Глава 7. Кислородные маски упадут! Сначала наденьте свою.

      Кабинет Прорицаний дышал мистикой. В воздухе висел густой, сладковатый аромат жасмина. Гермиона обнаружила коробку с благовониями в шкафу предыдущей преподавательницы.       Наверное, пыталась ароматерапией восполнить недостаток реального дара, – едко подумала она, но выбрала именно этот запах: он заглушал запах пыли и создавал нужную атмосферу таинственности.       Кто бы мог подумать? Гермиона Грейнджер — преподаватель прорицаний.       От одной этой мысли у мадам Трелони, должно быть, помутилось бы в глазах, и её чайная чашка с треском разлетелась бы на тысячи осколков, предрекая такое немыслимое будущее.       Ирония судьбы была настолько густой, что её можно было резать ножом. Та самая Гермиона, которая терпела этот предмет из-под палки, считала его псевдонаучной чепухой, возвышенной до ранга академической дисциплины. Теперь была вынуждена его преподавать.       Единственным лучом света в этом царстве вздора было осознание, что для ведения уроков не потребуется особых усилий. Подготовиться к тому, чтобы выглядеть компетентной в предмете, основанном на выдумках и двусмысленных намёках, было легко.       Впрочем, даже эта мысль не остановила её потребность в совершенстве. Судьба посмеялась над ней, сделав вакансию преподавателя прорицаний внезапно открывшейся. Что ж, раз уж ей было суждено стоять у доски, она подошла к этому с присущей ей дотошностью.       Гермиона потратила неделю, проштудировав все известные труды по прорицанию от корки до корки, чтобы составить исчерпывающий план занятий на год вперёд.       Если уж быть учителем, то только образцовым. Даже если этот предмет был полной ерундой. Она докажет, что может структурировать и систематизировать даже самую непредсказуемую и бессмысленную магию в мире.       Гермиона не стояла на месте. Она размеренно расхаживала между рядами плюшевых кресел и пуфов, ее шаги мягко гасил старинный ковер. В руках она вращала прохладный, тяжелый хрустальный шар, который минуту назад светился туманными видениями для впечатлительных учеников на шестом курсе. Теперь шар молчал, как затихшее озеро, отражая блики свечей.       — Таким образом, друзья мои, – ее голос, ровный и четкий, резал тишину, приковывая внимание двадцати пар глаз. После этого остановилась у центрального стола, поставив шар на черную бархатную подставку.       Ее взгляд скользнул по лицам учеников смесь любопытства, скепсиса и робкого восторга. Им нравится. Их доверие, их интерес стали для неё неожиданной опорой. Гермиона, вечный отличник, подошла к новой роли с привычной дотошностью: зазубрила учебники до дыр, проанализировала конспекты прошлых лет, составила поминутные планы уроков.       — Мы не будем гадать на кофейной гуще или пугать вас мрачными предсказаниями о ранней кончине, – в ее тоне мелькнула легкая ирония, и несколько учеников неуверенно улыбнулись. — Наша цель – понять язык судьбы. Как читать знаки, зашифрованные в звездах... – Она провела рукой над шаром, и внутри него заклубился серебристый туман, приняв форму спирали галактики. — Как отличить истинное пророчество от игры воображения или... удачной подделки? И самое главное – какую власть дают нам эти знания, и какую ответственность они на нас возлагают.       Волнение, спрятанное глубоко внутри, все еще пульсировало. Она была рыбой, выброшенной на берег в этом мире туманных видений и сомнительных метафор. Ее разум, привыкший к логике заклинаний и точности трансфигурации, с трудом мирился с эзотерикой Прорицаний.       Но ее сила была в другом. В умении с разбегу врываться в неизведанное и схватывать суть на лету. Она структурировала хаос, искала закономерности, превращала мистику в систему. И глядя на заинтересованные лица учеников, она понимала. Даже если она не верит в половину написанного в учебнике, она может научить их анализировать, сомневаться и искать смысл.       — В течение года, – Гермиона обвела кабинет уверенным жестом, – Мы разберем ключевые виды предсказаний: от астрологических карт и толкования снов до анализа исторических пророчеств и критической оценки их влияния на нашу реальность.       