Глава 6. Раны и прощение.

Тишину в кабинете нарушил тихий, но уверенный стук в дверь, а затем скрип открывающейся двери. На пороге стоял Римус, придворный лекарь. Его пожилое, умное лицо было невозмутимо, но в глазах читалась напряжённая готовность. В руках он держал небольшую кожаную сумку с аккуратно разложенными внутри склянками и инструментами. Несмотря на поздний час, он выглядел довольно бодро и живо в отличие от короля в углу кабинета. — Ваше величество, — он уважительно, но без подобострастия склонил голову, оценивающим взглядом окидывая фигуру короля, сгорбленную в кресле в полумраке. — Её милость прислала меня. Она сказала, что у вас случился... конфуз. Он сделал шаг вперёд, щёлкнув замком сумки. Звук показался неестественно громким в могильной тишине кабинета. Корак даже не повернул головы. Его голос прозвучал из темноты низко, ровно и смертельно холодно, как лёд на поверхности зимнего озера. Ему хотелось сейчас быть одному, запереться в отвращении и одновременно жалости к себе. К тому, что он так долго выстраивал, и так стремительно потерял. — Моему брату нужнее твоя помощь. Уйди. Римус не смутился и не отступил. Он поставил сумку на край уцелевшего стола и принялся методично раскладывать инструменты. — Именно поэтому, — произнёс он спокойно, деловито, будто комментируя погоду, — я только что и пришёл из его покоев. Принц Сарнал уже перевязан, ему наложены швы. У него крепкое здоровье и крепкая голова. Сейчас он пьёт успокоительный отвар с супругой. А вот ваше величество... Лекарь подошёл поближе и, не дожидаясь разрешения, мягко, но настойчиво взял Корака за подбородок, повернув его лицо к свету от окна. Его движения были точными и профессиональными. Он всегда смотрел на Корака одинаково - с интересом ученого и заботой старшего товарища. Будто перед ним стоял не властитель судьбы его и всего королевства, а очередной пациент. Эта прямота Кораку нравилась. — ...остались без внимания. А рана на брови, если её как следует не обработать, может загноиться. И тогда головная боль будет куда серьёзнее, чем от... э-э-э... сегодняшнего спора. В его голосе не было ни осуждения, ни любопытства. Была лишь профессиональная констатация факта и тихая, непоколебимая настойчивость старого слуги, который видел всякое и знал, что раны правителя — это раны всего королевства, и лечить их надо незамедлительно. Молчание, повисшее после его слов, было красноречивее любых упрёков. Корак не отвечал, его взгляд был прикован к окну, за которым раскинулись его владения. Огни Патриса, холмы, очертания крыш — всё это вдруг казалось ему чужим, картинкой из чужого сна. Он чувствовал себя узурпатором, занявшим трон, который ему не принадлежал. — Что будет теперь? — его голос прозвучал тихо и глухо, больше для себя, чем для лекаря. — Всё это... я не заслуживаю всего этого. Римус, не поднимая глаз от своей работы, аккуратно прижимал к рассечённой брови вату, смоченную в едком, пахнущем травами растворе. — Теперь я обработаю и ваши раны, — твёрдо и спокойно ответил старик, делая вид, что не понимает истинного смысла вопроса. — Для этого я здесь. Но Корак видел отражение в стекле — видел мудрые, всё понимающие глаза лекаря. — Ты знаешь, о чём я говорю, Римус, — король зашипел от жгучей боли, но не отстранился. Его пальцы вцепились в подлокотники кресла. Римус вздохнул, сменив вату и готовя иглу с тончайшей нитью. Его движения оставались уверенными и точными. Он зажег свечу и повернул лицо Корака так, чтобы свет падал прямо на рану. — Раны, Ваше величество, — заговорил он методично, будто читая лекцию, — заживают только если обработать их и оставить в покое. Не пытаться расковырять снова и снова, чтобы убедиться, что они всё ещё болят. Игла вошла в кожу. Корак вздрогнул и сжал зубы. Пальцы лекаря работали с наработанной годами точностью. — Случаются разные раны, мой король, — продолжал Римус, завязывая аккуратный узелок. — Поверхностные... царапины, ссадины... они затягиваются сами. А вот глубокие... — он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание, — ...