Глава 4. Игра в холодность.

Резиденция герцога Лериона пахла воском, старым вином и высокомерием. Каждое позолоченное обрамление, каждый гобелен с изображением предка кричали о напускной роскоши горделивой семьи, пытающейся казаться значимее, чем она есть. Кахна, выросшая среди подлинного величия, чувствовала эту фальшь кожей. Аркул, прислонившись к косяку двери, с безразличным видом водил пальцем по резной ручке своего кинжала, будто отмеряя секунды до того, как можно будет вырваться из этой позолоченной клетки. Кахна стояла у огромного окна, вглядываясь в залитый утренним солнцем внутренний двор. Её поза — прямая спина, сложенные за спиной руки — была неестественно собранной, и Аркул поймал себя на мысли, что видел такую осанку лишь у придворных дрессированных павлинов, а не у бродячих наёмниц. Кахна же, стараясь отвлечься от его колющего взгляда, скользила глазами по многочисленным картинам, статуэткам и гобеленам. И тут, прямо над собой, на потолке в круге витиеватой позолоченной лепнины она увидела фреску: фамильный герб со вздыбленным драконом на голубом фоне в обрамлении виноградной лозы. Удар в сердце был тихим и болезненным. "Лерион Паеднис..." Это осознание накрыло её волной холодного, липкого ужаса. Она знала это имя, а его носитель знал её в лицо. Лерион, молодой и немного глуповатый наследник рода Паеднис, часто приезжал к её отцу на аудиенцию в прошлом году. Квоты на экспорт вин казались ему завышенными, а потому он настойчиво пытался убедить короля снизить налоги. Она помнила его хвалебные рассказы о новых сортах винограда или о том, как именно он добился наилучшего качества вин. У Корака от его назойливого присутствия в его повседневной рутине иногда кружилась голова и он просил дочь занять гостя разговором или экскурсией по дворцу, лишь бы немного передохнуть в тишине. Двери на втором этаже поместья распахнулись, в проеме показался молодой человек с дворцовой выправкой - Лерион. Он был среднего роста и настолько же среднего телосложения. Его кудрявые золотистые пряди обрамляли небольшое почти девичье лицо с карими глазами в окружении густых светлых ресниц. Он неспешно спускался по лестнице, его хрупкую фигуру скрывал дорогой, но мешковатый камзол. Тонкие пальцы с увесистыми перстнями ловко застёгивали последние пуговицы на рубашке. Кахна застыла, кровь отхлынула от лица. Внутри стучало только одно слово, безумный ритм паники: «Нет-нет-нет-нет-нет». Пока Лерион был поглощён собой, она молниеносно натянула капюшон на лицо, отшатнувшись вглубь комнаты, подальше от света. Аркул направил свой аметистовый проницательный взгляд сначала на герцога, который придирчиво осматривал себя в зеркале в золотой раме, а затем на Кахну, сжавшуюся в мгновение в углу. Он видел, как она застыла, глядя на молодого герцога, как румянец сменился мертвенной бледностью. «Понравился, что ли, этот позолоченный щенок? – с едкой усмешкой подумал он. – Или это девичья робость? Ведь герцог, не последняя партия...» Эта мысль почему-то вызвала в нем раздражение, острый, неприятный комок где-то под ребрами. В абсолютной тишине раздался его тихий смешок. Он почувствовал на щеке прикосновение несуществующего влажного ветра, принесшего воспоминание. Горькое, глубоко запрятанное, нежеланное — _год назад_ — Аркул остановился в очередной деревне на окраине Аквантики — древнего государства, растянувшегося вдоль берегов Профундского океана, населенного людьми, жившими как в воде, так и на суше. Таверна «Поющий кит» была наполнена рыбаками с перепонками между пальцев и шумом, чужим и неприятным для слуха Аркула. Воздух был влажным и солёным, пропитанным запахом рыбы, водорослей и дешёвого рома. Он сидел в углу, отсекаясь от веселья толпы своим обычным невидимым барьером, и пил крепкий эль, пытаясь заглушить тоску, которая всегда накатывала в таких местах — тоску по сухим, холодным горам Ниррена, по тишине, прерываемой только ветром. И тогда он увидел _её_. Сквозь толпу аквантийцев, с их бледной, чуть блестящей кожей, прошла девушка с кожей цвета оливкового дерева и иссиня-чёрными волосами, заплетёнными в сложные косы — точь-в-точь как у женщин его родного племени. В её движениях была та же дикая грация, в черных глазах — отблеск далёких звёзд, видимых только с вершин их гор. **Нирренка.