управляющий. Не идеально, но ехать можно. Осталось загрузить самое необходимое — немного еды, воды, инструменты, немного угля, куски кожи для защиты рук. Повозка была не в лучшем виде, но когда я сел на облучок и щёлкнул поводьями, лошади тронулись. Скрип колёс показался мне почти музыкой. Шанс вырваться, шанс сделать шаг — ещё один — к своему ремеслу, к своей цели, к жизни, в которой я не был бы тенью прошлого, а стал бы кем-то новым. — Поехали, — пробормотал я себе под нос, и повозка заскрипела по каменной мостовой, унося меня к следующему испытанию. Дорога к следующему поселению начиналась полого, но вскоре уходила в череду холмов, где камни под копытами глухо звенели, а колёса повозки раз за разом ныряли в ямы. Воздух был сухим и свежим, небо чистым, и на мгновения я даже позволил себе забыться — просто слушать ритмичное цоканье копыт, скрип дерева, шелест травы. Всё это убаюкивало. До ближайшего поселения — Лоннхейма — было часов шесть пути, если не случится ничего непредвиденного. Я рассчитывал управиться до вечера. Металл нужен был срочно, ключ нельзя было отложить. Всё подгоняло меня — и сроки, и собственные принципы, и божество, что заглянуло в мой сон. Я уже приготовился к долгому молчаливому путешествию, как вдруг услышал позади лёгкий топот — не лошадиный, а быстрые шаги по камню. — Простите! — донёсся голос. — Подождите, пожалуйста! Я обернулся. По обочине дороги бежала девушка — лет двадцати, с короткой тёмной косой, в ремесленной куртке и с перевязанной через плечо сумкой. Она махнула рукой, стараясь привлечь моё внимание. Я осадил лошадей. — Т... Вы случаем не в Лоннхейм? — спросила она, отдышавшись. — Случаем, да, — кивнул я, всматриваясь в неё. — А вы? — Туда же, — сказала она, вытирая лоб. — Я Марен. Резчица по дереву. Иду за лаком и пигментом. Пешком туда — почти весь день. А у вас повозка... Не подбросите? Я задумался на пару секунд. Марен выглядела безвредно — ремесленница, не наёмница и не вор. К тому же одна в дороге — риск. А если вспомнить вчерашние мысли — в одиночку путешествовать небезопасно. Я кивнул и протянул руку, помогая ей забраться на повозку. — Эрхард, — сказал я, когда она уселась. — Кузнец. — Эрхард? — переспросила она, вглядываясь в моё лицо. — Хм. Слыхала о вас. Точнее, с вами что-то стало. Вы, говорят, выпивали до беспамятства и однажды чуть не поджгли чужую лавку. Я скривился. — Много чего говорят, — ответил я спокойно, щёлкнул поводьями. — Людям же надо что-то обсуждать. Такова суть человеческая. Она прищурилась, но замолчала. В течение следующего часа мы ехали молча. Повозка кренилась на ухабах, но двигалась уверенно. Я наблюдал за дорогой, пока краем уха ловил её дыхание, тихие вздохи, перешёптывания с самой собой. Потом она заговорила вновь. — А вы и правда поменялись. Спокойный, почти молчаливый. Словно совсем не вы. — Не всегда полезно быть тем, кого все запомнили, — отозвался я. — Иногда проще начать с нуля, а не восстанавливать свою репутацию. — Сложно поверить, — сказала она, но уже без прежней язвительности. — Люди редко меняются. Особенно мужчины. Особенно кузнецы. — Звучит так, будто ты лично с этим сталкивалась, — заметил я, не отрывая взгляда от дороги. — Может быть, — ответила она уклончиво. — Просто интересуюсь. Вы... Ты... давно снова к кузнечному делу вернулся? — Достаточно, чтобы руки снова чувствовали металл, — сказал я. — А ты? Всегда была резчицей? — С двенадцати. Мой отец был плотником. Но мне больше нравилось резать по дереву тонкие узоры. Не доски строгать, а фигуры вырезать. Сейчас делаю рукояти, украшения, иногда — заказные панели. Боюсь, на жизнь едва хватает. — В этом мы похожи, — усмехнулся я. Пару раз она пыталась