Тишина кабинета взорвалась громким, единодушным согласием. И в этот момент, несмотря на аромат чужого жасмина и молчащий шар на столе, Гермиона почувствовала: первый шаг на этом странном, новом пути сделан.       — Ботфорд, отвали!                 Среди притихшего класса, нарушаемого лишь легкими перешептываниями, резко прозвучал повышенный тон ученицы. На которые Гермиона не сразу отреагировала, погруженная в рассказ.       Длинные рыжие волосы ученицы взметнулись, а слова явно были адресованы парню за соседней партой. Тот сидел развалившись, с видом полного хозяина положения. Гермиона мгновенно узнала надменное лицо.       Тот же презрительный взгляд, те же едкие замечания, способные заставить кого угодно либо сгореть от стыда, либо рассмеяться нервным смехом, даже если перед ним преподаватель. Словно она уже видела подобное. Но нет, ученика она видит впервые.       — Профессор Грейнджер! - почти выкрикнула Алиса Райс, ее голос звенел от возмущения. — Ботфорд лезет ко мне! Выгоните его из класса!       Парень, к которому относились эти слова, лишь усмехнулся. Он небрежно поправил галстук. В этом жесте сквозила такая уверенность, будто он заранее знал, что в этом кабинете ему дозволено вести себя подобным образом.       Гермиона резко подняла руку, призывая к порядку нарастающий гул класса.       — Тишина! — ее голос прозвучал так холодно, что воздух, казалось, покрылся инеем.       Взглянув на юношу со слизеринским галстуком, она с ужасом представила, сколько проблем он доставит ей в будущем. У него на самом деле было написано на лице: «специалист по срыву уроков».       — Что здесь происходит? — учительница обвела взглядом притихший класс. — Вы мне мешаете вести занятие.       Эти слова прозвучали с такой неестественной, инопланетной четкостью. Будто стоило переступить порог класса, как они врезались в подкорку, становясь частью. Мысль показалась ей настолько ироничной, что от нее вздрогнула вся ее сущность.       В этот миг она поняла, что значит быть на месте Северуса Снейпа. Ведь и он не выносил лишнего шума и фамильярности в классе, одним лишь ледяным взглядом обрубая любую попытку нарушения дисциплины. Он тут же осыпал провинившихся язвительными замечаниями об их невежестве, а затем еще долго заставлял их купаться в волнах своего нескрываемого презрения.       Единственное отличие заключалось в том, что ее методы были значительно сдержаннее.       Или, может, это просто недостаток опыта? – мелькнула мысль. Со временем, глядишь, и я стану такой же?       — Он газету мою забрал! — Девочка отчаянно потянулась через парту, но парень лишь выше поднял руку, держа «Придиру» как трофей, и издевательски развернул листы прямо у нее перед носом.       В этот момент в Гермионе что-то резко перемкнуло. Вид его самодовольной ухмылки, этого наглого спокойствия, с которым он занимался откровенным издевательством над одноклассницей. Будто ее, профессора Грейнджер, здесь и вовсе не существовало. Это было слишком.       Возмущение вспыхнуло горячей волной.       Но Гермиона умела себя сдерживать. Вступать в словесную перепалку с этим нахалом она не собиралась. Эмоции — плохой советчик.       Вместо этого она резко шагнула в проход между партами. Ее движение было быстрым, целеустремленным, как пуля. Она остановилась прямо перед его партой, заслонив собой Алису, и бесцеремонно выхватила мятый номер газеты из его расслабленной руки.       Ученик, который еще секунду назад выглядел воплощением наглой самоуверенности, лишь слегка приподнял брови. Он не сопротивлялся.       Напротив, с внезапно появившейся на лице маской показной учтивости он мирно передал газету, едва пальцы Гермионы коснулись бумаги. Как будто просто выполнял просьбу преподавателя, а не отдавал награбленное.       Это был первый за несколько недель случай, когда кто-то осмелился настолько открыто ругаться на ее уроке, игнорируя само ее присутствие.       Наглость неслыханная. Но где-то в глубине души холодной змеей скользнуло воспоминание: а сама-то она разве не хулиганила, отвечая напыщенному Малфою? Мешая вести урок. Сейчас не об этом, резко отрезала она внутренний голос. Фокус только на классе.       — Почему вы считаете допустимым читать газету на моем уроке? — голос Гермионы был нарочито мягок, но в нем отчетливо звенела сталь раздражения, направленного на ученицу. — Для чтения газет есть время вне моего урока.       Алиса, которая уже вся понурилась, будто желая провалиться сквозь землю.       — А вы, мистер Ботфорд, — ее взгляд, холодный и оценивающий, как скальпель, переключился на парня. — Считаете, что мешать мне вести занятие — позволительно? Я прекрасно вижу, что вы не питаете особой любви к моему предмету...       И как же чертовски она его понимала! Перед глазами на миг мелькнул образ: она, юная и взъерошенная, швыряет хрустальный шар. Теперь, стоя на месте Трелони, ей было мучительно стыдно. Тогда она была ребенком. Сейчас — нет.       — ...однако прошу вас вести себя подобающе на моих занятиях. — Она сделала едва заметную паузу, давая словам осесть. — А я, со своей стороны, постараюсь заинтересовать вас. — На ее губах дрогнул едва уловимый намек на иронию. — Чтобы ваш интерес был исключительно сосредоточен на моих занятиях, а не на мисс Райс.       Тишина в классе сменилась приглушенным, но нарастающим смешком.       Двое детей, еще минуту назад готовые рвать друг другу глотки, теперь стояли посреди класса, покрасневшие до кончиков ушей, мишень для всеобщего веселья. Их конфликт внезапно превратился в публичный фарс. Под мягким, но неумолимым взглядом профессора Грейнджер.       Гермиона медленно вернулась спускаясь по ступеням к своему столу, механически поправляя платье профессора. Взгляд ее машинально скользнул по мятому номеру.       Придира, все еще зажатая в ее руке. И вдруг - будто ледяной иглой в сердце.       «Убийство Эндрюса Гарфилда»       Заголовок пылал жирным шрифтом. Но не сама новость о смерти магического торговца вырвала Гермиону из реальности класса. Ее пронзило другое: маленькая фотография рядом. Плачущая девочка лет десяти, дочь Гарфилда. В тексте мелькнули слова: «...дочь покойного, Дейзи Гарфилд, в эксклюзивном интервью нашему репортеру заявила, что убийство совершил Он...»       Мир вокруг Гермионы завис. Шум класса, перешептывания, недовольное бурчание Алисы Райс  внезапно отступил, словно отлив. Она ощутила себя на крошечном, безлюдном острове посреди океана шума. Урок, ученики, Ботфорд — все растворилось.       Она замерла на месте, впиваясь взглядом в строки. Голос Райс доносился сквозь вату: «...сама то такая же, отобрала и читает...». Но Гермиона не слышала. Весь ее мир сузился до газетной полосы.       Текст сообщал сухие, ужасающие факты: Эндрюс Гарфилд был уличен в незаконной торговле опасными магическими субстанциями — своего рода наркотиками для волшебников. Тело Гарфилда нашли в его собственном доме. Картина была чудовищной: «...будто акт немотивированного вандализма. Он был зверски убит...»       Слова сливались перед глазами. Убит. И его маленькая дочь... уверена, что убийца - он.       Кто он?       — Вы слышали, профессор? — голос Майка, конопатого парнишки с первой парты, продирался сквозь плотную вату, которой было забито сознание Гермионы. — Его нашли в доме! Поговаривают, притащили... Это не самоубийство! Всё тело изувечено...       — Майк! Фу! — завизжала его соседка Стейси, затыкая уши. — Только не об этом! Ты меня уже достал этими историями.       — Да ладно тебе, Стейси! — не унимался парень, явно смакуя внимание. — На одного плохого волшебника меньше — мир не обеднеет.       Гермиона застыла над газетой, и Майк это заметил. Его цель была прозрачна, как стекло: вывести её на диалог, сорвать скучный урок, заменить нудную лекцию чем-то острым, живым, криминальным. Особенно когда профессор так странно, почти болезненно вглядывалась в газетные строки.       Гермиона вынырнула медленно. Как пловец, который слишком долго был под водой и теперь с трудом всплывает, хватая воздух ртом. Взгляд метнулся по классу, пытаясь поймать потерянную нить разговора, поймать частоту. Но приёмник ловил только помехи.       О ком они?       — Мой отец аврор, — голос Майка зазвучал таинственно, почти шёпотом, — он говорит, это тот самый. Он его убил.       — Да откуда тебе знать, кто убил Эндрюса? — встрял его сосед, и класс дружно подхватил, забыв про пергаменты и учебники. Новостная сводка будоражила куда сильнее, чем очередной параграф.       — Я знаю. — Майк откинулся на спинку стула. — Иначе некому.       Гермиона хлопала ресницами, чувствуя себя ребёнком, который случайно попал во взрослый разговор и ничего не понимает. Она была здесь чужой. В этом классе, в этом времени, в этом обсуждении людей, чьи имена ничего ей не говорили.       — Чего ты загадками говоришь, Майк? — фыркнул его сосед, покосившись на растерянную Гермиону. — Она ведь не отсюда. Откуда ей про Гарфилда знать? И про то, кто его мог убить?       Повисла пауза. Парень вдруг осознал, как фамильярно прозвучало это «она» в адрес преподавателя. Краска бросилась ему в лицо, он вжал голову в плечи и пробормотал, глядя в парту:       — Простите, Профессор просто я подумал, вы не в курсе, о ком речь...       Гермиона медленно закрыла газету. Внутри неё разрасталась холодная, липкая пустота — она действительно была не отсюда. Чужая в этом времени, в этом классе, в этом разговоре о людях, которых не знала. Но что-то внутри, древнее, интуитивное, вдруг дёрнуло струну: она знает. Она не может знать, но знает.       — И кто же, по-вашему, виновен, мистер Смит? — спросила она ровно, хотя сердце колотилось уже где-то в висках.       Майк подался вперёд, глаза загорелись.       — Да кто-кто! — он сделал театральную паузу, явно наслаждаясь моментом. — Волан-де-Морт, конечно!       Имя прозвучало в классе не с ужасом, а с гордостью. Как будто парень назвал имя любимого квиддичного игрока.       — Больше некому, — фыркнул Майк соседу. — Все же знают — это он! Министерство закрывает глаза на таких уродов, как этот Гарфилд, вот он и разбирается.       Гермиона замерла. Всё внутри натянулось до звона.       — Ты сказал Волан-де-Морт? — голос у неё слегка сел.       — Ага, именно он! — Майк аж сиял. — Никто не знает, кто под маской, и плевать! Главное — он делает то, что авроры и Министерство либо не могут, либо не хотят.       Гермиона прочистила горло, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       — И вы примерно полагаете, кто скрывается под его маской? — спросила она.       По классу пробежал короткий смешок. Майк закатил глаза с видом превосходства.       — Ну конечно нет, профессор, — ответил он, едва сдерживая улыбку. — Никто не знает, кто он такой. В этом-то и весь смысл.       Она смотрела на него и не верила ушам. Здесь, в этой реальности, Том Реддл был не чудовищем, а…       — Типа наш герой, — хохотнул Майк, и полкласса сразу подхватило. — Народный мститель! Карает тех, кого коррумпированное Министерство пропускает.       — Потому что Эндрю Гарфилд бывший Министр — полный подонок! — продолжал Майк, размахивая руками. — Сколько тёмных дел на нём — не сосчитать. А он всё равно выкручивался: связи, деньги, угрозы… В Визенгамоте его покрывали. Так что если его грохнули — так ему и надо!       Класс загудел. Кто-то зашептался, кто-то одобрительно закивал.       Гермиона сглотнула.       — То есть… Волан-де-Морт для вас…       — Он единственный, кто видит, насколько вся система прогнила! — выкрикнул кто-то с задней парты.       Майк кивнул и продолжил с горящими глазами:       — Вы даже последние новости не слышали? Полгода назад маглы ловили наших и издевались. А Министерство? Просто стёрло им память — и всё! Типа «забудьте». А наши погибли! Народ тогда требовал: найти этих гадов и прикончить. По закону — только стереть память. А по справедливости?       — И что было? — тихо выдохнула Гермиона, уже почти забыв, что она профессор.       — Их всех нашли. И убили, — Майк наклонился ближе, голос понизился до заговорщического шёпота. — Тогда и пошёл слух: это он. Волан-де-Морт. Дал нам то, чего мы хотели — головы тех, кто убивал волшебников.       В классе повисла заворожённая тишина. Гермиона почувствовала, как земля уходит из-под ног.       