Глава 8. Примите позу выживания.

      Гермиона, мягко говоря, пребывала в шоке. В её времени имя Тома Реддла боялись произносить, здесь же всё было с точностью до наоборот.       Его произносили с надеждой, с восхищением. Он представал не тёмным властелином, а неким призрачным мстителем. Инструментом прогнившего правосудия, которое само оказалось бессильно.       И казалось, Гермиона не могла понять: пугает её эта мысль или она уже начинает его заново переосмысливать?       Даже тот странный разговор в кабинете после их диалога, не вызвал в нём открытой неприязни. Он продолжал обсуждать с ней рабочие моменты на собраниях преподавателей. Где его советы по риторике были безупречно вежливы и профессиональны.       И в этом был жуткий диссонанс. Стоя на собрании и слушая его разумные, спокойные слова, она в то же время ясно помнила, как этот же голос, искажённый холодной яростью, отдавал приказы пытать её близких.       Как эти руки, сейчас жестикулирующие с учительской сдержанностью, без колебаний поднимали палочку для убийства. Её пальцы незаметно сжимались в кулаки под столом. Она наблюдала. И ждала.       Гермиона ломала голову. Всё трещало по швам. Тот, кого она знала как монстра, воплощение чистого зла, предстал перед ней в оболочке обаятельного, почти аристократичного молодого человека.       Как это совместить? Где грань между чудовищем, уничтожившим её мир, и этим идеально выверенным, вежливым до мурашек профессором?       Она пришла к Драко и выплеснула всё — информацию, сомнения, страхи. Тот слушал, кривя губы, а потом бросил сквозь зубы:       — Реддл как был ублюдком, так и остался. Думаешь, если у него сейчас есть нос и приличная причёска, он стал другим? — Малфой хмыкнул, и в этом звуке плеснулось столько личного, почти кровного презрения. — Таким же уродом родился, таким и сдохнет. Снаружи или внутри — какая разница?       Гермиона вслушивалась в его интонации и вдруг отчётливо поняла: он говорит не об абстрактном монстре. Не о Тёмном Лорде из их прошлого. Он говорит о ком-то, кто причинил боль лично ему. Его семье. Его родителям.       Иначе, зачем бы Малфой здесь был? Зачем рисковал, крал Асцендент, нёсся в прошлое? Спасти своих — да. Но в его голосе звучала ненависть. Глубокая, вымороженная, выжженная на подкорке.       Гермиона мало что знала о Драко Малфое до этого момента. В её картине мира он был врагом. Одним из тех, кто выбрал сторону страха и крови. Но сейчас… сейчас он оставался врагом. Только с общей целью. И эта цель странным образом стирала старые границы, но не отменяла их.       Она снова проваливалась в мысли о Реддле. Круговорот вопросов затягивал, как воронка.       А что, если всё действительно изменилось? Что, если здесь, в этом времени, не нужно искать момент создания первого крестража? Что, если ужасы, которые она помнит, просто не случатся? Что, если можно просто отпустить ситуацию, позволить истории течь иначе?       Но память услужливо подсовывала голос Дамблдора, его усталые глаза: «Есть только один способ уничтожить саму возможность его возвращения, Гермиона. Ты должна отправиться в прошлое».       Тогда она не знала, что ответом на этот призыв станет Малфой. Что именно он, наследник древнего рода, преданный слуга Тёмного Лорда, украдёт Асцендент у своего хозяина и шагнёт в прошлое вместе с ней.       Гермиона изучала теперь две параллельные линии, которые никак не желали сходиться. Малфой и Реддл. Два полюса, два врага, два человека, стоящих за пределами всех её моральных убеждений. И при этом они даже между собой не сходились. Не пересекались. Будто существовали в разных системах координат.       Она всё прокручивала в голове: что заставило Малфоя предать своего хозяина? Не страх — страх привёл бы его к покорности, а не к бунту. Не расчёт — в этом безумном прыжке в прошлое расчёта было меньше всего.       Значит, личное.       Вероятно, Реддл убил его родителей. Или кого-то из них. Или сделал с ними нечто, что оказалось страшнее смерти. Иначе, зачем наследнику древнего рода, выросшему в культе чистоты крови и преданности Тёмному Лорду, идти к Дамблдору? Зачем красть Асцендент? Зачем ввязываться в эту авантюру с ней?       Гермиона почти физически ощущала, как складываются кусочки мозаики. Дамблдор рассказал Малфою про Асцендент. Сказал, что Реддл когда-то нашёл его. И Драко, движимый ненавистью, жаждой мести или отчаянием, решился на невозможное.       Девушка засиделась в библиотеке допоздна. Ей требовалось узнать всё об Асценденте, с которым ей довелось столкнуться. Полная тишина и неограниченный доступ к запретной секции, доступный ей как преподавателю, создавали идеальные условия для исследований.       Погрев руки о кружку с чаем, она отпила глоток и углубилась в фолианты. Сведения о старинном артефакте были скудны, словно песчинки. Асцендент был создан задолго до привычного летоисчисления — ещё до Рождества Христова. Согласно преданиям, его породила давно канувшая в Лету цивилизация могущественных магов.       Уникальность Асцендента заключалась в его способности к перемещениям во времени. Именно эта сила, опасаясь её использования во зло, заставила древних мудрецов принять радикальное решение: артефакт был разобран.       