Глава 5. Родительское сердце.

Воздух кабинета был наполнен запахом пепла и тревоги. Громадная фигура короля склонилась над картами, испещренными пометками, пальцы сжимали бумагу по краям. Напряженный взгляд Корака снова и снова проходился по его владениям, изображенным на карте, будто пытаясь отыскать на них силуэт его дочери. Из руки Сарнала, сидящего напротив стола в дорогом кресле, появился огонь, маленький как пламя свечи, перетек на указательный палец и коснулся крепкой сигары в его зубах. Сарнал выпустил в воздух аккуратное кольцо дыма, прежде чем заговорить. — Итак, ты позвал меня снова учить чему-то? — Его взгляд стал наглым и насмешливым. — Предупреждаю, воспитывать меня поздно, я уже женат, как никак. — Сарнал, я не сплю по ночам... — В голосе короля слышалась несвойственная ему тревога. — Рассказать тебе сказку, чтоб сон пришел? — Сарнал вздохнул, снова затягиваясь сигарой. — Брат, я не совсем понимаю, к чему весь этот трагизм... Их взгляды встретились, взгляд старшего брата, наполненный отчаянием и болью, и младшего — беззаботностью и игрой. В груди Корака взметнулась ярость к этому человеку, сидящему сейчас перед ним, смеющегося ему в лицо, но у него не было над ним власти. Сарнал не понимал, или не хотел понимать, к чему его старший брат ведет разговор. — Ты когда-нибудь слышал что-то о моей дочери? — Корак, будучи мрачнее тучи, бросил эту фразу как вызов, по старой детской привычке — задавать вопросы с очевидными ответами. — Только то, что она невыносимая озорница! — Сарнал улыбнулся собственному остроумию, но затем его взгляд смягчился. — Я понимаю, ты переживаешь насчет неё. Странствие, опасность, неожиданные знакомства, голод. Но, поверь, она уже взрослая девочка, и способна на многое... Даже на то, чего мы не знаем. Воздух сгустился от невысказанных упрёков. Корак, сгорбившись над картой с пометками о возможных маршрутах Кахны, провёл рукой по лицу. Его голос прозвучал устало и раздражённо, обращаясь больше к самому себе, чем к брату: — Ты не поймёшь, Сарнал. Тебе не известно, каково это — бороться из последних сил за то, что любишь больше жизни. Бояться каждый день, что твой единственный свет может погаснуть, а ты ничего не сможешь поделать... Он не видел, как застыло лицо Сарнала. Как все привычные насмешливые морщинки вокруг его глаз разгладились, сменяясь ледяной маской. Как его пальцы сжали ручку кресла, побелев костяшками. — Не известно? — голос Сарнала прозвучал тихо, но в нём зашипела такая озлобленность, что Корак поднял на него взгляд. — Конечно, куда уж мне, запасному наследнику, знать о всех этих... тяжестях короны. Он поднялся с кресла, и его фигура, обычно такая расслабленная, вдруг наполнилась сжатой, опасной энергией. — Только вот это я и делал всю свою жизнь, братец! — его голос сорвался на крик, который, казалось, годами копился в нём. — Я боролся! Не за трон, нет! За право быть хоть кем-то, кроме тени старшего брата! За свободу хоть что-то выбирать самому! За свою женщину, которую мне пришлось отвоёвывать у всего света, у совета, у традиций, которые ты так свято чтишь! Он сделал шаг к столу, наклонился над Кораком, и его глаза пылали обидой и болью. — А тебе? Тебе достаточно было лишь прийти и утвердить своим присутствием своё всемогущее право первородства! Всё падало к твоим ногам! И корона, и женщина, и уважение! Старший сын Ирека! Король-Солнце! — он выплюнул эти титулы с ядовитой насмешкой. — Напыщенный идиот, который даже не видит, что у него под носом творится! Корак сидел, ошеломлённый, словно получил пощёчину. Он видел перед собой не насмешника, а израненного, озлобленного годами борьбы человека, которого он — слепой и поглощённый собой — никогда по-настоящему не видел. В комнате повисла оглушительная тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Сарнала. Он только что обнажил перед братом свою самую старую, самую кровоточащую рану. И теперь в его взгляде, помимо гнева, читался немой ужас от собственной откровенности. Корак медленно поднялся