Она поняла. Весь класс — нет, большая часть магической общественности — восхваляла Волан-де-Морта. Здесь, в этом времени, он был не террором, а надеждой. Не злом, а возмездием. И это меняло все правила игры. Каждую партию, в которую она ввязалась. Каждый следующий ход.       Гермиона продолжала мысленно складывать тревожный пазл происходящего. Слова её вырвались наружу автоматически, продиктованные всем ее опытом, всей болью увиденных последствий:       — Но разве убийство вне закона, разве это правильно? — спросила она, стараясь говорить спокойно.       — А почему нет? — Майк скривился, будто она сказала что-то совсем глупое. — Вы бы радовались, если бы убийца вашего близкого спокойно сидел в Азкабане и дышал тем же воздухом?       Гермиона открыла рот, но он не дал ей ответить:       — На одного мерзавца меньше — мир только чище станет!       По классу прошёл одобрительный гул.       — Убивать без суда и следствия ни к чему хорошему не приводит, — твёрдо отрезала она. — Это только запускает новую цепочку насилия.       — Да ладно вам, профессор… — протянул Майк с лёгким превосходством. — Иногда по-другому просто нельзя.       Она прошла через войну. Она видела, к чему неизбежно приводит насилие. Оно никогда не служит подлинной справедливости. Его нельзя оправдать благими намерениями – оно лишь сеет новые витки разрушения.       И убийство... Убийство во имя "справедливости" — особенно страшная ложь.       Оно калечит не только жертву, но и душу самого убийцы, даже если ему кажется, что руки его чисты.       А когда это зло рядится в одежды "великого блага", "спасения", "народного мщения" , стираются последние границы. Добро и зло смешиваются в ядовитый коктейль священной жестокости. Это не возвышенно. Это путь в бездну, вымощенный иллюзией праведности.       В этот момент дверь кабинета открылась. Ученики резко вскочили, приветствуя вошедшего.       Гермиона повернула голову и встретилась с бездонными чёрными глазами Тома Реддла.       Директор ступил в класс с лёгкой, почти царственной уверенностью. Имя, от которого у этих детей замирало дыхание от восторга. Для неё было синонимом чистого зла — и они даже не подозревали, кому именно аплодируют.       Ну конечно, что может быть хуже монстра с маской добродетель.       — Доброе утро, класс.       Том непринужденно засунул руку в карман, и в этот миг Гермионе с новой силой бросилось в глаза, насколько всегда церемонно он выглядит.       Каждое его движение, даже простой вход в класс, вызывал у учеников реакцию, словно перед ними кумир. Сомнений не оставалось: его обожали в этих стенах, а его уроки считались здесь любимыми.       Легким, почти небрежным кивком он отдал ей приветствие. Гермиона ответила автоматическим, вежливым движением головы.       — Профессор! — Майк, не унимаясь в своем стремлении сорвать урок (и, кажется, у него это выходило все лучше), тут же перехватил инициативу. — У нас тут завязался... весьма интересный диалог. — Он бросил многозначительный взгляд в сторону Гермионы. — Помнится, на ваших уроках мы говорили о важности понимания глубинных причин и истинных целей, стоящих за поступками, даже кажущимися жестокими. Как те, кто должен сидеть в тюрьме, не имеют даже права на это. Они не имеют права жить среди мирных волшебников, тем, что отравляют их жизнь. О том, что такое суждение поверхностное — удел незрелых умов?       Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание слушателей, его тон стал чуть снисходительным, нацеленным на Гермиону.       — Проффесор Грейнджер, кажется, не вполне способна постичь эту сложность. Она упорно цепляется за букву закона, не видя... высшей справедливости, что диктуется самим временем и положением дел. — Майк обвел взглядом одобрительно кивавших одноклассников, а затем почтительно посмотрел на директора. — Тогда как мы с вами, сэр... мы нашли общий язык.       Майк говорил точь-в-точь как на тех уроках, что вёл профессор Риддл, рассуждая о тёмной природе преступлений. Гермионе не нужно было слышать всё целиком — она сразу узнала почерк Тома.       