Гермиона помнила: Том Реддл всегда тянулся к тёмному. Искал запретные артефакты, рылся в древних фолиантах, охотился за реликвиями, что пахли кровью и магией старше самого Хогвартса. Именно так он и нашёл Асцендент. А Малфой — стащил.       Она думала о Реддле теперь постоянно. Встречала его в коридорах, слушала на собраниях, наблюдала исподтишка, как он разговаривает с коллегами и учениками. И пазл не складывался. Тот человек, что стоял перед ней, и тот монстр, что терзал её мир, — они никак не хотели становиться одним целым.       Она знала из рассказов Альбуса: отказ в должности преподавателя стал для Тома ударом, точкой невозврата. Но здесь ему дали это место. Значит ли это, что всё пойдёт иначе? Что, получив желаемое, он успокоится, остепенится, станет просто амбициозным профессором, а не будущим Тёмным Лордом? Но тут же память подкидывала другое: имена убитых, слухи о казнённых маглах, благоговейный шёпот учеников о «народном мстителе».       Волан-де-Морт существовал здесь. Пусть не как имя, вызывающее ужас, а как тень, которую шептали с одобрением. Но разве это не начало? Разве справедливость, вершимую убийствами, не назовут потом террором?       Он не изменился. Просто выбрал другой путь к той же цели. Более умный. Более тонкий. Более опасный.       Вопросов было больше, чем ответов. Но она знала одно: с её упрямством, с её привычкой докручивать любую задачу до конца, она найдёт ответы. Разберётся в этом лабиринте. Даже если придётся пройти по каждому тёмному коридору.       Гермиона вышла из библиотеки, окутанная тишиной, нарушаемой лишь шелестом страниц в её памяти. Странная ностальгия, всё ещё теплилась в груди, хотя за стойкой сидела незнакомая женщина. Но и с ней Гермиона быстро нашла общий язык — отточенной вежливостью и привычным ритуалом.       Хогвартс в этом временном срезе был точной копией и одновременно — старинной киноплёнкой. Знакомые коридоры, скрипящие ступени, но сам воздух казался чужим. Будто наблюдаешь мир сквозь толстое стекло.       Она шла, подставив лицо октябрьскому ветру. Его порывы были резкими и влажными, они тянулись за ней по пятам, цепляясь за ноги и настойчиво просачиваясь под подол костюма. Даже став преподавателем, она не изменила боевому стилю, предпочитая обтягивающую, не стесняющую движений одежду, которая позволяла всегда быть наготове.       И теперь этот ветер был желанной прохладой — ледяным душем для её перегретой души.       Она жаждала этой стужи, этого онемения. Потому что боялась. Боялась тепла. Боялась войти в комнату, увидеть мерцающий камин. Этот портал в прошлое. Одно дуновение тёплого воздуха и стена рухнет. Нахлынут воспоминания о смехе Рона, об ухмылке Гарри, о тепле их плеч рядом в этой самой гостиной. А потом — ледяное дно реальности: она здесь одна. Они мертвы.       И если она проиграет теперь, в этом финальном акте их смерти станут вечными. Бессмысленными. Эта мысль сковывала грудь ледяными тисками вины выжившей.       Девушка спустилась в северное крыло, и что-то резко заставило её замереть на полпути. Она повернула голову, ловя взглядом знакомую дверь. Тренировочный зал. В такой час он должен был быть наглухо заперт, мёртв и безмолвен. Но дверь была приоткрыта.       За узкой щелью рвались наружу тренировочные звуки: глухие удары, свист рассекаемого воздуха, тяжёлое дыхание. Тренировка в такой час?       Уши Гермионы буквально загорелись от любопытства. Кто этот безумец, что колотит снаряды в кромешной тьме за полночь. Она отчаянно пыталась подавить жгучее желание заглянуть и проиграла. Почти против воли глаз нырнул в щель, впиваясь в узкую полоску освещённого пространства. Крошечный обзор, но мозг успел зафиксировать: сверкающий взмах, тень, мелькнувшая с нечеловеческой скоростью.       И тут дверь с размаху распахнулась.       Гермиона застыла, пойманная с поличным. Сердце рухнуло куда-то вниз и забилось где-то в животе.             — А… мисс Грейнджер. Это вы.       Голос Тома Реддла прозвучал из полумрака зала. Низкий, бархатный, нарочито ровный. Ни тени удивления, хотя она видела, как он только что выбрасывал энергию в яростной схватке с невидимым противником.       — Прошу прощения, — продолжил он, и в его идеально выверенной интонации сквозила лёгкая, почти академичная вежливость. — Я полагал, это ученики осмелились нарушить комендантский час. Я напугал вас?       Гермиона впилась ногтями в ладонь через ткань сумки, сдавив горло железным обручем воли. Ни тени испуга. Ни единой предательской дрожи. Она замерла на пороге, а перед ней — сам Том, как статуя, сошедшая с пьедестала.       — Нет… ничего, — голос прозвучал ровно, почти легко. — Просто неожиданно увидеть, что кто-то тренируется в такой поздний час.       Он выглядел иначе. Не так, как она привыкла видеть его в коридорах и на собраниях. С безупречной маской холодного совершенства, строгий костюм, ни единой морщинки. Сейчас строгий костюм сменила простая белая рубашка, заправленная в чёрные брюки с безукоризненными стрелками. Та же утончённость, от которой «комар носа не подточит», тот же вид человека, вечно готового к светскому рауту.       Но рукава были грубо закатаны до локтей, обнажая напряжённые предплечья с проступающими жилами. Грудь быстро, почти прерывисто вздымалась, выдавая недавнюю яростную нагрузку. Капелька пота скатывалась по виску — он даже не вытер.       