Глава 2. Под знаком Волка.

... О, Величественный Игнис! Гордое племя, Дети солнца, хозяева огня! Близится затмение... Луна станет светилом, Цепной пес мрака воссядет владыкой. Пой же, Игнис! Ибо дочь твоя возвысит его... Слова древней песни, которую Кахна слышала лишь раз в детстве, сплелись с ветром и тенями, просочившись в её сон. Ей снилось, что она стоит на краю мира, где небо сходится с холодной, безлунной степью. Перед ней, неподвижный и безмолвный, сидел черный волк. Его шерсть поглощала свет, а глаза были двумя жидкими лунами, полными немого вопроса. Ни страха, ни агрессии — лишь тихое, всепоглощающее любопытство водило её рукой. Она протянула ладонь, и зверь коснулся её холодным влажным носом, а затем позволил провести пальцами по грубой шерсти за ухом. Рука Кахны сама собой двинулась дальше, мягко скользнув по его мощной шее к макушке. Шерсть на лбу была неожиданно мягкой и шелковистой. Волк прикрыл глаза, издав тихое, довольное урчание, больше похожее на глухой рокот где-то глубоко внутри. Она спокойно гладила его, и чувство глубочайшего, первобытного покоя наполнило ее. Она двинулась прочь, к одинокому костру, плясавшему в бескрайней тьме. Волк последовал за ней, его шаги были беззвучны. Она села на землю, и он, не колеблясь, лег у её ног, устроив свою тяжелую голову у нее на бедре. В его глубоком взгляде не было и тени страха перед пламенем, лишь отражение танцующих языков. Их взгляды встретились — изумрудный и лунный. И в ту же секунду тихий костер взметнулся ослепительным столпом огня, пронзившим небо. Пламя бушевало бесшумно, яростно и прекрасно, заливая их тела алым и золотым светом. Оно не жгло, а обнимало их, вознося к самим звездам. Кахна проснулась. Не от крика, а от вспышки, что еще стояла у нее под веками. Сердце стучало не в груди, а где-то в висках, ровно и часто, как барабан. В ушах звенела оглушительная тишина, а на губах был вкус пепла и вечности. Эхо пророчества висело в предрассветном воздухе старого амбара: _...дочь твоя возвысит его..._ Она провела рукой по колену, туда, где во сне лежала волчья голова. Одежда была холодной, но кожа под ней все еще пылала жаром несуществующего огня. Утренний туман стелился по полю, Кахна вышла на улицу, чтобы отдышаться. Утреннее солнце уже начало пригревать, создавая в её страхе от сна брешь, впуская в саму её суть спокойствие и удовлетворение от нового дня. Она встала лицом к лучам в позе звезды, греясь и вдыхая пряный воздух. Это был один из немногих моментов безмятежности, что она могла себе позволить, в этом странствии - спокойствие и безделье, даже кратковременные, стали для неё роскошью. Вчера вечером половина постояльцев покинула таверну, направляясь в Патрис — столицу Игниса, — стараясь успеть к началу праздника Урожая. Того самого, что славился своими невероятными ярмарками, где можно было найти буквально всё — от редких заморских специй до сильных оберегов, сотканных монахами из далёких горных монастырей; фейерверками, что рвались на полнеба, окрашивая ночь в алые и золотые цвета правящей династии; и, конечно, ритуалом Плодородия. По легенде, любая пара, невзирая на происхождение и достаток, могла войти в огненный круг на главной площади и закружиться в древнем ритуальном танце, чтобы умолить старых богов даровать им благословение: жить в понимании, воспитать здоровых и достойных детей, и пронести через годы свежесть чувств, оставаясь друг для друга вечными исследователями и соратниками. Праздник должен был начаться только через неделю, но паломники со всех концов страны уже наводнили Патрис, разгуливая между небольшими магазинчиками и наблюдая, как украшают столицу. Кахна помнила, как выбралась в город пару лет назад со служанкой Таной под руку на это Знойное торжество, переодевшись в простые одежды. Она купила ей тогда небольшой золотой кулон с рубином в знак благодарности и пополнила запасы юрсенского перца, который ей так нравилось добавлять в свой кофе. Тана, опьяненная свободой праздника, схватила принцессу за руку и повела к главной площади, где демонстрировали своё мастерство боя молодые королевские гвардейцы, отличившиеся на службе. Их пальцы рождали