** Их взгляды встретились. На её лице мелькнуло то же изумление, что и у него. Румянец разлился по её щекам от такой неожиданной встречи и она на секунду отвела взгляд, но после вернула его Аркулу, скромно улыбаясь. Одиночество, длившееся годы, вдруг дало трещину. Её звали Лианна. Она оказалась дочерью исследователей, приехавших сюда много лет назад, изучавших фауну океана. В тот вечер они просидели до закрытия, забыв о времени. Говорили на родном наречии, которого Аркул не слышал целую вечность. Смеялись над общими воспоминаниями о суровых нравах родины. Ей было уже двадцать пять, ровно на пять лет старше Аркула, но обоих это вовсе не смутило. Особенно его — впервые за долгие годы лед вокруг его сердца начал таять. Опьянённый чувством общности, вином и её понимающим взглядом, он нашёл в себе силы говорить о том, что всегда носил в себе как незаживающую рану. Он сидел, глядя на пламя свечи, и его голос, обычно твёрдый и насмешливый, стал тихим и плоским. «Я не помню их лиц. Родителей. Помню только холод каменного пола и вкус снега, который жевал, чтобы заглушить голод. Улица была единственной матерью, которая меня воспитала». Он рассказал, как в двенадцать лет его, тощего и злого, подобрал седой наёмник по имени Горган. Тот научил его всему: как держать меч, как чувствовать удар раньше, чем он придёт, как выживать. «Он говорил, что сила — единственная семья, которая тебя не предаст. И оказался прав. В шестнадцать, когда я уже неплохо владел клинком, он продал меня в долговую яму за свои старые грехи. Сказал, что я его лучшая инвестиция и что выкарабкаюсь, если чего-то стою». Аркул замолчал, сжав кулак. Прошлое жгло изнутри. «Я выкарабкался. С тех пор я работаю один. Любая спина перед тобой — мишень. Любое доверие — слабость. Я ни разу не работал в команде. И не собирался». В её глазах он увидел не жалость, что было бы невыносимо, а уважение и понимание. Она протянула руку и коснулась его сжатых пальцев. Это прикосновение было простым и искренним. Он почувствовал, как каменная глыба внутри него сдвинулась с места. Их Тени соприкоснулись под столом, расположившись под их ногами черным одеялом — древние сущности и их носители явно нравились друг другу. Встречи их длились не день и не два. Растянулись на несколько недель, каждая из этих короткх ночей казалась Аркулу маленькой жизнью, прожитой в параллельной реальности. Он задержался в этом проклятом влажном городке, хотя контракт был давно выполнен, и это было первой глупостью, которую он себе позволил за последние годы. Они не просто проводили ночь. Они разговаривали. Долго и без утайки. Сидя на ветхом причале, они смотрели, как волны Профундского океана бьются о камни, и он рассказывал ей то, что не хотел доверять даже собственной тени. А она молча слушала, и её молчание было для него целительнее любых слов. Он начал ловить себя на мысли, что её смех — единственный звук, который не режет слух. Что в её лице он ищет не страсть, а понимание. Впервые за долгие годы лед вокруг его сердца не просто треснул — он начал таять, сковывая его страхом и странной, забытой надеждой. Это был не мимолётный роман. Это было что-то большее, и это его не пугало, а наполняло надеждой при расставании и облегчением — при встрече. И потому утро, когда всё рухнуло, стало для него не ударом исподтишка, а казнью, на которую он сам же и подписался, позволив себе подойти так близко к огню. Они лежали в её комнате, и первый луч солнца упал на её лицо. Лианна водила рукой по его шрамам, как бы любуясь ими. Он смотрел на неё и чувствовал не знакомое желание обладать, а непривычное, щемящее чувство покоя. Принадлежности. — Аркул... — её голос прозвучал неестественно тихо. Она не