Глава 3. Уберите Откидные Столики. Острые Предметы Подождут.

      Они замерли у шаткой стойки гостиницы. Хозяин трактира, маг лет шестидесяти второпях накидывал потертый кафтан поверх ночной рубахи. Его заведение было химерой: основной дом, обветшавший и скрипучий, с надстроенным вторым этажом, который будто неловко клонил первый, неуверенной магией прилепленный сверху.       В воздухе густо висел запах дегтярного мыла. Едкий, навязчивый, как наказание. Гермиона потерла переносицу, не в силах терпеть эту вонь.       Хоть бы в номере не пахло так отчаянно, – подумала она с тоской.       Пальцы ее машинально нащупали в кармане платья волшебный кошелек Уизли. Изобретение Джорджа, рожденное в горниле войны: монеты внутри него могли незаметно мутировать. Подделывая нужную купюру или подстраиваясь под текущий, всегда «нужный», как выражался Джордж, обменный курс Галлеонов на Сикли и Кнаты. И самое, коварное, отличить их от настоящих могли лишь опытные гоблины или маги-нумизматы высшего класса.       В мирное время Гермиона громогласно осудила бы такое изобретение. Но война перекраивала моральные ландшафты. Когда каждая крупица золота шла на оборону, на зелья, на портативные щиты для беженцев. Этот маленький, незаконный инструмент становился уникальным решением. Грязным, но необходимым. Она сжала кошелек в кулаке, чувствуя его двойную тяжесть. Металла и компромисса.       — Два номера. И сигареты, — бросил Малфой, его голос резал тишину трактира.       Хозяин, медленно, с театральным усилием, почесал жирное пятно на лысине.       — Номер… один, и у нас нет сигарет, это ведь не табачка, а гостиница. — процедил он, называя цену с интонацией палача, объявляющего приговор.       Гермиона ощутила, как веки ее болезненно дернулись, а зрачки буквально ушли под лоб. Господи, мы что, в дешевом романе? Одна кровать на двоих? Мысль ударила с силой пощечины.       Такую ахинею она пролистывала еще на первых курсах, когда подружки взахлеб советовали эти романы. Про пылких герцогов и трепетных гувернанток. Но она в это время штурмовала трактаты по трансфигурации высшего уровня и труды Мерлина.       — Там хоть две кровати?! — Малфой выпалил вопрос раньше нее.       — Одна.       — Да твою мать. — вырвалось у Малфоя, сдавленный крик больше похожий на рычание. — Ладно, давай сюда ключи. Значит, поспишь на полу, — кинул слова Гермионе, уже перехватывая ключ из жирных пальцев трактирщика и резко разворачиваясь к лестнице.       Теперь. В этом времени толстяк за стойкой, который смотрел на него не как на Малфоя, "избранного", а как на очередного замызганного постояльца, осмелившегося потревожить его сон.       Гермиона буркнула что-то нечленораздельное и бросилась следом. Она шагала быстрее, почти вразнобой с ним.       — Я не буду спать на полу, Малфой. — ее голос звенел от возмущения, смешанного с усталостью.       Он не обернулся, лишь бросил через плечо, морозным тоном:       — Можешь спать на улице. Думаю, тебе не привыкать. — для него это, было ядовитым напоминанием о ее «бродячей» жизни воительницы.       Но для Гермионы это был лишь дополнительный закал, от которого нервы натянулись, как тетива, а пальцы сами сжались в кулак у бедра. Как же он ее выводил. Хотелось выхватить палочку и обезоружить его одним молниеносным движением.         Они ввалились в комнату. Гермиона втянула носом воздух и чуть не задохнулась. Проклиная всю суть существования, все мироздание и особенно этого трактирщика, она поняла: пахло здесь не лучше. Сильнее. Ее палочка взметнулась, шепот заклинания разрезал спертый воздух. Магия сработала наполовину.       Едкий шлейф лишь слегка рассеялся, смешавшись с запахом пыли, сырости и чего-то затхлого. Придется нюхать этот адский коктейль всю ночь. И чувствовать, что зверь – рядом.       