И сейчас Гермиона видела его уставшим. Редчайшее зрелище для того, кто возвёл контроль и безупречность в абсолют. Кто панически боялся любой слабости, как позора.       Пауза длилась наносекунду как миг космической пустоты в её сознании. Для Тома же это молчание было лишь пустым пространством, которое следовало заполнить. Лёгкое движение диафрагмы, почти невидимый выдох и его голос вновь обрёл идеальную гладкость:       — Смотрю, вам не спится? Сон вы променяли на книги? — бросил он, взглянув на её стопку фолиантов.       — Как и вам — на боевые искусства.       — Тренировки помогают спать крепче.       Гермиона поймала себя на странной мысли: этот человек может не спать? То есть его, как обычного здорового человека, могут что-то беспокоить? Тревожить и гнать из постели в пустой зал?       Он сделал шаг ближе, и свет упал на его лицо, выхватив острые скулы, тени под глазами, идеальную линию губ.       — Ночь — царство снов для благоразумных. А мы с вами… — лёгчайшая пауза, где повисло невысказанное: «двое дураков?» или «двое избранных?» — …похоже, единственные души в этих стенах, что предпочли сладкому забвению оттачивание острия.       — Точнее и не скажешь, — Гермиона растянула губы в улыбке, и получилось вполне естественно.       Со стороны это выглядело как обычный ночной разговор двух коллег, случайно встретившихся в пустом коридоре. Никто бы не подумал, что она держит на острие будущего тирана.       Просто двое. Ночь. И тонкая грань между сном и бессонницей.       Его пряди чёрных волос, будто живые, плавно смахнулись пальцами с высокого лба. Точным и стремительным движением, похожим на взмах хвоста рептилии. Он поднял голову, и его взгляд снова стал непроницаемо-гладким. Отполированным до зеркального блеска.       — А я всё гадал, — продолжил он, и в его голосе зазвучала почти игривая заинтересованность, — кто же тот таинственный пожиратель книг, что оккупирует библиотеку до полуночи.       — Да, это я, — Гермиона позволила себе улыбнутся во все зубы. — Хорошо, что я не ученица, иначе меня давно бы выгнали. А так могу находиться там сколько пожелаю.       В её голосе скользнула гордость. Право, которое она получила в этом ином мире, в другом времени. Взрослая. Работает здесь. Значит, может позволить себе то, о чём мечтала в детстве: зарыться в книги и остаться в библиотеке одной, на законных правах, а не под мантией-невидимкой Гарри.       — Ночью открывается больше энергии, — добавила она, словно оправдываясь.       Том стоял выше неё на помосте арены и не отрывал глаз. Гермиона не могла не заметить: он будто старался прочесть её, сломить взглядом, поймать момент, когда она смутится и отведёт глаза первой. Где-то в глубине это немного смущало — особенно зная, кто он на самом деле. Но ни один лицевой нерв не сдавался.       Мастером светских бесед она не была. В её настоящем мире. Том, что украла война, сверстники строили карьеры, заводили семьи, болтали в барах, терялись в кинотеатрах, планировали туры по Европе. Гермиона же провела те годы, оттачивая лезвия: навыки убийства и выживания. Спасала мир. Ценой своей юности, своих «возможных жизней».       Теперь же ей предстояло сыграть в самую нелепую игру: подружиться с Томом Реддлом.       Звучало как название дешёвого бродвейского мюзикла: «Как я подружилась с будущим Тёмным Лордом». Абсурд. Ядовитый, едкий абсурд. Но Гермиона должна была вжиться в роль и найти подход к начальнику.       Не выдержав затянувшегося контакта, она разорвала его первой. Но сделала это не с испугом и не со смущением — более тонко, почти на своих условиях. Просто скользнула взглядом по пространству зала, обвела глазами арену, манекены, тени. И Том, кажется, так и не смог раскусить её.       Потому что Гермиона была другой. В ней сквозило что-то неуловимо чужеродное. Как легчайший диссонанс в идеально выверенной мелодии. Том улавливал это интуицией, но не мог определить природу.       На миг ему даже показалось: она словно из другого мира. Но он списал это на разыгравшуюся интуицию, а не на правдивое предчувствие.       В его глазах она предстала тихой, умной и эрудированной волшебницей. Гермиона нравилась ученикам, и последнее время он часто видел её в библиотеке. Он задавался вопросом: насколько глубока её любовь к книгам? Интерес подогревался, как фитиль. А что именно любит читать эта девушка?       Кажется, она стала для него тоже своего рода головоломкой — той, что он хотел разгадать. И её слова на уроке, и эта ночная встреча. Для него это было как книга, что привлекла внимание обложкой, и теперь ему не терпелось узнать, что внутри.       — Вы уже исследовали весь замок? — спросил Реддл, опускаясь по ступеням, но оставаясь всё ещё на вершине. — Позволю себе предупредить: Хогвартс порой требует особой осторожности, — фраза прозвучала с оттенком почти отеческой заботы.       Осторожности? Она знала этот замок до последнего шепота его камней, до каждой тени в его забытых углах.       Она позволила краешку губ дрогнуть в подобии благодарной улыбки.       — Благодарю за предостережение, мистер Реддл. Селеста провела мне более чем достойную экскурсию по школе.       