из-за стола. Казалось, тень от него стала больше и гуще, поглощая свет в кабинете. Его лицо, обычно столь сдержанное, исказила холодная, тихая ярость. — Ты думаешь, это было легко? — его голос был низким, опасным шёпотом, будто шипение раскалённого клейма на коже. — Ты думаешь, эта корона — подарок? Это кандалы, братец! Каждое моё решение взвешивают на весах истории! Каждый мой шаг — под лупой! А ты носишься со своей «свободой», как с писаной торбой, не понимая, что настоящая свобода — это ответственность! — Ответственность?! — Сарнал фыркнул, но в его глазах уже не было насмешки, только голая, обжигающая горечь. — Твоя ответственность — это смотреть на дочь сквозь решётку собственных страхов! Ты не защищаешь её, ты душишь её, как чуть не задушил всё, что было живого во мне! — Не смей говорить о моей дочери! — рёв Корака сорвался с цепи, оглушительный и дикий. В нём прорвалось всё: ночной ужас за Кахну, неподъёмная усталость, и теперь — эта старая, ядовитая обида, которую он годами подавлял. — Ты всегда завидовал! Завидовал тому, что отец смотрел на меня! Завидовал тому, что корона моя! И теперь ты радуешься, что моя девочка в опасности, чтобы я наконец почувствовал то, что ты чувствовал всегда — неполноценность! Это было ниже пояса. Грязно, жестоко и — что хуже всего — это было ложным обвинением. Кахна, его непоседливая племянница, стала ему названной дочерью в то время, как у него самого не получилось произвести на свет наследника. Перед его глазами встало её лицо, смеющееся его шуткам, с одобрительным взглядом и теплотой молодой родственницы в румянце щек. Он был предан своей семье, предан брату, его дочери - единственному человеку после его жены, кто смог понять его. В глубине его сердца взвыл огонь, всепоглощающий, затмевающий взор. Сарнал не сказал ни слова в ответ. Его лицо стало абсолютно бесстрастным и пустым. И от этой пустоты он выглядел ещё страшнее. Он просто ринулся на брата. Стол опрокинулся с оглушительным грохотом, карты и бумаги взметнулись в воздух, как испуганные птицы. Они сцепились в клубок из боли и обиды, вывалившись из кабинета на пол коридора. Сарнал двинул Корака локтем в челюсть, вырывая из его груди ошеломленный выдох. Тут же подоспела стража, но Корак, с трудом удерживая брата в захвате, пробасил, захлёбываясь собственной яростью: — Только посмейте приблизиться! Это не ваше дело! — А шпионить за твоей дочерью — чье дело?! — выкрикнул Сарнал, его голос сорвался на визг. Он выкрутился, его лицо было искажено гримасой боли и гнева. — Ты считаешь, что она только тебе дорога?! Безмозглый кретин! Ты сам подведешь её в костер! И он, используя момент, четким, отточенным ударом впечатал кулак Кораку в скулу. Раздался глухой, костяной щелчок. Стража замерла в шоке, не в силах пошевелиться. Они видели, как их Король, Солнце Игниса, получил удар от собственного брата. И видели, как по лицу принца Сарнала, этого вечного шута, текли слёзы отчаяния. Слезы страха, что его брат разрушит все, как неукротимая буря, и даже не осознает этого. Корак, ослеплённый жаром борьбы, сбросил с себя брата и, тяжело дыша, уселся на него сверху, одной рукой вцепившись в его медные волосы, прижимая голову к каменному полу, а другой нанося короткие, тупые удары ему в бок. Хриплые выдохи, смешанные со стуком кулака о тело, заполнили коридор. У Корака была рассечена бровь, алая кровь стекала по его виску и тяжелыми каплями падала на лицо Сарнала, смешиваясь с грязью и потом. Сарнал, захлёбываясь, отплевывался от собственной крови, стремительным потоком текущей из его разбитой губы. И тут раздался звук, от которого кровь в их жилах застыла. Полу-вздох, полу-крик. Звук абсолютного, леденящего ужаса. Они замерли, как два диких зверя, застигнутых врасплох, и медленно повернули головы к концу коридора. У поворота стояли они. Их жены. Нарэлла, хрупкая, с огромными глазами, полными слёз, которые ещё не скатились по её бледным щекам. Она вцепилась в подол платья Фламирель, и её пальцы белели от напряжения. И