Она окинула взглядом Малфоя, который уже сбрасывал куртку с привычной, раздражающе аристократичной небрежностью. Но разве она уснет, пока он здесь? Пока каждым нервом, каждой костью, будто натертой на грубой терке, она ощущала его присутствие?       Кровать под ним издала жалобный стон, похожий на скрип старого корабля, разваливающегося на волнах. Мускулатура Малфоя, резко напрягшаяся при падении, теперь расслабилась, сдвинув его к центру ложа с вызывающей небрежностью. Гермиона лишь коротко, беззвучно хмыкнула.       Звук, больше похожий на выдох презрения, чем на смех. Она сбросила куртку на ветхий диван у стены. Но это был не жест уюта, а расчетливое освобождение рук для боя. Ткань легла бесформенным пятном, как единственная мягкая вещь в этой комнате, не пропитанной запахом дегтя и напряжения.       Ее взгляд скользнул по фигуре Малфоя. Он расположился на кровати с развязностью хозяина, заняв пространство целиком. Длинные ноги вытянуты, одна рука закинута за голову, вторая лежала на груди, пальцы едва заметно постукивали по груди. Будто эта жалкая койка – его фамильное ложе в Малфой-Мэнор.       Малфой уже закрыл глаза, но произнес с ледяной точностью:       — Попытаешься убить меня – застрянешь здесь навеки. Починить артефакт могу только я. Поэтому можешь лишь фантазировать, как пришьешь меня.       Словно читал каждую строчку ее мыслей. Гермиона, скрестив руки на груди, лишь подтвердительно фыркнула.       — Если я решу, что ты мне вредишь, я убью тебя. Даже если это будет стоить мне дома.       Он усмехнулся про себя: вот она, готовая положить жизнь. За мировое благополучие, пока что его заботит только его собственная. Малфой окончательно прикрыл глаза, отрезая себя от диалога. Гермиона поняла, что сна не будет. Она подошла к широкому подоконнику, с которого открывался вид на пустынную улочку Хогсмида. Где светили только редкие фонари.       — Отдай мне вторую подушку, – потребовала она. Предчувствуя жесткую ночь на подоконнике, Гермиона устроилась на нем, поджав ноги крестом. — Куда же делась твоя джентльменская аристократичность, которой ты так кичился в школе, Малфой? – едко спросила она, намекая на его происхождение, предмет былой гордости, а ныне – на его ночлег в захудалом мотеле, пропахшем сыростью и молью.       Парень, безошибочно уловивший подтекст.       — На грязнокровок не распространяется, — отрезал он и швырнул ей вторую подушку.       Гермиона поймала ее. И неожиданно ощутила тонкий, но отчетливый аромат. Чистый, холодный, будто морской бриз, с оттенком соли, и чего-то неуловимо металлического. Он исходил от подушки, пропитавшейся запахом его волос, странно контрастируя с убогой обстановкой комнаты.       Волшебница сидела на подоконнике, погребенная под завалами собственной жизни. Все обрушилось лавиной. Так быстро и неожиданно, что реальность крошилась в пальцах, не желая складываться в связную картину. Лодыжку выкручивала тупая, ноющая боль. Она считала удары сердца до того мгновения, когда дверь кабинета целителя наконец распахнется и можно будет доверить сустав магии.       Но пока она просто втирала резко пахнущий бадьян в опухшую кость, краем глаза, боковым зрением, следя за ним. Как лань следит за спящим тигром. Кажется, он действительно спал.       Все случилось так стремительно, что разум отказывался переваривать это. Словно ее вышвырнуло с бешеной карусели времени, и она чудом успела вцепиться в перила, обдирая ладони в кровь.       Хогвартс, что держался столетиями. Война, что тянулась годы, съела ее родных. Она беззвучно всхлипнула, вдавливая крик обратно в глотку, запечатывая эмоции в грудной клетке.       Раз они здесь, в этом липком, чужом прошлом, значит, так надо. План существует. Главное — найти первый крестраж, уничтожить, разорвать порочный круг до того, как Том Реддл успеет его создать.       А пока сердце гудело под ребрами глуше и страшнее, чем ноющая лодыжка. Гул потери. Ведь если все выйдет, она вернется. Вернется в свое время и увидит новый мир. Мир без войны, без Лорда, без крестражей и Пожирателей. Только чистое небо. Мир, где она... где она будет чужой.       