Селеста. Гермиона уже успела найти с ней общий язык, хоть и держала на почтительной дистанции. Подруги в этом времени ей были не нужны. Она не собиралась задерживаться здесь надолго. Но слушать с наигранным, притворным интересом россказни Селесты о потайных ходах и легендарном василиске, что якобы дремлет в недрах замка, было занятием… своеобразным.       — И каково ваше впечатление? Не пожалели, что всё же выбрали наше скромное заведение для работы?       Кто бы мог подумать, — ядовито смеялось у неё внутри, в то время как внешне она была воплощением учтивости, — Гермиона Грейнджер улыбается во все тридцать два зуба, отвечая любезностями на любезности будущего Повелителя Тьмы.       — Нет, не пожалела ни секунды. Школа встретила меня удивительно радушно. Главное, я вижу искренний отклик от учеников. Мне нравится Хогвартс.       Она не солгала. Ученики и впрямь приняли её с распростёртыми объятиями. В отличие от того, как боялись и обходили стороной Малфоя.       Здесь же её лекции по прорицаниям, сменившие сумбурные и пугающие видения бывшего преподавателя на чёткую систему фактов и логики, вызывали неподдельный интерес. Возможно, сказывалась разница в возрасте и манере подачи. Гермиона Грейнджер представала собранной, уверенной и невероятно компетентной.       — Рад это слышать, — отозвался он.       Между ними повисла пауза. Тяжёлое, плотное молчание, похожее на онемевшую конечность после укола новокаина. Будто сама тишина замертвела, потеряла чувствительность. Или, возможно, Гермиона сама наделяла эту паузу скрытым смыслом, умножая каждое его слово на два, на десять, на бесконечность. Хотя он всего лишь вёл беседу. Без угроз. Без подтекста. Просто говорил.       Том опустился на ступени, присел, и теперь они оказались почти на одном уровне. Гермиона невольно шагнула ближе — словно не желала разрывать тонкую цепь, что начинала выстраиваться между ними. Она хотела продлить этот разговор. Потянуть время. Удержать момент.       — Я тут немного изучила историю вашей школы, — она хмыкнула, и в глазах мелькнул насмешливый огонёк. — Тайные комнаты, василиски, Запретный лес. Скажите, а учебники по выживанию у вас входят в обязательную программу?       — Да, и ещё нельзя ходить в лес, но при этом учеников могут отправить туда в наказание, — подхватил он с лёгкой усмешкой.       Они синхронно хохотнули. Коротко, почти по-приятельски. Звук смеха разнёсся по пустому залу, отражаясь от стен.       — Я сам задаюсь этим вопросом не меньше вашего, — Том качнул головой, и в этом жесте не было ни капли надменности, только живая, человеческая ирония. — Но мне нравится ваше предложение. Обязательно обсудим его на летучке.       И они снова рассмеялись — легко, естественно, будто двое коллег, засидевшихся после работы и травящих байки о нелепостях школьного устава.       Гермиона замерла внутри этого момента. Он не ввязывался в общую картину. Если смотреть со стороны — вот он, Том Реддл, молодой профессор, остроумный, обаятельный, с которым приятно поболтать о пустяках. Почти такой, каким хотелось бы его видеть. Почти.       Но Альбус говорил о подобном. Том умеет подстраиваться, принимать любую форму, входить в любую компанию и находить общий язык с кем угодно. Гермиона читала о психопатах без эмпатии. Они как хамелеоны, как зеркала, отражающие лишь то, что хочет увидеть собеседник. Том использовал это как воздух, как инструмент, как тончайшее оружие.       И всё же сейчас, слушая его смех, глядя в глаза, где плясали живые искры, она не ощущала фальши. Диалог лился легко и непринуждённо. Без надрыва. Без расчёта. Просто двое людей, которым случайно оказалось не скучно друг с другом посреди ночи.       И это было самое страшное. Потому что если даже она, знающая правду, начинала сомневаться — что же чувствуют те, кто ничего не знает?       — Тренируетесь? — вопрос сорвался с её губ неловко, повиснув в воздухе словно на расшатанной прищепке.       Она не знала, что сказать, и выпалила первое, что пришло в голову, лишь бы заполнить тишину.              — Слышала от учеников, они очень ценят ваши занятия…       Она не солгала. Ученики и вправду тепло отзывались о его методах и в их голосах звучало уважение, граничащее с восхищением.       Том привстал, и в его движении не было ни тени тёмного намёка — лишь лёгкая, почти дружеская вовлечённость. Его взгляд поймал её, будто пытаясь прочесть смущение и мягко разрядить его. Ни давления. Ни игры. Только человек, который заметил чужую неловкость и протянул руку, чтобы её убрать.       — Считаю, дисциплина и физическая нагрузка помогают ясности ума. Успокаивают. Как, полагаю, и книги — для вас.       — Это точно, мистер Реддл.       — Когда мы вдвоём, — слово «вдвоём» повисло в воздухе как изысканный комплимент, как признание в исключительности момента, — можно просто Том. Думаю, мы уже можем перейти на «ты».       Это был не жест близости. Это был акт присвоения. Он даровал ей привилегию называть священное имя. Имя, которое для него самого уже давно стало титулом, знаком избранности, печатью на лбу тех, кто допущен в его внутренний круг.       — Ни к чему эти формальности, Гермиона.       Внутри Гермионы всё сжалось, потом выдохнуло. Его предложение прозвучало шагом за некую грань. Туда, куда она и стремилась, но куда входить было страшно. То, ради чего она затеяла эту игру в дружбу, вдруг стало реальностью быстрее, чем она ожидала. Она шагнула вперёд, не думая:       — Хорошо, Том.       