с ними нужно быть аккуратным. Не стоит их тревожить первое время. Не тыкать в них пальцами, не дёргать края. Иначе кровотечение будет только набирать силу, а гной пойдёт внутрь. И тогда... тогда уже не спасти. Он отрезал нить и отступил на шаг, оценивая свою работу. — Ваша рана на лице заживёт. Через неделю останется лишь розовая полоска, а через год вы и сами забудете, с какой стороны она была. — Он посмотрел прямо на Корака, и в его взгляде была не служанья почтительность, а мудрость старого друга. — А вот другие... те, что внутри... им нужно время. И тишина. И правильное лекарство. Он начал собирать свои инструменты, давая королю понять, что сеанс окончен. Он не давал советов. Он не читал мораль. Он просто диагностировал и предлагал единственно верный, с медицинской точки зрения, путь к исцелению. А принимать решение — следовать ему или снова расковыривать раны — предстояло самому Кораку. И он принял. Приказ самому себе: держать дистанцию. Он не прятался, но стал тенью в собственном дворце. Его дни свелись к монотонному гулу государственных дел. Он вёл советы, подписывал указы, слушал доклады, подпуская к себе лишь узкий круг седовласых советников, видавших виды. Эти стальные волки не моргнули глазом, увидев его разбитое лицо — они видели и не такое. В их молчаливом принятии была его своеобразная опора. Он научился вычислять появление брата или жены неподалеку. По лёгкому шуму из открытого окна его кабинета, по отзвуку шагов на плитах двора. Он мог подойти к окну и украдкой наблюдать, как Фламирель и Сарнал идут вместе, о чём-то тихо беседуя. Они никогда не поднимали взгляд на его окно. Он ловил себя на том, что оценивает их: походку, осанку, не глядит ли она слишком уж печально? Не хромает ли он? Это была тихая, съедающая его изнутри пытка. Однажды вечером, когда солнце уже тонуло в багровом мареве, он вышел на свой маленький балкон. Поднял взгляд — и замер. На балконе этажом выше, чуть правее, стояла она. Одна. Руки её лежали на резном парапете, а взгляд был устремлён куда-то в даль, за стены города. И в её позе было столько тоски и одиночества, что у него сжалось сердце. Он простоял так, боясь пошевелиться, пока она не развернулась и не ушла внутрь, бросив последний взгляд на горизонт. На следующее утро ему доложили. Капитан стражи, пыльный и усталый, стоял по стойке «смирно»: — Отряды вернулись, Ваше Величество. Прочесали все указанные районы. Никто не видел девушки, подходящей под описание. Ни единого слуха. Она словно испарилась. Корак медленно кивнул, глядя куда-то мимо офицера. В его груди что-то болезненно перевернулось и замерло. — Отозвать всех. Поиски прекратить, — его голос прозвучал ровно, без эмоций. "Её путь принадлежит только ей." — пробежало у него в голове, выжигая остатки его настойчивости и страха. Когда капитан вышел, Корак закрыл глаза. Это было самое трудное решение в его жизни — принять свою беспомощность и отпустить. Шли дни. Синяки на его лице сошли, сменившись бледными, едва заметными следами. Но главное — прояснился его взгляд. В нём угасли ярость и отчаяние, уступив место усталой, но трезвой ясности. Он снова начал выходить в сад на молчаливые прогулки в сумерках. В один из таких вечеров он замер у старой каменной скамьи, спрятанной в глубине розария. На ней, раскинувшись с привычной небрежностью, сидел Сарнал. Он смотрел на заходящее солнце, и в его руке поблёскивала серебряная фляжка. Корак сделал шаг. Хруст гравия под сапогом заставил брата обернуться. Их взгляды встретились. Ни ненависти, ни вызова — лишь