Его дар убеждения был поистине опасен. Он умел, словно ядовитый червь, точить изнутри умы десятков последователей. Подчинять их волю было для него элементарно. И теперь, глядя на Майка, она видела, как тот пытается навязать всем образ недалёкой прорицательницы, которая кроме эзотерического бреда в своей лженауке ничего не смыслит.       Воздух в классе сгустился, став почти осязаемым. Гермиона нервно перевела ногу за ногу, чувствуя, как на нее давит тяжесть десятков любопытных и скептических взглядов. Казалось, каждый глаз в этой комнате методично ощупывает ее. Ищет слабину. Она резко вдохнула, собрав волю в кулак. Нет, она не какая-то там неизвестная учительница, не безропотная мишень для их коллективного высокомерия.                 — Разве вы придерживаетесь иного мнения, профессор Грейнджер?       Том отреагировал мгновенно переводя вопрос на нее, точно кобра на малейшее движение. Он учуял её сомнение. Сладостный момент для любого манипулятора. Его власть зиждилась не на силе, а на умении находить слабые места и давить на них, сокрушая несогласие изощренной игрой в слова.       — То есть, по-вашему, мы должны им сочувствовать?       — Я считаю... — ее голос прозвучал чуть выше обычного, с той легкой дрожью, что выдавала внутреннюю бурю, попытку отстоять свои убеждения перед напором.        Она чувствовала себя так, будто оправдывалась за саму очевидность.       — Я считаю, что убийство, совершенное вне рамок правосудия, вне закона и порядка это не решение. Это не путь к справедливости. Самосуд, линчевание... — она сделала паузу, подбирая слова, стараясь звучать убедительно перед этой враждебной аудиторией, — ...это всегда спираль насилия. Это замкнутый круг возмездия, который в итоге поглощает и тех, кто его начинает. Ничего хорошего, никакого порядка из этого не выйдет. Только хаос и кровь.       В то время как Гермиона говорила, слегка запинаясь и подчеркивая каждое слово, будто втолковывая азбучные истины упрямым детям. Том Реддл наблюдал. Не с насмешкой, как другие, и не с раздражением. Его темные глаза, были прикованы к ней. Полностью.       Уголок его губ чуть тронуло что-то, отдаленно напоминающее любопытство. Он видел ее попытку удержать позицию, ее очевидный дискомфорт от необходимости защищать столь, казалось бы, очевидные для нее моральные принципы перед теми, кто их отвергал. И именно эта ее стойкость, это упрямое стояние на своем, даже когда голос слегка дрожал, а руки сжимали край стола, это его заинтриговало.       Том не сразу ответил. Затем он медленно кивнул, и на его губах тронулась тонкая, почти одобрительная улыбка.       — Может быть вы и правы, — его голос был низким, бархатным, гипнотизирующим. Он звучал как признание, что делало его в тысячу раз опаснее. — Вы с потрясающей, я бы даже сказал, трогательной точностью описали всю глубину и всю трагедию этого явления. Спираль насилия, замкнутый круг... Это ужасающе неэффективный, примитивный и, в конечном счете, саморазрушительный путь.                 Он сделал небольшую, театральную паузу, чтобы этот «комплимент» усвоился.       — Но позвольте задать лишь один, сугубо теоретический вопрос, — его позиция была воплощением разумной, спокойной дискуссии. — Вы говорите о законе и порядке. О справедливости. И я, разумеется, с вами солидарен. Это — идеал, к которому должно стремиться любое цивилизованное общество. Но что делать этому самому обществу, этому... закону, который вы так превозносите... — он мягко выделил слово «превозносите», делая его звучание слегка наивным, — ...когда он оказывается бессилен? Когда он парализован бюрократией, коррупцией или просто страхом?       Он не повышал голос. Напротив — говорил тише, доверительнее, заставляя всю аудиторию, включая Гермиону, ловить каждое слово. Каждую интонацию. Каждый микроскопический жест.       Она разбирала его речь. На молекулы. На атомы. До самого основания.       Его риторика не могла переубедить — она слишком хорошо знала, чем всё кончится. Но сейчас она видела другое: он не искал истину. Он пробовал её на вкус. Смаковал. Испытывал границы.       Альбус говорил ей когда-то: Том Реддл — искусный оратор. Именно слово, а не страх, привело к нему первых последователей. Тогда она слушала вполуха, пропуская мимо ушей. Теперь — видела воочию. Вот он. Стоит перед ней, плетёт кружево из слов, и класс заворожённо ловит каждое.       