Пространство между ними схлопнулось. Величественные колонны зала, веками хранившие молчание камня, превратились в немых свидетелей тайной присяги.       — Почему вас… — она беззвучно прочистила горло, поймав себя на том, что спотыкается даже в этом, — тебя. Почему тебя привлекло преподавать именно Защиту от Тёмных искусств?       Она знала: копать здесь бесполезно. Вопрос не в том, что он скажет, а в том, насколько далеко позволит зайти. Гермиона была из тех, кто проломит любой лёд, каким бы толстым он ни был. Каким бы ломом ни пришлось орудовать.       Мысль об абсурдности происходящего кольнула где-то на периферии: вот она, ночь, пустой зал, и она выпытывает секреты у будущего Тёмного Лорда, притворяясь заинтересованной коллегой. Клоун, пляшущий на похоронах. Но где клоун — там и вход за кулисы. Может, играя в дружбу, ей удастся выманить информацию о крестраже? Чем чёрт не шутит в этой адской пьесе.       — Это сложное искусство, — произнесла она, вплетая в голос нужные ноты. — Постигнуть его в столь молодом возрасте — редкость. Защита от Тёмных искусств требует не только технического мастерства, но и исключительной силы воли. Не каждому дано проникнуть в её механизмы, не поддавшись соблазну самой силы, которую изучаешь.       Она почти надавила на его уникальность, зная: такой, как Том, не пропустит привычную дозу восхищения. И он не пропустил. По едва заметному хмыку. По тому, как дрогнули уголки губ, она поняла — попадание в яблочко. Молодой, уникальный преподаватель в столь юном возрасте — редкость. Даже Дамблдор в своё время не достигал такого признания так рано.       — Я заинтересовался защитой от Тёмной магии гораздо раньше, чем она стала моей преподавательской обязанностью, — начал он, и голос его обволакивал, словно дым древних благовоний. — Защита от Тьмы… Изучение древних артефактов… — Он коснулся подбородка в небрежной рефлексии, словно перебирал в памяти драгоценные камни. — Это всегда было моей стихией, Гермиона. Из-за уникальности, что таилась в них.       — Селеста много рассказывает о школе… обо всех, — Гермиона закусила губу, понимая, что ступает на тонкий лёд. — Она проболталась, что ты собираешь тёмные артефакты?       Вопрос повис в воздухе, и Гермиона мысленно приказала себе заткнуться. Слишком прямо. Слишком фамильярно. Слишком похоже на допрос.       Но Том лишь спокойно усмехнулся, без тени угрозы:       — Коллекционирую, если точнее. Но надо сказать Селесте, чтобы меньше болтала. А то так всё обо мне разболтает.       Гермиона не могла понять: он шутит или говорит всерьёз? Но в его голосе не было коварства. Только лёгкая, почти тёплая ирония.       — Почему? — Она постаралась придать голосу естественную заинтересованность. — Это очень интересное занятие. Мало кто увлекается подобным — искать, коллекционировать, изучать.       Она говорила так, чтобы ни единым словом не выдать, что знает об опасности. Будто просто вела светскую беседу.       Том сдвинул брови, и в этом движении Гермиона прочитала больше, чем в любом ответе:       — Может, когда-нибудь ты её увидишь.       И в этом «когда-нибудь» прозвучало обещание. Испытание. И ключ к следующей двери. Она сделает всё, чтобы увидеть эту коллекцию. И так ещё на шаг приблизится к нему.       — Есть ли в вашей школе занятия о защите от Тёмной магии? — Том резко сменил направление беседы, заметив её мимолётную скованность. — О магических школах России известно мало, как и об уникальности их учебных программ. Когда я принимал вас, мне было крайне любопытно, что входит в перечень обязательных дисциплин. Там преподают предметы по Защите от Тёмных искусств? Или… изучение самих Тёмных искусств? — Он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание. — Я наслышан, что ваш подход к Тёмной магии фундаментально иной. Более системный. Якобы вы рассматриваете её не как зло, а как деструктивную природную энергию, требующую не подавления, а точного понимания механизмов её взаимодействия с сознанием волшебника. Своего рода онтология Тьмы.       — Программа была чрезвычайно интенсивной, — начала Гермиона, намеренно замедляя речь.       Её пальцы нервно поправили ремень сумки, совершая мелкий, обманчиво-нерешительный жест. Внутри же её ум лихорадочно выстраивал убедительную легенду, сплетая её из обрывков реальных воспоминаний о суровых, молчаливых волшебниках из России, с которыми ей довелось пересекаться в те горькие годы войны.       Гермиона мало что знала о русской школе магии. Так, обрывки, крохи, случайные крупицы. Но её ложь должна была звучать безупречно. В отличие от Малфоя, который полагался на наглость и врождённое чутьё, Гермиона подготовилась к этой миссии как к экзамену. Как к самому важному уроку в жизни.       Она просканировала каждую доступную книгу. Легенду своего прошлого она выстроила с такой тщательностью, будто её вот-вот вызовут на викторину перед строгим жюри. История обучения, быта, традиций. Всё должно было сходиться до мелочей, чтобы ни у кого не возникло и тени сомнения.       К счастью, почти никто в Хогвартсе не был знаком с реальной программой Колдотворца. А значит, сочинять можно было практически что угодно.       