ослепляющие врага вспышки, а мечи, раскаленные докрасна внутренним огнем воинов, выписывали в воздухе единый, сложный узор, оставляя за собой ярко-оранжевые следы. Это был не набор приемов, а смертельно опасный танец, где мечи, щиты и тела двигались в идеальной, грозной гармонии. Когда последний аккорд этого стального пламени отзвучал, гвардейцы расступились. Каждый натянул между ладоней тонкую, звенящую нить чистого огня. В едином порыве они метнули их вперед, и вспыхнувший барьер взмыл до самого неба, обозначив на камнях площади сверкающий круг. Врата для ритуала были готовы. И в эту огненную арку одна за другой стали входить пары, чтобы начать свой танец плодородия под присмотром древних богов и восхищенными взглядами всего города. Кахна стояла на краю площади, завороженная выступлением гвардейцев. В её глазах горел не просто восторг - зарождалась мечта. Надежда, что однажды она будет не просто наблюдателем, а частью этой слаженной, могущественной силы. И вдруг на её плечо легла тяжелая, уверенная ладонь, украшенная массивными фамильными перстнями, которые она узнала бы с закрытыми глазами. Она вздрогнула и обернулась: над ней возвышался её дядя, Сарнал. Молодой мужчина, тридцати шести лет с уложенными назад золотистыми волосами. Его лицо, обычно такое надменное и суровое на придворных портретах, сейчас было искажено преувеличенной строгостью. Но глубоко в его голубых глазах, словно золотые искры танцевали смешинки. — И что ты здесь делаешь, маленькая баловница? — Его голос прозвучал низко и твердо. —Я... Я просто вышла прогуляться. — Выпалила она, чувствуя, как краснеет. Её взгляд скользнул за спину дражайшего родственника и зацепился там за хрупкую, испуганную девушку в скромном платье цвета пшеницы, которая пыталась скрыться в тени мужчины. — А Вы что здесь делаете, дорогой дядя? — Она приподняла бровь, чувствуя как в ней снова закипает смелость. — Вам вроде было предписано сопровождать обещанную Вам леди Дестру. Из рода Кадмусов. Сарнал фыркнул, на лице отразилось всё его отвращение к обещанию, которого он лично не давал. Его взгляд метнулся к девушке за его спиной, он повернулся к ней, заглядывая ей в лицо. — Ту обещанную я не просил, — отрезал он твердо, скорее не отвечая племяннице, а убеждая свою спутницу, его рука потянулась к её талии. — А вот милую леди Нарэллу... Я потребую её сегодня. У древних богов. Он обернулся к Кахне, и она увидела в его позе, в его руке, лежащей на талии простолюдинки, всю несгибаемую решимость мужчины, нашедшего своё тайное счастье, своё пристанище и свою любовь. — Веселись, племянница. Твой отец не узнает о вылазке. Хотя... — Он усмехнулся и в этой усмешке была вся их семейная гордость и упрямство. — ... в любом случае, он поймёт. Он повел свою избранницу за руку - не в толпу, а прямо в очерченный гвардейцами огненный круг, где уже начинали собираться пары для ритуала. Нарэлла сначала испуганно озиралась, но его уверенность придала ей сил. И тогда, под всполохами общего огня, началось нечто, от чего замерли даже самые ярые сплетники в толпе. Сарнал, не спуская с Нарэллы глаз, начал обходить её по кругу, словно хищник - добычу. Его движения были не вызовом судьбе, а вызовом самой жизни - медленными, осознанными, полными обожания и обещания. Он смотрел на неё так, будто она была единственной женщиной во всей вселенной, а этот танец - их брачным обрядом. Нарэлла, покраснев под этим взглядом, но не смутившись, протянула ему руку с уверенностью и нежностью, вкладывая в этот жест доверие, согласие и собственную, тихую силу. И начался их танец. Не заученный придворный менуэт, а танец, движения которого им подсказывал их внутренний огонь. Они кружились, то сближаясь, то отдаляясь, их руки сплетались и расходились, словно языки пламени. Сарнал, обычно угрюмый и колкий, в этом танце был живым, пылающим... Настоящим рядом с Нарэллой, расцветшей под его взглядом, отвечающей ему с той же силой. Они диктовали свои правила этому миру, прося у богов лишь одного - дать им силы выдержать тот солнечный ветер гнева короля и двора, закалиться в этом пламени и подчинить его. Кахна с Таной, сжавшей руки у груди, стояли не