Фламирель. Бледная, как мрамор, но не сломленная. Её осанка была по-королевски прямой, но в её глазах бушевала буря из ужаса, неверия и жгучего стыда. Её взгляд был прикован к Кораку, сидящему на его брате, к крови на их лицах. Нарэлла, не в силах выдержать зрелища, закрыла рот ладонями, пытаясь загнать обратно рыдающий вопль. Фламирель сделала шаг вперёд. Её голос, когда она заговорила, был тихим, разбитым, жалобным, как у голодного котёнка: — Корак... Но уже через секунду в её глазах вспыхнул тот самый огонь, что когда-то привлёк его. Её голос прошипел, низкий и полный презрения: — Ты что творишь? Ты не видишь, что это твой брат?! Это был не вопрос. Это был приговор. Приговор ему, его безрассудству, его слепоте. В её глазах он увидел не короля, не защитника, не того мужчину, ради которого она ждала три года. Он увидел изверга. И это ранило больнее любого удара Сарнала. Ошеломлённый, он разжал пальцы, вцепившиеся в волосы брата, и медленно, словно во сне, поднялся с него. Кровь с его брови капнула на камень пола, оставив тёмное, позорное пятно. Оба брата, тяжело дыша, поднялись с пола. Они стояли друг напротив друга, как два избитых, окровавленных льва. Их лица, а скорее всего, и тела под одеждой, были покрыты ссадинами и быстро наливающимися сине-багровыми синяками. Воздух между ними трещал от ненависти, боли и чего-то ещё — горького, тяжёлого понимания. И тогда случилось невероятное. Корак отступил на шаг назад. Первый. Ещё один. Он никогда не отступал первым. Ни перед кем. Сарнал замер, наблюдая за этим. Его взгляд смягчился, стал изучающим. Он медленно кивнул. Всего один раз. Коротко и ясно. В этом кивке не было прощения. Не было примирения. Но было понимание. Брат признал его боль. Его обиду. Его право на ярость. И его выбор — уйти. Нарэлла, вся дрожа, подбежала к мужу, хватая его за изорванную, испачканную кровью одежду, пытаясь осмотреть повреждения. — Успокойся... — его голос прозвучал устало, но удивительно спокойно. Он поймал её суетливые руки. — Не надо. И тогда он сделал то, что всегда делал, когда мир рушился вокруг — он нашёл в ней опору. Он обнял её за талию, прижал к себе, и она, поняв этот жест, инстинктивно прильнула к его сильной руке. И они, не глядя больше ни на кого, двинулись прочь — в сторону своих покоев, самым коротким, тёмным путём, где их никто не увидит. Корак проводил их взглядом, пока их силуэты не растворились в сумраке коридора. Он остался стоять один посреди разрухи, среди разбросанных бумаг и брызг крови на камнях. Воздух выходил из его лёгких со свистящим звуком. Он обернулся. Перед ним, неподвижная и бледная, стояла Фламирель. Она не бежала к нему. Не бросалась осматривать его раны. Она просто смотрела на него. Её взгляд был пустым, как вытоптанное пепелище после пожара. В нём не было ни гнева, ни слёз — лишь ледяное, всепоглощающее разочарование. Тишина, повисшая после ухода Сарнала, была оглушительной. Казалось, даже пыль в воздухе замерла, затаив дыхание. И в этой тишине голос Фламирель прозвучал не громко, но с такой пронзительной чёткостью, что каждое слово впилось в Корака, как ледяная игла. — Так при чём здесь шпионы и наша дочь? — произнесла она. Никаких эмоций. Только холодный, беспощадный запрос. Логичное завершение той фразы, что вырвалась у Сарнала в пылу драки. Его руки задрожали. Он сжал кулаки, пытаясь скрыть предательскую дрожь, но это не помогало. Вся его ярость, вся буря, что только что кипела в нём, схлынула, оставив после себя лишь ледяной, тошный ужас. Он стоял перед ней абсолютно нагой — не физически, а морально. Весь его тщательно выстроенный фасад благородного отца, пекущегося о безопасности ребёнка, рухнул в одно мгновение, разбитый одним-единственным вопросом. Он попытался что-то сказать. Издать какой-то звук. Оправдание. Объяснение. Но горло было сжато тисками, а язык казался тяжёлым и одеревеневшим. Он видел, как в её глазах, всё ещё пустых, медленно вспыхивает осознание. Она складывала факты. Его нервозность. Его тайные