Потому что та, другая Гермиона Грейнджер, которая вырастет в её мире, — это будет не она. Самозванка.       Гермиона запустила руку в бездонную бисерную сумочку, нащупала холодный пузырек с бадьяном, отодвинула его и достала альбом.       Золотистый, с дурацкими пайетками, которыми мама украшала обложку. Семейный альбом, пропитанный теплом и смехом. Она провела дрожащей ладонью по корешку, и он послушно увеличился, раскрываясь.       Гермиона позволила себе эту слабость. Нырнуть в него с головой, вдохнуть ушедшую жизнь, напитаться родными лицами. Глоток допинга перед тем, как нырнуть обратно в непроглядную, вязкую тьму войны.       Гермиона открыла альбом. Первый лист — родители, улыбающиеся с колдофотографии. Она перевернула страницу. И мир остановился.       Кто это? Между Гарри и Роном? Что за девочка? Гермиона часто заморгала, прогоняя наваждение. Может, двоится в глазах?       От недосыпа, от горя, от перенапряжения. Но колдография была непреклонна. Она помнила этот кадр: первый курс, перрон, платформа девять и три четверти.       Гарри болтал с Роном, а она, Гермиона, только что улыбнулась Рону, и тот смущённо кивнул в ответ. Тогда, в ту самую секунду, между ними что-то щелкнуло. Дружба, скрепленная помимо Хогвартс-экспресса. Они заговорили, заспорили, куда сесть, а потом сели вместе. Она помнила это мгновение наизусть, как молитву, как точку отсчета. И на том фото была она.       Теперь там была другая.       Между Гарри и Роном стояла девочка — до одури, до судороги, до рези в глазах похожая на Гермиону. Те же непокорные волосы, собранные в вечно разваливающийся пучок. Те же карие, широко распахнутые глаза. Книга в руках зажата так же, как любила держать она сама. Но это была не она. Нос — чуть шире, мягче. И зубы... Ровные. Аккуратные. Без той мелкой неровности, которую Гермиона ненавидела в своей улыбке.       Мамин голос эхом отозвался в памяти: «Тебе досталась улыбка папы, милая. А у меня... ну, у меня была почти голливудская, но тебе твоя идёт больше».       Мама всегда пыталась смягчить эту детскую обиду. Но сейчас, глядя на эту безупречную версию себя улучшенную.       Холодок пробежал от щиколоток к затылку. Шок выдернул её из оцепенения, заставил резко соскользнуть с подоконника, забыв о больной ноге.       — Малфой! — её собственный голос прозвучал хрипло и резко. — Ты спишь?! Если не спишь — вставай. Немедленно. Я должна тебе это показать.       Малфой разлепил тяжелые, слипшиеся со сна веки, когда она бесцеремонно ворвалась в его пространство.       — Это до утра не потерпит? — его голос сел от сна, но язвительность никуда не делась. — Если это не пачка сигарет, которую ты чудом раздобыла, то проваливай.       — Малфой! — альбом почти врезался ему в лицо. — Смотри! Смотри на снимок!       Он мгновенно стряхнул оцепенение. Рефлексы, выработанные годами войны, не позволяли расслабляться даже здесь — в чужом прошлом.       — На что? — скривился он. — На вашу идиотскую компашку первокурсников?       — Мерлин, да всмотрись ты! — её палец резко ткнул в колдографию. — Этот снимок сделала моя мама. В первый день, на перроне. Видишь толпу? Родители, которые провожают детей. Среди них есть мы.       — И что именно я должен там увидеть?       — Вот. Девочка. Между Гарри и Роном.       Малфой прищурился.       — Грейнджер… что ты от меня хочешь?       — Показать тебе, — раздражённо бросила она. — Или знаешь что? Спи дальше. Я сама всё пойму.       — Ладно, ладно, — он устало провёл рукой по лицу. — Показывай, раз уж разбудила.       Гермиона снова ткнула пальцем в фотографию.       — Это не я.       Малфой нахмурился.       — А должна быть ты?       — Да! — она резко кивнула. — Посмотри на неё. Она похожа на меня… но это не я. Совсем другая я.       