смотрела на него. — Мне нужно тебе кое-что сказать. Я выхожу замуж. Сначала слова не сложились в смысл. Прозвучал лишь знакомый, предательский смех Горгана где-то в глубине памяти. — И за кого же? — спросил он, и его собственный голос прозвучал отчуждённо и плоско, будто доносился из другой комнаты. Она назвала имя. Один из приближённых местного старосты. «Это выгодная партия. Стабильность. Будущее». Она говорила быстро, оправдываясь перед ним или перед собой — он не знал. И тут же, поверх голоса Лианны, в сознании всплыло бледное, испуганное лицо Кахны, увидевшее герцога. Та же реакция – смятение, смущение. Те же выгодные партии, та же стабильность, ради которой отбрасывают в сторону таких, как он. И тогда она подняла взгляд, выжидающий и колючий. Она будто ждала чего-то, возможно — что он будет просить... Просить подумать ещё раз или вовсе отменить свадьбу. Или хотя бы спросит, прервутся ли их встречи. Но внутри него что-то оборвалось. Не с грохотом, а с тихим, окончательным щелчком. Он медленно поднялся и начал одеваться. Каждое движение — надевание рубахи, затягивание ремня — было механическим, лишённым смысла. Боль была острой и ясной, как линия клинка. Но хуже боли было другое чувство — горькое торжество. Он оказался прав. Все его правила снова оказались верны. — Наверное, мне не стоит больше появляться здесь, — бросил он, уже поворачиваясь к двери. В этой фразе не было ни злости, ни упрёка. Только констатация. Приговор, вынесенный самому себе за глупую попытку поверить в чудо. В голове роились мысли, пока он собирался. "И когда только успела?", "Неужели мои отлучки на пару-тройку дней дали ей чертову возможность и время?" — Аркул, подожди! — она вскочила, накинув платок. Он уже спускался по узкой лестнице. Она выбежала за ним, схватив его за рукав. В её глазах стояли слёзы — злости, стыда, отчаяния. — Ты что, вообще ничего не чувствуешь? Ты бездушен, Аркул! Как тебя только земля носит! Он остановился, медленно повернулся. Его аметистовые глаза были пустыми и холодными. — Земля носит тех, кто не обманывает себя сказками, — тихо произнёс он. — Прощай, Лианна. Он развернулся и ушёл, не оглядываясь. А где-то глубоко в груди, под грудой новых обломков, копошилось крошечное, ядовитое недовольство. Не на неё. На себя. За то, что снова, пусть на мгновение, оказался тем самым голодным мальчишкой, который поверил в доброту. Воспоминание лежало пеленой на его глазах, вцепившихся в Кахну. Она косилась на него с настороженностью, пока герцог с каменным лицом наблюдал, как служанка поправляет его камзол. Взгляд Лериона перетек со служанки на наемника и его спутницу. — Ваш сопровождающий? — раздался надменный голос Лериона совсем близко. Кахна вздрогнула и еще глубже натянула капюшон. Аркул медленно перевел взгляд с Кахны на герцога. Внутри все сжалось в ледяной ком. Еще один благородный лжец в позолоченных одеждах. Еще одна игра, где ставки — чужие жизни. — Моя находка, — парировал Аркул, и его голос прозвучал так же холодно и бесстрастно, как в тот день, когда он уходил от Лианны. Он сделал шаг, небрежно заслонив собой Кахну от прямого взгляда герцога. — И моя ответственность. Чем быстрее мы двинемся в путь, ваша светлость, тем целее будем. Информация у меня. Готовность — у нее. Ваша задача — наслаждаться поездкой. Он поймал взгляд Кахны — в нем читались и страх, и недоумение, и капля надежды. Та самая надежда, что когда-то стоила ему такого дорого. «Смотрит на меня, а думает, не обернулся ли ее герцог», – с горькой насмешкой подумал Аркул. И он мысленно дал себе слово: эта надежда не должна повторить его ошибку. Ни ее – с этим глупым павлином, ни его – с ней. — Вы прибыли на стыке дня и ночи, — холодно констатировал Лерион, скрестив руки на груди. — Предлагаете швырнуться в пасть Ущелья при свете звезд? Безрассудство. Аркул с раздражением, которое он даже не пытался скрыть, окинул герцога взглядом. — Каждая отсрочка на полшага приближает к нам тех, кому ваше опоздание покажется прекрасной