в силах оторвать глаз. Это было не нарушением протокола, это было воплощением силы, сметающей все правила и законы, разрушающей стены между людьми, возводящей вокруг двоих барьер от остального мира. Эта сила была древнее всех ритуалов и богов, она давала смелость прожить свою жизнь по-настоящему. Она дурманила и отрезвляла одновременно, она приходила неожиданно, выбивая дыхание и землю из-под ног. Спустя год, когда Сарнал наконец добился у совета брака с Нарэллой, Кахна поняла, что стоит встретиться с этой силой, раствориться в ней, плыть по её течению, а не пресмыкаться перед устаревшими традициями. И этот урок она усвоила навсегда и положила его в фундамент своей картины мира. Кахна открыла глаза. Солнце било прямо в лицо, вместо площади перед ней была грязная дорога, вместо грома аплодисментов - лишь утреннее кудахтанье куриц и лай собаки где-то вдали. Она медленно опустила руки, ладонь легла на ножны меча - единственное, что ей удалось пронести от дома до этой точки, где она наконец разглядела в том танце не просто романтику и бунт, а невероятную, ошеломляющую смелость. И сейчас она подумала, что её собственное странствие - это тоже своеобразный танец. Только партнера у неё не было, а музыка была - свист ветра и скрип сапог. Кахна вдохнула резкий утренний воздух полной грудью и отправилась в поле размяться, повторить упражнения и приемы, которым её учили и которые иногда приходилось вспоминать на темных трактах. Таверна спала, у неё было немного времени, чтобы привести мысли после сна в порядок, забывшись в уколах лезвием меча и угрожающей грации. Она нашла укромное место за холмом, где влажная от росы трава по пояс скрывала её от посторонних взглядов. Сначала - разминка, она чувствовала, как каждое сухожилие натягивается, как кровь начинает бежать по жилам быстрее, разгоняя последние следы сна. Потом она выхватила свой меч одним точным, натренированным движением. Она отрабатывала приемы, четкие выпады, отученные блоки, молниеносные удары. Это был смертельный практичный боевой набор с максимальной экономией движений. Каждый взмах меча, каждый шаг искрились от решимости идти дальше, злости на саму себя в моменты слабости и накопившегося за эти месяцы напряжения. Закончив, она воткнула меч в землю и, облокотившись на эфес, перевела дух. Тело горело, но ум прояснился, а в голове выплыла скромная мысль: "Может, я тоже встречу кого-то, с кем можно будет станцевать свой танец? Своего волка?" Сверху, будто отвечая на её вопрос, раздался насмешливый, немного хриплый голос: — Миленькая зубочистка. Или ты тут сорняки собралась выкашивать? Неплохо получается, хочу сказать! Кахна вздрогнула и резко обернулась, рука инстинктивно потянулась к мечу, а сердце бешено заколотилось от неожиданности. С холма, растянувшись в позе короля мира, на неё смотрел тот самый молодой ниррен. Тот, что вчера вечером ввалился в таверну с дороги, запыленный и мрачный, и для которого её заставили ускоренно стелить и таскать горячую воду, скрипя зубами от усталости. А теперь его ярко-аметистовые глаза, такие же редкие среди Нирренов, как снег в Игнисе, смотрели на неё с нескрываемым любопытством и дерзкой усмешкой. Он выглядел отдохнувшим и довольным собой. — Что? — растерянно выдохнула она, чувствуя, как по спине разливается волна растущей ярости. Пальцы сами сжали рукоять меча. Он заметил этот жест. Его усмешка не пропала, но стала чуть менее наглой. Он медленно поднялся, демонстрируя отсутствие враждебных намерений, и сделал шаг вниз по склону. — Признаю, был груб, — произнес он, и в голосе появились легкие, показные нотки учтивости, но в движениях сохранялась дерзость молодого хищника. Он остановился в паре шагов от неё, оценивающе оглядев, протянул ей ладонь для рукопожатия - жеста странного и неестественного для такого "знакомства", но явно сделанного в попытках соблюсти какие-то придуманные им самим правила приличия. — Предлагаю начать заново. — Он улыбнулся ей одной из своих самых чарующих улыбок. — Меня зовут Аркул Аспенет. Я более известен в этих краях как Мастер Теней. А как Ваше имя? — Он наклонил голову чуть набок, как перед диковинкой. В его глазах читался