Часть 4. Глава 2: «Музыкантша»

Она не спит, она синтезирует. Её детство — как будто снято в неоне, но с тёмными пятнами, 90-е. Ванкувер. Отец — менеджер в биотехнологиях, который мог бы быть героем sci-fi: строит миры в пробирках, управляет генами, как кодом. Мама — прокурор и художница, снимала для журналов, летала в Оттаву, Торонто. Дома — красивая, но холодная. Она говорила: «Улыбнись, ты красивая». Она улыбалась: в зеркало, но в глаза - никогда. Она не обнимала, она рисовала. Музыкантша для них - декорация. Она была средней: сводные братья и сёстры — они играли, а она — читала. В двенадцать лет собрала первый синтезатор из запчастей — не потому что хотела, а потому что не хотела быть с людьми. Люди били в школе: ломали дух, толкали в стену, звали «странной». Она не дралась, она уходила в музыку. В книги. В «Преступление и наказание» — там герои были сломанными и глубокими. А она — маленькая. Отец говорил: «Ты ничего не стоишь, если не создашь». Мать — «Ты особенная, но не моя». Она уехала в Монреаль в 18 — одна, с 200 долларами. Без звонка. Без объятия. Она не плакала. Потому что плакать — значит показать слабость. А слабость — это смерть. Поэтому она стала машиной: не человеком не злой, просто  — выжившей. Но до этого — травмы, которые не уходят. В детстве — сексуальное насилие, о котором она шептала позже, в постах, как вирус в коде. Друзья в подростковом возрасте — потеряны от наркотиков, как звёзды, что падают в рифт. Аутизм и ADHD — не диагнозы, а шрамы, что делают мир громче, ярче, больнее. Она стеклянная? Да. Потому что за глазами — не космос. Там — пустыня. Та самая, из которой она вышла. Без мамы. Без папы. Без друзей. Только с синтезатором. И с мыслью: «Если я буду лучшей — меня полюбят». Никто не полюбил. Зато вот в чём преимущество: она талантливая, научилась синтезировать музыку и создавать миры. Вот такая была у неё школа. Не McGill, а детство. Самая жёсткая школа на свете. Она выжила. Только не вернулась. Потому что возвращаться — значит признать: была девочкой. А она — не была. Она — стала Музыкантшей. Без детства. Без тепла. Только с неоном. Музыкантша не чувствует звук – она чувствует, что звук – это роскошь, которую она не спела. Голос не срывается, пальцы не кровоточат, сердце не колотится – только пульсирует, как низкий бас на 60 герц, который чувствуешь в груди, но не слышишь.