новостью. Вы ведь торопитесь, ваша светлость? Или дипломатический скандал — часть вашего плана? Лерион не моргнул глазом. Надменное выражение его лица не изменилось; провокация отскочила от него, как горох от стены. — Ваша оплошность в расчетах времени — ваша же проблема. Я прикажу приготовить вам гостевой флигель во дворе. С удобствами и ужином. Выдвигаемся на рассвете, и это не обсуждается. Он развернулся, чтобы уйти, его камзол раздулся от резкого движения. Диалог был окончен. Приговор вынесен. Аркул почувствовал, как по скулам поползла знакомая волна гнева. Он ненавидел, когда его вставляли в расписание, как какую-то придворную мебель. «Ну что ж, ваша светлость, — мысленно процедил он, глядя в спину удаляющемуся герцогу. — Посмотрим, как вам понравятся "удобства" в Ущелье. Обещаю, будет очень... познавательно». — Хозяин бы... любезно предложил Вам комнату в доме, но сейчас.... во многих комнатах ремонт, дорогой гость. — Запыхавшийся старый дворецкий не поспевал за широким шагом Аркула. — Не беспокойтесь, это же всего на несколько часов. — Мягко произнесла Кахна, демонстрируя лояльность к слуге во взгляде. Она положила руку обомлевшему от теплоты дворецкому на плечо. — Герцог поступил очень любезно, предложив ночлег. Но язвительный смешок Аркула заставил её повернуться к нему. Она чувствовала его недовольство кожей, когда он заходил во флигель, когда захлопывал за ней дверь. Дверь щёлкнула, и в маленькой, пропахшей лавандой и пылью прихожей воцарилась тишина, густая и натянутая, как струна. Аркул отбросил свой вещевой мешок в угол с таким видом, будто швырял тушу поверженного врага. — «Очень любезно», — передразнил он её, не глядя, снимая с плеча портупею с клинками. Его движения были резкими, отточенными. — Ты так и собираешься ему улыбаться? Благодарить за то, что он посадил нас в эту позолоченную западню? Напомни, за чью безопасность я здесь отвечаю? За его или за твою? Он, наконец, поднял на неё взгляд, и в его аметистовых глазах плясали колкие искры. — Или твоя «любезность» простирается так далеко, что ты готова провести ночь в главном доме, если он «любезно» позовёт? В повисшей тишине раздался хлопок и щека Аркула загорелась, будто объятая пламенем. Она наконец сняла капюшон и в её глазах он разглядел не обиду, не ярость, а колющую холодность. Кахна смотрела на него, но теперь казалось не сверху вниз, а совсем наоборот, впервые за весь путь ему стало неуютно именно в её присутствии, его тень сжалась под этим взглядом, замолчав. Он провел пальцами по покрасневшей щеке и улыбка сползла с его лица, глаза наполнились изумлением. — Кажется, самодовольный ниррен воспринял всё через свою похотливую призму. Неужели, я должна напоминать ему, кто я и зачем? — Кахна отошла от него и принялась раскладывать свои вещи с особой методичностью, её голос был полон стали и презрения. — Жду извинений... И искренне! Иначе... — Она снова повернулась к нему, обомлевшему и абсолютно потерявшемуся. — Иначе я доложу герцогу, что контракт ты выполнишь и без моей помощи. Аркул стоял, словно окаменев. Гнев испарился, оставив после себя лишь горький осадок стыда и пустоту. Её слова, как лезвие, рассекли его защиту и добрались до того самого мальчишки, который верил, что недостоин ничего, кроме предательства. Он медленно выдохнул. Улыбка, насмешка, маска циника — ничто не работало. Осталась только неприкрытая правда. — Ты права, — его голос прозвучал непривычно тихо, без привычной хрипотцы. Он не оправдывался и не искал колких слов. — Я... воспринял всё через свою призму. Прости. Это было не то извинение, которого он ждал от Лианны. Это было признание. Ей. И самому себе. Кахна, не меняя ледяного выражения, кивнула, ровно один раз. Этого было достаточно. Битва была окончена. Повернувшись к узкому окну, за которым садилось солнце, окрашивая позолоченный двор в багровые тона, она подумала, что самая сложная часть Ущелья Сломанных Копий осталась позади, здесь, в этой пыльной комнате. И она его прошла.