усталое, обоюдное понимание всей глубины случившегося. Сарнал молча откинулся на спинку скамьи, оценивающе окинул брата взглядом и произнёс всего два слова, беззлобно, почти по-дружески: — Ты идиот. И протянул ему фляжку. Корак медленно опустился на скамью рядом, принял её. Крепкий, пряный аромат выдержанного вина ударил в нос, пахнув молодостью, тайнами и прощёнными обидами. Он глотнул, ощущая жгучее тепло, разливающееся по груди, и горько, но искренне усмехнулся — впервые за долгие недели. — Да, — тихо согласился он. — В этом я хорош. Они просидели так молча, передавая фляжку туда-обратно, пока не стемнело окончательно. Поначалу не говоря ни слова, давая друг другу снова привыкнуть к этому присутствию рядом. Тишину по старой привычке нарушил Сарнал. — Брат... — голос его был тихим и усталым. — Я тоже помню о тех, кто не вернулся. Помню, как их имена вычёркивали из свитков, а тела скармливали псам, не дав душам вознестись к предкам. Это не только твоя боль. Он встряхнул Корака за плечо, заставляя встретиться с ним взглядом. — Но я говорю не только о себе. У Великого Короля-Солнца есть жена. И она тоже не спит по ночам. Дочь шляется бог знает где, а муж пропадает в кабинете с картами, будто они дадут ему больше утешения, чем её объятия. — В глазах Сарнала мелькнул знакомый огонёк, но на сей раз — не насмешливый, а горький. — Так что мой тебе совет, брат: раз уж не спишь — иди порадуй королеву. А то она начнёт думать, что ты карты в свою постель зовёшь, а не её. Он отпустил его плечо, снова становясь тем самым несерьёзным шутом, давая брату возможность сохранить лицо. Но сказанное повисло в воздухе — жёсткое, горькое и единственно верное напоминание о том, что его семья рушится здесь и сейчас, пока он думает, что может спасти её в одиночку. В голове короля что-то щелкнуло. Корак поднялся со скамьи, одарил брата одним коротким кивком и стремительно направился в свои покои. Он не шёл — он бежал по холодным, безлюдным коридорам дворца, его тяжёлые сапоги глухо стучали по каменным плитам, нарушая ночную тишину. Дежурная стража удивлённо косилась на него, замирая с непроизнесёнными приветствиями, но он пролетал мимо, не видя и не слыша ничего. Сорокалетний король, с сединой у висков на каштановых волосах и белыми проблесками в аккуратной бороде, нёсся по лабиринту собственной крепости с отчаянной скоростью мальчишки, бегущего на первое в жизни свидание. В ушах стучала кровь, а перед глазами, словно спасительный маяк в шторм, стоял её образ. **Фламирель.** Его королева. Мать его наследницы. Его женщина и верный союзник. С ослепительно-белой, фарфоровой кожей. С бездонными, как горное озеро, голубыми глазами, всегда полными тихой мудрости и тёплой усмешки. И с её ярко-рыжими волосами — живым, непокорным пламенем, которого он впервые за долгие недели отчаянно захотел коснуться. Он не думал о долге. Не думал о пророчествах. Им двигала одна, пронзительная и всепоглощающая мысль: добежать. Дотронуться. Услышать её голос. Убедиться, что она ещё здесь. Что он не разрушил всё до конца. Он резко остановился перед знакомой резной дверью, опираясь ладонью о косяк, пытаясь перевести дух. Его сердце колотилось где-то в горле. Он толкнул дверь и ввалился внутрь. И замер. В центре опочивальни, у камина, в кресле сидела она. Та самая женщина с фарфоровой кожей и рыжими волосами. Она отложила книгу, и её голубые глаза, широко раскрытые от неожиданности, встретились с его потерянным взглядом. — Корак? — её голос прозвучал тихо, как шелест страниц. — Что случилось? Ты бежал? Он не мог вымолвить ни слова. Он просто смотрел на неё, на этот живой, реальный образ, и чувствовал, как какая-то страшная, ледяная глыба внутри него начинает таять, сменяясь новой, щемящей и горькой болью — осознанием того, как сильно он по ней скучал, как