выудить из меня больше — откуда я, с кем раньше работал, есть ли у меня семья — но я мягко уходил от ответов. Она быстро поняла, что вытянуть из меня что-то личное будет непросто. Тогда и сама начала меньше говорить, просто сидела, держась за край скамьи, пока повозка тряслась на кочках. Когда солнце начало склоняться к западу, и мы миновали небольшой мост через пересохший ручей, впереди наконец замаячил Лоннхейм. Город не особо крупный, но стены у него были крепкие, а у ворот дежурили вооружённые. Я успел было обрадоваться, но радость быстро сменилась тревогой. На въезде в город дорогу преградила группа людей. Четверо — трое мужчин и одна женщина. Все в кожаных доспехах, с мечами и копьями. Это были не стражники. У них не было гербов или знаков принадлежности к городской страже. Грязные одежды, потёртые ремни, настороженные взгляды. Наёмники? Разбойники? Я осадил лошадей. Марен напряглась сидя рядом. — Что это? — прошептала она. — Мы что, не сможем пройти? Я не ответил сразу. Один из мужчин подошёл ближе. — Доброго вечера, путники, — сказал он, ухмыляясь. — Направляетесь в Лоннхейм? — Да-да. Так и есть, — ответил я. — Жаль, но вход временно ограничен, — сказал он. — Новые порядки. Каждый, кто въезжает — платит пошлину. Иначе... — Стоп. Какая пошлина? — перебил и нахмурился я. — Это торговый путь. Здесь не должны брать плату. — В отличии от людей, времена меняются, — усмехнулся второй. — Сейчас всё стоит денег. Даже воздух. Особенно если ты везёшь товар. Я окинул их взглядом. Руки держались близко к оружию, но глаза — не звериные. Они не были дикарями. Скорее — отбившиеся отрядники, решившие заработать на проезжающих. — Эх... Сколько? — спросил я. — Для повозки с двумя пассажирами... скажем, три золотые , — сказал первый. — Три? — вздохнула Марен. — Это грабёж! — Нет, это... порядок, — с ухмылкой ответил он. Я медленно спустил руку к поясу, где под одеждой висел нож. Марен это заметила и, не говоря ни слова, коснулась моей руки, будто прося не делать глупостей. Я выдохнул. — Одна золотая, — сказал я. — И только потому, что я тороплюсь. — Хм... — мужик задумался, переглянулся с другими. Те кивнули. — Ладно. Сегодня добрый день. Два — и проходите. Я достал деньги, бросил в ладонь. Он поклонился преувеличенно, жестом указал на проезд. Повозка тронулась вновь. Мы ехали в молчании, пока не въехали в город. Я ощущал, как взгляд Марен сверлит мою спину. — Не хотел драться и брать грех на душу, — сказал я тихо. — А мог бы? — спросила она. — Может, и мог, — ответил я. — Но зачем? Металл важнее. Работа важнее. И… жизнь. У нас у обоих ещё вся жизнь впереди. Марен кивнула и больше ничего не сказала. Приняв решение, я повёл повозку вглубь города, стараясь держаться незаметно. Узкие улицы Лоннхейма тянулись между домами с облупленными фасадами, сквозь тонкие щели в окнах тянулись полоски света, и в воздухе висел привычный городской запах — дым, хлеб, навоз. Местные не особо обращали внимание на чужака в пыльной одежде, разве что парочка стариков проводила нас подозрительными взглядами. Лошади устало фыркали, а Марен молчала — видно было, она чувствовала себя неуютно. — Тут недалеко центральная торговая площадь, — тихо сказала она, когда мы свернули за очередной угол. — Раньше всё было проще. Заходишь, платишь — и уносишь металл. А сейчас... Она замолчала. На площади действительно стояли прилавки, но вместо гомона и суеты торгового дня слышались приказы, крики и лязг оружия. Несколько солдат — не городская стража, а скорее охранники, нанятые купцами — дежурили у каждой лавки, внимательно следя за движением. Я спрыгнул с повозки и пошёл к ближайшему продавцу, оставив Марен следить за лошадьми. — Мне нужен