Война научила её многому. Когда Волдеморт раскинул свою тень далеко за пределы Британии, под его гнёт попала и Россия. В те годы в Англию стекались волшебники. Выжившие, беженцы, те, кто хотел сражаться. В короткие передышки между боями, в скудные минуты затишья, Гермиона пересекалась с ними. Ловила обрывки разговоров, впитывала акценты, запоминала имена. Даже помнила, как однажды — когда Гарри ещё был с ними, когда война ещё не стёрла всё живое — они сидели на кухне «Норы», распивали с русскими водку и хохотали над историями, в которых ничего не понимали, но отчего-то было тепло.       То было так давно. Те воспоминания казались теперь призрачными, нереальными, похороненными на самом дне памяти. Но сейчас они оживали, превращаясь в её главное оружие.       — Защита от Тёмных искусств там — не просто предмет, — начала она, тщательно взвешивая каждое слово. — Это основа основ. Целая философия. Но ты, наверное, и сам наслышан, что там изучают Тёмные искусства не так, как в Англии…       Она поймала в его глазах реакцию. Быструю, как вспышка в лабораторной колбе. Её стрела попала в цель. Его интерес вспыхнул мгновенно, хотя лицо осталось непроницаемым.       — В Колдотворце нет таких запретов, как в Хогвартсе, — Гермиона позволила себе лёгкую усмешку. — Там не считают Тёмную магию чем-то изначально опасным. Скорее — уникальным инструментом. Тем, что следует изучить, понять и… подчинить.       — Именно, — его голос прозвучал тише, но в нём вибрировало что-то новое. — Я полностью согласен с этим высказыванием. Порой мне кажется, наше образование буксует в сравнении с другими. Но ничего — я работаю над этим.       Слова выскользнули как обещание.       — Впрочем, — добавил он, поправляя несуществующую складку на рукаве, и в этом жесте скользнуло что-то почти реформаторское, прогрессивное, — мы идём вперёд. Образование давно нуждается в пересмотре.       — Это точно, — она кивнула, чувствуя, как почва под ногами становится чуть твёрже. — Особенно когда Министерство пытается всё запретить и не понимает: запретами они не обезопасят, а наоборот — сделают только хуже. Ведь запретное не всегда значит опасное.       — Точнее и не скажешь.       Воздух между ними забродил, наливаясь новым смыслом. Том слушал её. Действительно слушал — не сканировал, не оценивал, а впитывал. И Гермиона поняла: она наконец нашла ту ноту. Тот единственный аккорд, что открывает двери в его душу.       Осталось только войти. И начать искать.       Том вскочил стремительно со ступеней и в несколько широких шагов преодолел расстояние до арены. Теперь он снова стоял на возвышении, и жест его руки, описавшей плавную дугу, не оставлял сомнений: приглашение. Вызов.       — Прошу, Гермиона. — Голос его звучал мягко, но в нём вибрировала неподдельная заинтересованность. — Я безумно хочу посмотреть, на что способна боевая магия Колдотворца. Надеюсь, ты не откажешь мне в этом удовольствии.       Гермиона почувствовала, как во рту пересохло, когда слюна собралась густым, не проходящим комом. Дуэль с ним не пугала. Она слишком хорошо знала свои способности, выкованные не в школьных коридорах, а в огне настоящей войны. Но сейчас перед ней стоял не просто противник — перед ней стоял вопрос тактики.       Дать ему выиграть? Или показать, на что способна?       В голове мелькнул образ Малфоя — что бы сделал этот хитрый лис? Но она отогнала его прочь. Сейчас важно только одно: её решение.       Том уже отступил от лестницы, освобождая проход.       — Ну же, Гермиона. — В его голосе скользнула почти ласковая настойчивость. — Не лишай меня возможности узнать побольше о твоей школе. Или… — пауза, точно рассчитанная, — …или у вас не преподают боевые искусства? Дуэли? Как у нас?       Последние три слова он выделил особенно — вложил в них всю гордость за Хогвартс, всё превосходство, весь намёк на возможную неполноценность её подготовки.       Гермиона хмыкнула. Хотелось рассмеяться ему в лицо. После всего, через что она прошла, после всех битв, после смерти и воскрешения. После войны, где каждый день был дуэлью на выживание. После всего этого его слова звучали почти наивно.       — Раз нам обоим не спится, — Том отвернулся, бросив фразу через плечо с такой уверенностью, будто её согласие уже было получено, — значит, проведём ночь с пользой.       Он не оставлял выбора. Словно сама мысль об отказе была невозможна.       Гермиона медленно опустила сумку на скамейку. Пальцы сами нащупали палочку — тёплую, родную, послушную.       Она шагнула вперёд.       Раз он так жаждет — она только за.       — Ну, раз настаиваешь. Я не прочь потренироваться.       Она подняла голову. Взгляд, ещё секунду назад притворно-робкий, стал ясным и твёрдым. Тень улыбки исчезла. На лице только холодная решимость стратега, принимающего вызов.       Волшебница заняла боевую стойку. Готовая. Игра в кошки-мышки входила в новую, смертельно опасную фазу. Фигура была выведена. Ход сделан.       И вот они замерли друг напротив друга в самом сердце арены. Два одиноких острова в зыбком, напряжённом море тишины.       Первый ход был за ним. Том совершил манерный, почти театральный поклон — отточенный жест из учебников по дуэльному этикету.       Гермиона ответила тем же. Они стояли спина к спине. А потом развернулись. И тогда он коснулся её.       