Он тянул их за собой не ужасом — убеждением. И порой эта грань тоньше лезвия, и не понять, что страшнее: страх, от которого бегут, или слово, за которым идут добровольно.       Гермиона не могла с ним согласиться. Но и отвергнуть — тоже. Не сейчас. Она всё ещё должна найти к нему подход. И возможно, именно этот диалог станет той ниточкой, которая выведет куда нужно.       — Мы здесь не для дебатов, мистер Смит. — Голос прозвучал ровно, без единой эмоции. Она медленно, с почти церемониальной неспешностью, перевела взгляд на Майка. На того, кто заварил эту кашу. — Как мы уже успели установить, дискуссии подобного рода срывают учебный процесс.       Пауза. Поворот головы к Реддлу. И здесь её голос неуловимо изменился. Стал мягче, обёрнутым в безупречную упаковку субординации. Ни одной щели для личной неприязни. Ни одного намёка на то, что внутри неё всё кипит.       — И, как мне кажется, профессор Реддл, в данный момент вы ему препятствуете. — Голос Гермионы звучал ровно, без единой дрожи. — Для подобных дискуссий есть время вне моего урока. И я с превеликим удовольствием приму в них участие, но только тогда, когда это не срывает учебный процесс.       Она не отводила взгляда от нее.       — Если вы явились по служебной необходимости, будьте так добры, изложите суть. — Лёгкий кивок в сторону двери. — Потому что до конца урока осталось немного, а мне ещё нужно объяснить ребятам домашнее задание.       Повисла пауза. Класс затаил дыхание, переводя взгляды с одного профессора на другого. Воздух между ними, казалось, загустел до состояния смузи.       Том Реддл склонил голову в идеально выверенном полупоклоне — ни капли подобострастия, лишь безупречная, отточенная вежливость, за которой невозможно было разглядеть истинных чувств.       Она демонстративно бросила беглый, но весомый взгляд на портфель в его руках. Жест, ясно давал понять: она в курсе содержания документов, касающихся её педагогической деятельности. И, что куда важнее, она возможно видела истинный смысл его визита: не доставку бумаг, тактическую наблюдательную операцию. Ему требовалось лицезреть её в естественной среде обитания, изучить методы, реакции. Подвергнуть объект подробному анализу в контролируемых условиях, словно уникальный экземпляр в лабораторном вольере.       — Приношу свои извинения, профессор Грейнджер. — Его голос звучал мягко, без тени язвительности или желания уколоть. Лишь холодная, отполированная до зеркального блеска учтивость. — Вы совершенно правы: для подобных разговоров есть время вне уроков. Ни секундой не задержу вас. Продолжайте занятие.       Он кивнул классу — коротко, по-деловому — и направился к выходу. Документы остались на столе. Шаги — чёткие, бесшумные, выверенные. Дверь открылась и закрылась почти беззвучно. Он ушёл, не оглядываясь.       Боже, Гермиона, ты совсем рехнулась? — пронеслось в сознании со скоростью света. Рисковать, едва попав в его поле зрения, и сразу вырубать всё под корень лесорубом? Так ты не приблизишься к нему. Так себя только вычисляют и устраняют.       Она сглотнула комок в горле, плотный и неподатливый. Вот идиотка. Но мысль о том, чтобы играть по его правилам, зная всю гнилую начинку его натуры, вызывала у неё физическое отторжение.       Гермиона проводила Тома глазами и продолжила урок. Но после этого не могла выкинуть его из головы. Она понеслась к Малфою — донести то, что узнала.              О том, что теперь Волан-де-Морт не преступник и не террор магического мира, который только начинал восхождение. Всё идёт иначе.              Теперь Том — тень, что прячется в каждом углу. Имя, которое не шепчут со страхом, а произносят с прищуром тайного одобрения. Он стал для них Робин Гудом в маске. Тем, кто делает грязную работу, о которой молчит закон.       Ночным мстителем, что приходит, когда система бессильна. Они не боятся его. Они ждут его. И если раньше его называли Тёмным Лордом, то теперь он просто… «тот, кто даёт волшебному миру то, что он хочет». Герой из городских легенд. Справедливость с лицом без имени.