Гермиона машинально прикусила заусенец. Альбом она почти никогда не рассматривала. Тогда, когда стирала родителям память, просто схватила его с полки вместе с несколькими вещами.       Внутри были десятки снимков — праздники, школьные годы, и это фото с перрона. Толпа родителей, бабушки, дедушки, провожающие детей в Хогвартс.       Она никогда не всматривалась в него по-настоящему.       До этого момента.       — Почему… — почти пробормотала она себе под нос, — почему я раньше не замечала, что на этом снимке у меня совсем другая внешность?       Она смотрела на фотографию так, словно перед ней лежало открытие, способное перевернуть всю историю.       Драко уже открыл рот, чтобы послать ее к чертям и зарыться обратно в подушку, но что-то в ее голосе остановило. Лихорадочное. Надломленное. Он наклонился ближе, и тусклый свет лампы скользнул по старой фотографии, вылизывая фигурки. Малфой, наклонившись ближе, впервые действительно начал рассматривать снимок.       Там и правда была не Гермиона.       Он помнил эту дурацкую лохматую гриву, которая бесила его до скрежета зубов. В Хогвартсе он частенько отпускал шуточки про то, что неплохо бы наколдовать Грейнджер лысину — чтобы не распространяла свои маггловские бациллы на приличных людей.       Но это были скорее слова. Способ укусить, не причиняя реальной боли. А сейчас он смотрел на девочку, которая была копией Гермионы.       Он поднял взгляд, старательно пряча недоумение за привычной маской безразличия.       — И что с того? — протянул он. — Ты могла заплести косу потом, Грейнджер. Это ещё ничего не доказывает.       — Доказывает, — отрезала она. — Я ненавидела косы. Никогда их не заплетала. И я точно могу быть уверена, что в этот день была не с косой.       Малфой скривился, будто проглотил что-то кислое.       Гермиона уже собиралась раздражённо фыркнуть и уйти, как он едва заметно качнул головой. Коротко, почти лениво, но достаточно ясно, чтобы остановить её.       Продолжай. Ему это тоже было нужно. Он тоже оказался втянут в эту безумную историю. Он тоже хотел знать, не зря ли предал своего Лорда.Не зря ли прыгнул сюда вместе с ней.       — Допустим, — произнёс он наконец, чуть тише. — Предположим, это действительно не ты.       Он наклонился ближе к колдографии, прищурившись.       — Тогда объясни мне, Грейнджер. Что именно это должно означать?       — Раз это не я, — Гермиона тряхнула альбомом так, что колдография дрогнула. — А я храню этот снимок годы. Я знаю здесь каждого. Здесь должна быть я… но это не я. Посмотри. Она до одури на меня похожа, но у неё коса. А у меня в тот день были распущенные волосы. Я это помню.       Она снова всмотрелась в фотографию, будто пытаясь заставить её измениться.       — Значит, мы уже были здесь.       — То есть, как были?       — Наше путешествие… Оно уже вплетено в историю. Стало её частью. У меня был маховик — я знаю, как это работает. Асцендент, кажется, действует так же.       Она замолчала, не мигая, будто выжидая.       — Да, — тихо сказал он. — Асцендент не создаёт ответвлений.       — Именно. Как и маховик. Только по прямой.       Её голос стал тише.       — Эта девочка… это версия меня, которая вырастет в мире, где нас никто не будет знать.       Она сделала шаг назад, и в её расширенных зрачках полыхнуло серебро. Настоящее, жидкое, расплавленное — такое бывает, когда металл доходит до температуры плавления и вот-вот потеряет форму.       — Понимаешь? — её голос упал до хриплого шепота. — Мы не просто переместились. Мы замкнули цикл. Точнее — начали путь, который может приведет к победе. И этот путь... он уже меняет реальность.       Драко смотрел на неё и молчал. Цвет её глаз можно будет проанализировать потом. Сейчас важнее была теория. Теория, которая кричала с этого дурацкого детского снимка так громко, что заглушала все остальное.       — Ты же знаешь теорию Новикова... — Гермиона вздернула подбородок с таким видом, будто собиралась читать лекцию несмышленому первокурснику. –– Принцип, призванный разрешить парадоксы, связанные с путешествиями во времени       Нос задрался так высоко, что, кажется, даже Мерлин с небес мог лицезреть ее превосходство. Она уже открыла рот, чтобы разжевать ему по слогам про маггловского ученого, который задолго до изобретения маховиков времени вывел теорию путешествий, но не успела.       Малфой фыркнул. Коротко, хлестко, с ленцой человека, которого пытаются учить очевидному.       — Да знаю я его теорию, Грейнджер. Я, знаешь ли, не такой тупой, как тебе хочется думать. Нельзя изменить прошлое так, чтобы возник парадокс. Все уже случилось. Или случится. Или... — он поморщился, запутавшись в временных конструкциях, — к черту, ты поняла.       Гермиона зависла. Прямо посреди фразы, с открытым ртом и поднятым вверх указательным пальцем, который так и застыл в воздухе, не закончив лекционного жеста.       Он знал.       Мало того, что этот напыщенный хорек вообще был знаком с трудами маггловского теоретика — так он еще и сформулировал это без единой запинки. Новиков действительно никогда не путешествовал во времени, понятия не имел о маховиках и уж точно не подозревал о существовании асцендента. Но его теория самосогласованности лежала в основе всего. В основе каркаса времени, который удерживал реальность от коллапса при любом вмешательстве извне.       — Да, — выдохнула она, наконец опуская руку. — Именно. Если путешествия во времени возможны, значит, события в прошлом уже самосогласованы. То есть, любая попытка сломать прошлое или начать будущее — это уже часть истории. Которая уже стала частью истории. И...       Она замолчала, глядя на него в упор. Серебро в ее глазах запульсировало ярче.       — И та девочка на фото — это не ошибка. Это — подтверждение. Мы уже внутри цикла. И обратной дороги нет.       — А теперь дай поспать. — Малфой дёрнул одеяло, запахиваясь в него, как в кокон, отгораживаясь от неё и от всего мира.       Он всё понял. Эта девчонка на фотографии — не просто сбой, не ошибка памяти. Это клеймо, которое им поставила сама реальность.       Они вплелись в ткань времени, и теперь обратного хода нет. Когда асцендент выплюнет их обратно в их эпоху, там их будут ждать другие версии них самих — те, что родятся у их родителей, вырастут, проживут жизни. Только это будут не они. Они станут призраками. Своими среди чужих. Никто не узнает, что они сделали. Никто не скажет спасибо.       Гермиона бесшумно соскользнула обратно на подоконник, подоткнула подушку под бок и уставилась в темноту. Сон сбежал, растворился без следа.       Мысль о крестраже жгла сильнее, чем злополучная лодыжка: они найдут его, уничтожат, перепишут будущее. И это будущее будет стоить того, чтобы исчезнуть в нём без следа. Где-то глубоко в груди разгорался тихий, упрямый огонёк — надежда. Свеча на подоконнике плясала в такт её сердцу, отбрасывая тёплые блики на лицо.       Но была ещё одна правда. Та, что Малфой утаил, зарывшись в своё одеяло.       Билет домой — только один.       Место в этом проклятом вагоне времени — одно. Асцендент не возьмёт двоих. И Драко уже сделал выбор. Пусть в том будущем его встретят не совсем его родители. Не та, Нарцисса и Люциус, что вырастили его. Но они будут живы. Они будут дышать, смотреть на него, может быть, даже спорить за ужином. А не лежать грудой костей под обломками Мэнора. Он увидит их. Этого достаточно.       Он не чувствовал угрызений совести. Вообще ни грамма. Грейнджер молчит — значит, не догадывается как работает асцендент. И пусть. Она останется здесь, в этом чужом мире, одна. А он вернётся домой. Он выживет. И плевать, что это предательство. Предавать грязнокровку — это почти традиция.       Малфой плотнее зажмурился, притворяясь спящим, и в темноте его губ коснулась холодная, довольная усмешка.