вызов: "Ну, что скажешь на это?" Кахна окинула его взглядом с ног до головы, смерив всю его вымученную галантность холодным презрением. — Ниррен, значит... — Процедила она, каждое слово било словно плетью. — Катился бы ты на родину, очаровывать местных дикарок своим хамством. Она с силой оттолкнула его руку, пронзительно смотря ему в глаза, развернулась и зашагала прочь, к таверне, громко бормоча себе под нос о том, куда именно стоит катиться всем наглым теням с дурными манерами. А за её спиной Аркул Аспенет, Мастер теней, остался стоять посреди поля, и в его обычно холодных глазах всплыл наружу интерес, волновавший его с самого вечера. Она была загадкой, гордой, дикой, не вписывающейся в узор этого захолустья. А ему нравились сложные загадки. Внутри его сознания возник голос, не мужской и не женский, не взрослый и не детский. Древний. Впитавший в себя всю тьму и мудрость веков. — Как она тебя, а? У кошечки маленькие, но остренькие коготки... — пронеслись не его мысли в его голове. — Уйди, — мысленно, но с железной волной усмиряющего импульса приказал Аркул, ни единым мускулом не дрогнув на лице. — Как прикажешь, мальчик... — Но его спутник продолжил после секундной паузы. — Не знаю, как тебе, но мне начинает нравиться местная строптивая фауна... Утро в таверне начиналось также сонливо, как во все остальные дни. Кахна шмыгнула в кухню и взялась за самое нелюбимое её занятие - разделку рыбы. Фамла с раскрасневшимися щеками и заливистым смехом ворвалась в кухню, будто была здесь полноправной хозяйкой, она запнулась при виде Кахны и поправила передник. — Детка, так там... дровишек бы наколоть. — Растеряно проговорила она, наблюдая, как девушка морщится, чуть ли не плюется, но уверенно орудует ножом. — Фамла, там один гость... — Она обессиленно вздохнула. — В общем, мне лучше ему на глаза не попадаться. Фамла замерла со сковородой в руке, понимающе поджимая губы. Её взгляд взметнулся вверх, перебирая в памяти всех постояльцев, которым Кахна могла не хотеть "попадаться на глаза". Спустя пару мгновений её взгляд прояснился, а губы сложились в розовое колечко. — О-о-о, это красавчик ниррен, что вчера заселился? — Она хитро подмигнула, от её взгляда Кахне стало ещё больше не по себе, чем от встречи с предметом разговора сегодня ранним утром. — Что, глаз положил? — Не знаю, что он и на кого положил... — Злобно прошипела Кахна. — Но в следующую нашу встречу я возложу на его дурную башку булаву или дубину Мидиума. Так что лучше ограничить нас обоих друг от друга. — Она с остервенением вонзила нож в хребет крупной жирно переливающейся рыбы, как-будто представляя на её месте наглое усмехающееся лицо ниррена. — Строптивица... А ведь уже о новой встречи думаешь! — Фамла притворно вздохнула, приложив тыльную сторону ладони ко лбу в позе оперной дивы, на которую находит упадок сил. — Небось, комплиментами сыплет, а у самого глаза голодные, волчьи? — Комплименты... Он назвал мой меч зубочисткой, а тренировку покосом сорняков! — Кахна фыркнула и точным движением отправила потроха в кастрюлю для еды собакам. — Если у нирренов такие комплименты, мне очень жаль их женщин... Фамла покраснела от сдерживаемого смеха и отвернулась к печи. Её плечи сотрясались в немом смехе, пока Кахна многострадально смотрела ей в спину. Кухарка откашлялась и посмотрела на девушку. Взгляд Фамлы горел знанием, добытым на пыльных дорогах и в душных тавернах, понятным лишь ей одной. — Как девушка... Опытная... Могу сказать, что точно положил! — Она поучительно подняла палец вверх. — Мужчины... Они как дети малые, дергают за косицы, коли по-хорошему не получается. Ладно, птичка, разбирайся со своей рыбкой, я сама наколю. Только давай тут, без мечт о красавчике! Она звонко рассмеялась и шмыгнула в заднюю дверь, об которую тут же разбилась глиняная кружка, оставив на потрескавшейся древесине мокрый след и несколько осколков. — Мечтать! — Взревела Кахна в пустоту, сжимая окровавленный от рыбы нож так, что костяшки побелели. — Да я бы... Я бы его... Она не нашла слов, достаточно подходящих её ярости, и с новой силой вонзила нож в несчастную рыбу, вымещая злость в этом кровавом бардаке.