близко был к тому, чтобы потерять. Он сделал шаг вперёд, и его собственный голос прозвучал хрипло и сдавленно: — Сарнал... он сказал... Я... Он не смог закончить. Он просто рухнул на колени перед её креслом и спрятал лицо в складках её ночного платья, сжимая ткань в белых от напряжения пальцах. Фламирель не отшатнулась. Она наклонилась и обняла его, прижав его голову к себе. И тихо, так, что слышно было только ему, прошептала: — Я здесь. Я всегда здесь. Мы справимся. Вместе. — Я боюсь... Боюсь потерять вас всех... Всё, что ты мне дала... — вымолвил он, и его голос, приглушённый тканью её платья, звучал разбито и по-детски беззащитно. Фламирель нежно отстранила его, её руки, тёплые и удивительно мягкие для королевы, прикоснулись к его щекам и подняли его лицо, залитое отчаянием и тенями бессонных ночей. — Все мы чего-то боимся, мой милый. Я вот боялась, что ты не придёшь. — В её голубых глазах стоял не упрёк, а тихая, давно живущая там грусть, и в то же время — безграничная нежность. Она наклонилась и мягко, почти неощутимо, коснулась его губ своими. Это был не страстный поцелуй, а прикосновение — лёгкое, как дуновение, прощение, обет, причастие. Корак зажмурился, и по его скулам скатились две горячие, неумолимые слезы. Это было одновременно и больно — от стыда, от осознания своей слепоты, и бесконечно легко — от того, что его боль наконец-то увидели, разделили и приняли. Он не был больше одинок в своём страхе. Он прижал её ладони к своему лицу, чувствуя их тепло, и прошептал уже яснее: — Прости меня. Я был слеп. Глупец. — Ты не глупец, — она провела большим пальцем по его мокрой щеке. — Ты — мужчина, который слишком много взвалил на свои плечи. Но теперь ты вспомнил, что ты не один. Она гладила его щеки теплыми тонкими пальцами, стирая с них слезы, он прикрыл глаза, отдаваясь этому знакомому теплу, которого он себя лишал столько месяцев. Корак вдыхал её запах - смесь лаванды и воска, солнца и меда, аромат, что утешал его и заставлял вернуться к молодым годам, когда жизнь виделась ему более простой, чем сейчас. Её руки скользнули под ткань одежды на спине, медленно поглаживая кожу под шеей, заставляя мышцы расслабляться. — Но утешить свою королеву ты обязан... — В её улыбке, внезапно, мелькнула та самая, давно знакомая ему, дерзкая усмешка — уверенной в себе женщины, знающей свою власть и свою цену. Она была единственной, кому он позволял требовать от него всего, что она пожелает. — Твоя жена давно не видела своего мужа... Без всех этих регалий и... — её пальцы ловко расстёгнули пряжку его плаща, и он с глухим стуком упал на пол, — ...слоёв одежды. С тех пор, как наша пламенная Кахна покинула дворец. Её слова, её прикосновения, этот знакомый, игривый тон, прорвавшийся сквозь пелену его отчаяния, подействовали на него, как удар хлыста. Он замер, глядя на неё, и в его глазах что-то надломилось, уступив место другому, давно забытому огню. Стыд и страх отступили, сметённые волной внезапной, острой нежности и осознания того, кого он почти потерял в своём безумии. Он медленно поднялся с колен, его движения вновь обрели королевскую уверенность, но теперь это была уверенность мужчины, знающего своё место — рядом с ней. — Да, моя Королева... — его голос приобрёл низкие, бархатные, интимные нотки, которые она не слышала, казалось, целую вечность. Он нежно пальцами приподнял её голову за подбородок, заставив снова посмотреть на него, и склонил голову в почтительном, но исполненном обещания поклоне. — Твой муж ужасно провинился перед своей огненной владычицей. И он готов заслужить прощение. В его взгляде читалась не покорность подданного, а страсть и преданность рыцаря своей даме. На одну ночь Великий Король отрекался от своей короны. Чтобы вспомнить, что он — просто мужчина. И его королевство — это она.