Это длилось долю секунды. Пальцы мазнули друг по другу, почти невесомо, случайно. Когда лопатки на миг соприкоснулись. Случайно ли? Но тело девушки отозвалось мгновенно. Сейсмическим током, пробившим позвоночник до самого копчика.       Затем, будто сжатые одной невидимой пружиной, они синхронно отступили на положенные для поединка шаги. Расстояние между ними снова стало формальным, безопасным.       — Только обезоружить, — голос Тома прозвучал ровно, но в нём угадывался азарт. — Начнём с этого.       Гермиона вдохнула. Глубоко. Медленно. И приняла боевую стойку. Её палочка взметнулась вверх, встречая его демонстрационный взмах безупречным, зеркальным движением.       — Конечно, Том, — её голос зазвучал холодно и точно, как прицел снайпера перед выстрелом. — Только обезоружить.       Она замерла на лезвии выбора.       Играть в полную силу? Обнажить сталь, закалённую в горниле войны, и ринуться в бой? Или подыграть? Притвориться податливой ученицей, польстив его нарциссизму, позволив ему насладиться иллюзией превосходства? Мысль метнулась, как искра между полюсами. Не успела принять решение — судьба выбрала за неё.       Только сгусток намерения мелькнул в его глазах. Чёрных, бездонных, не предупреждающих, а лишь констатирующих неизбежное.       — Экспеллиармус!       Палочка вылетела из её руки, описала безнадёжную дугу и чётко, без звука легла в его раскрытую ладонь. Словно притянутая невидимым магнитом.       Гермиона застыла, не успев даже моргнуть. Слишком быстро. Слишком точно. Она мысленно ткнула себя носом в лужу собственной самонадеянности.       — Ничего, — Том прокрутил чужую палочку на лету с грацией фокусника и протянул ей обратно. Его голос звучал мягко, почти утешительно. — Я действовал слишком быстро. Давай начнём сначала.       Гермиона смотрела на него и не могла прочесть: издевательство это или попытка быть галантным? Но внутреннее чутьё подсказывало одно: он не даст ей выиграть. Ни за что.       И с обжигающим, унизительным прозрением она поняла: как же она ошибалась, думая, что молодой Реддл слабее себя будущего. Он не уступал ему. Ни в скорости, ни в точности, ни в этой пугающей, текучей грации, с которой двигался по арене.       Он танцевал. А она — спотыкалась на скользких подошвах собственной неуверенности. Палочка покидала её руку раз за разом, и Том всякий раз возвращал её с безупречной вежливостью, извиняясь так, будто это он был виноват в её беспомощности.       Злость забурлила где-то под рёбрами, горячая, липкая, неуместная. И прежде чем Гермиона успела прикусить язык, слова вылетели наружу:       — Может, перейдём к чему-то более интересному? Например, к жалящим?       Она готова была поклясться: он прикусил губу. Это движение длилось долю секунды. Быстрая, почти незаметная вспышка, от которой по телу пробежал странный ток.       — Почему бы и нет, — голос Тома обволакивал, обещая ровно столько, сколько она была готова взять. Ровно столько, сколько он сам готов был дать. — Как скажешь. Тогда не стесняйся, Гермиона. — Он сделал шаг назад, освобождая пространство. — Хочу увидеть твою атаку. Можешь использовать весь свой арсенал.       Пауза повисла в воздухе, и его тон внезапно смягчился, став почти отеческим, почти утешающим:       — Но не волнуйся. Себе я такой возможности не дам.       Ирония оказалась столь чудовищной, что Гермиону едва не вывернуло наизнанку. Слова Драко вспыхнули в сознании сигнальной ракетой, рассекая тьму:       «Том искал себе особенных. Тех, кто способен быть уникальнее, но не лучше него».       Набат. Предупреждение. Золотое правило игры с таким, как Том.       Гермиона сжала палочку, встряхнула кистью, сбрасывая напряжение, и резко вскинула руку. Серия заклинаний одно за другим, жалящие, бьющие, не смертельные, но достаточно хлёсткие, чтобы заставить противника уважать дистанцию.       Том уворачивался легко, почти лениво, но она видела: он включился. Он перестал быть снисходительным преподавателем.       И тогда она поняла. Они были на равных. Несмотря на всю разницу в возрасте, опыте, будущем, которое она знала, а он — нет, здесь и сейчас они стояли на одном уровне. Именно в этот момент до неё дошло, что делало Реддла уникальным. Он действительно был особенным. Не потому, что станет Тёмным Лордом, а потому, что уже сейчас, молодым, он двигался так, будто война, которую он посеет, будет его родной стихией.       В желудке противно засосало: он лучше неё. И она сама дала ему возможность это показать.       Но бой не мог длиться вечно. Очередное заклинание, отбитое Гермионой, отшвырнуло его назад. Край арены едва не ушёл из-под его ног. Гермиона перехватила инициативу и поняла, что теперь одеяло перетягивает она.       Жалящее заклинание просвистело у самого её уха. Она дёрнулась, инстинктивно вскинула руку и, не думая, поймала его отголосок, швырнув обратно. Азарт плеснул в крови.       Признаться, эта тренировка была ей необходима. После того, как её выдернули за волосы из мира, пропахшего порохом и смертью, и бросили в тишину, в шелест пергаментов, в приторную вежливость коридоров — этот бой с Томом стал настоящей встряской.       Разминкой для оцепеневших мышц. Именно такой противник был ей нужен. Сложный, непредсказуемый, неприступный. Равный.       