совещания. Его внезапный, необъяснимый выпад на брата, осмелившегося ткнуть его носом в правду. — Ты... — её голос дрогнул, и в нём впервые появилось что-то, кроме льда. Ужас. — Ты послал за ней шпионов? Нарушил традицию? После всего, что мы с тобой прошли? После того, как ты сам... — Я не посылал. Вовремя одумался... — Выдохнул он, смотря на неё с безмолвной мольбой. В его глазах читалось абсолютно обратное. Он солгал. — Флами, я бы никогда... Но было уже поздно. Правда, ядовитая и неизбежная, вырвалась на свободу и висела между ними, отравляя всё, что они строили долгие годы. Фламирель отшатнулась от него, как от прокажённого. Её лицо исказилось от горя и брезгливости. Он только что чуть не похоронил то, ради чего она просыпалась каждый день. Её дочь. Кахна. Воплощение их союза, единственной вещи в её жизни, которая казалась ей нерушимой. — Мой король, — прошептала она, и в этих двух словах прозвучало столько презрения, что ему захотелось провалиться сквозь землю. Она развернулась и пошла прочь. Не побежала. Пошла. Твёрдым, безжалостным шагом. А он остался стоять один в опустевшем коридоре, с окровавленным лицом, дрожащими руками и с раздавленным сердцем, понимая, что только что потерял всё — уважение брата, доверие жены и, возможно, последнюю надежду на понимание со стороны дочери. Корак стоял один в опустевшем коридоре. Звон в ушах постепенно стихал, сменяясь оглушительной, давящей тишиной. Воздух выходил из его лёгких короткими, прерывистыми рывками. Он медленно, как лунатик, опустился на корточки, его пальцы, окровавленные и дрожащие, потянулись к разбросанным листам пергамента. Он не видел слов. Он видел лишь белые пятна на сером камне. Его движения были механическими, лишёнными всякого смысла: поднять, попытаться разгладить содранным суставом, положить в беспорядочную стопку. Он собирал не бумаги. Он пытался собрать осколки самого себя, рассыпавшиеся по полу вместе с его достоинством, его короной, его правдой. Подняв последний лист, он встал. Его спина, всегда такая прямая, сейчас была согнута под невидимой тяжестью. Он не пошёл — он побрел обратно в свой кабинет, волоча ноги, не глядя по сторонам. Дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком замка. Он не зажёг свечи. Сумерки сгущались в комнате, наполняя её синеватыми тенями. Он прошёл мимо опрокинутого стола, не пытаясь его поднять, и рухнул в своё кресло у холодного камина. И замер. Он сидел, уставившись в стену, не видя ни резных панелей, ни портретов предков. Перед его внутренним взором проносились обрывки: яростное, искажённое болью лицо брата. «Всю жизнь боролся!». Леденящий взгляд Фламирель, полный ужаса и отвращения. «Мой король...». Кровь на камне. Его кровь. Кровь Сарнала. Он не плакал. Внутри него была лишь пустота, холодная и бездонная, как колодец в заброшенном дворе. Он поднял руку, разглядывая ссадины на костяшках пальцев, сгустки запёкшейся крови под ногтями. Рука, которая только что била его брата. Рука, которая подписывала указы. Рука, которая нежно касалась лица жены. "Я стал своим отцом," — прозвучало у него в голове чётко и ясно, как приговор. — "Я превратился в того, кого сам боялся. В слепого тирана, который давит всё живое ради призрака контроля." Он не видел выхода. Стыд сжигал его изнутри жгучим, едким пламенем. Мысль о том, чтобы пойти к ним — к Фламирель, к Сарналу — казалась немыслимой. Он не заслуживал прощения. Он не мог даже посмотреть им в глаза. Его единственным спасительным решением в этот момент казалось одно — исчезнуть. Спрятаться за маской. Перестать быть мужем, братом, отцом. Стать просто функцией. Королём. Бездушным, холодным, но предсказуемым механизмом, который не может больше никого ранить. Он сидел в полной темноте, и только его медленное, тяжёлое дыхание нарушало тишину. В этой темноте умирал старый Корак — тот, что верил в долг, любовь и справедливость. А что рождалось вместо него — он не знал. Лишь смутно чувствовал, что это будет нечто горькое, отчаянное и очень, очень одинокое.