металл, — сказал я, указав на связку стальных прутьев. — Слитки, листы, хоть что-то. — Горожанин? — лениво спросил торговец, не поднимая глаз. — Нет. Я из Лиариса. Но дело срочное, я кузнец. Рабочие заказы, — добавил я, надеясь на понимание. Торговец наконец посмотрел на меня и только хмыкнул. — Приказ от совета: временные ограничения на продажу металлов приезжим. Торговые трудности, якобы. Разрешения только по бумаге от старейшин. — Или от кого-то поважнее? — нахмурился я. Он не ответил. Просто пожал плечами. Я огляделся — у соседних лавок сцена повторялась. Кузнецы, ремесленники, даже плотники спорили, ругались, но везде звучал один и тот же ответ: "Нельзя. Приказ."И всюду стояли охранники, готовые пресечь любую попытку возмущения. Марен подошла ко мне. — Видишь теперь? — тихо сказала она. — Я же говорила. Эти торговцы из гильдии хотят всё под себя подмять. Их цель — не временные проблемы, а контроль. — Думаешь, у них получится? — Если никто не помешает — да. Здесь всё на взятках и связях. Но... Она помолчала, потом продолжила: — У меня есть знакомый. Поставщик из старой семьи. Не любит гильдию. Он может помочь, но… — Но, что? — переспросил я. — Не томи. — Услуга будет платной. Не деньгами, так делом. Может, ещё чем. У него своя цена. Но он честный. Я молчал, раздумывая. С одной стороны — металл нужен срочно. С другой — ещё одна сделка, ещё одна услуга, ещё один долг. Я уже и так балансировал на грани — между своей целью, указом короля, богом, что явился мне во сне, и этим новым, чужим миром, где каждый день будто проверял меня на прочность. — Идём, — только и сказал я. — Сейчас? — удивилась она. — Нет, конечно. Уже поздно. Пусть всё немного уляжется. Усталость — плохой советчик. Мы развернули повозку и поехали обратно по кварталам. Я вел лошадей вглубь переулков, туда, где не было стражи и торговых площадей, где дома стояли тесно, а запахи были насыщеннее, тяжелее. Там, за несколькими покосившимися хибарами, был небольшой пустырь — старый двор, заросший травой и частично огороженный рухнувшими заборами. — Здесь, — сказал я, остановив повозку. — Лучше не найти. Марен кивнула, оглядываясь. — Ты уверен? Здесь... странно тихо. — А мне это и нужно, — ответил я. — Никто не станет лезть, если под рукой нет ничего ценного. Я помог ей спрыгнуть, привязал лошадей и бросил в кормушку остатки овса. Потом постелил внутри повозки старую брезентовую ткань, сложил инструменты в угол. Всё было привычно — как когда-то в походах, только теперь вместо винтовки и снаряжения — молот, клещи и железо. Марен села рядом, обхватив колени. — Ты, знаешь... ты не похож на тех, кто раньше тут ездил. Даже на кузнецов. Ты будто... из другого мира. Я замер, услышав её слова. Несколько секунд просто смотрел в темнеющее небо. Потом хмыкнул. — Может, так и есть, — тихо сказал я. — Что? — Ничего, — качнул головой. — Просто мысли. Она улеглась с краю повозки, а я остался сидеть. Сумерки спустились быстро. Где-то за стенами завывал ветер. В городе слышался звон — кто-то стучал по железу даже в поздний час. Видимо, местным можно. Мне — нельзя. Пока. Я достал эскиз ключа, медленно развернул его. Замысловатый узор, странные насечки, неестественно длинная борозда у основания. В нём явно было что-то большее, чем просто механизм. Я не мог понять — для чего он, но чувствовал, как важна каждая линия, каждый изгиб. Сон с божеством всплыл в памяти. Голос, что звучал не в ушах, а будто внутри черепа. Тяжёлый, как ковка кувалдой. «Сделай ключ. Это начало». Начало чего? Я свернул эскиз, спрятал обратно и лёг. Марен уже спала, дыхание её стало ровным. Я смотрел в темноту, пока глаза не начали слипаться. Мысли путались, становились туманными.