Никто из них не собирался сдаваться. Никто не желал подыгрывать. Только победа. Только схватка. Только этот танец двоих, где каждый шаг — вызов.       Том не успел среагировать. Заклятье ведьмы, спрессованное в кулак. Со всей силой, на которую была способна. Как боец на ринге, вложивший в финальный выпад всё тело, всю ненависть, весь азарт.       Прямо по лицу Тома.       Он схватился за нос. В одно мгновение идеальная маска контроля рухнула, рассыпалась в пыль. Кровь хлынула. Челюсти сжались так, что желваки вздулись под кожей.       — Прости, Том! Я… я не хотела!..       Но в её душе… в самой глубине, куда она боялась заглядывать, зрелище его расквашенного носа, крови, стекающей по безупречному подбородку на белоснежную манжету рубашки, пускало корни. Оно разрасталось там, цеплялось за что-то тёмное, древнее, о чём она не смела думать.       Сердце метало по телу горячие импульсы. Приятно ли ей видеть это?       Того, кто заставил её страдать в её времени, кто смотрел, как гниют её друзья на её глазах? Или сейчас перед ней просто коллега, которому она случайно расквасила нос в тренировочном бою, и ей по-человечески жаль его.       — Мне жаль, — выдохнула она, подбегая. — Я не думала, что так выйдет. Я правда не хотела…       — Всё в порядке, — голос Тома прозвучал хрипло, сквозь кровь, но удивительно ровно. Он вскинул голову резким, почти звериным движением, чтобы алая струя не залила рот. — Неплохо, Гермиона.       А она… Она действовала на автопилоте. Руки сами потянулись к нему помочь. Пальцы, только что сжимавшиеся в кулак, коснулись его висков. Том не дёрнулся. Не отстранился. Его глаза впились в неё с пугающей интенсивностью.       Внимательно. Смертельно внимательно.       Что теперь? Он убьёт меня? — панической молнией пронеслось в голове. Так молниеносно облажаться — это надо было постараться. Теперь она навсегда останется для него красной тряпкой для быка. И о сближении, о доступе к его кругу можно было забыть навсегда.       — Я не хотела, прости, мне так жаль… — принялась тараторить она, запинаясь. — Нужно немедленно в лазарет.       Но Том всего лишь зажал переносицу пальцами. Из носа струилась алая нить. Когда он заговорил, его голос был сиплым, но, к огромному изумлению Гермионы, в нём не было ни грамма ярости или обиды.       — Всё в порядке. Я сам напросился.       Она оттянула шею, не веря собственным ушам. Он не злится? Это было пугающе неестественно. И прежде чем разум успел остановить её, она инстинктивно протянула к нему руки.       — Я знаю, как остановить кровь… — слова вылетали прежде, чем она успевала их обдумать. — Я могу помочь. Я умею.       — Боюсь, мне нужно не только остановить кровь, — голос Тома звучал приглушённо, сквозь зажатую переносицу, но в нём прорезалась странная, почти изучающая интонация. — Кажется, нос сломан.       — Тогда давай я вправлю, — Гермиона уже тянулась к нему, пальцы горели желанием исправить то, что натворили минуту назад. — Я знаю заклинание. И обезболить тоже могу…       Она не договорила.       Потому что в этот момент Том поймал её взгляд. Зафиксировал. Пригвоздил к месту.       — Ты весьма осведомлена, даже о такой специфической магии целительства? Ты правда лишь преподаватель прорицания или я чего-то не знаю?       Пауза повисла между ними, густая, как сироп. Гермиона физически ощутила, как меняется его оценка. Словно он только что переложил её из одной категории в другую — из «простая училка прорицания» в нечто совсем иное. Нечто, требующее более пристального внимания.       Его глаза, тёмные и непроницаемые, скользнули по её лицу, задерживаясь на каждом миллиметре. Сканируя, анализируя, запоминая.       — Ну… я много читаю, — небрежно обронила она, и повела плечами.       Будто она не закалила себя в постоянных стычках и не отточила основы первой помощи до автоматизма, а просто «начиталась». Словно не жила в мире, где приходилось постоянно оглядываться через плечо.       Гермиона замерла. Эта миллисекунда нерешительности висела между ними, давая ей мнимое право прикоснуться к нему. И он позволял.       Он кивнул. Один раз. Коротко. Это было поле боя, отданное ей на миг. Разрешение. И она действовала. Решительным взмахом палочки и одним чётким исцеляющим заклинанием. Хруст кости, встающей на место, прокатился по тишине, звонкий и безжалостный. Том даже не скривился.       Лишь левое веко дрогнуло, искривилось на долю мгновения, словно по нему пробежала крошечная молния боли. И всё.       — Полагаю, я уволена? — выдохнула она, выпуская нервный, сдавленный смешок.       Их зрачки по-прежнему были прикованы друг к другу, не в силах оторваться. Отлично, Грейнджер, ты просто мастер выходить из ситуаций. Превосходно.       — Смотря, как долго будет болеть мой нос.       Гермиона опешила, не поняв, шутит он или нет. Том мгновенно уловил её испуг, и уголки его губ дрогнули, озарив лицо лёгкой, почти воздушной улыбкой.       — Это шутка, Гермиона. Я не увольняю за такое.       Она чуть смахнула головой и напряжение спало.       — Впрочем, ударов по носу от девушек я ещё не получал, — добавил он, и асимметрия его улыбки выдавала странное, почти искреннее спокойствие.       Гермиона лишь последовала за ним взглядом, когда он поднялся на ноги. Он небрежно взмахнул палочкой, и следы крови бесследно растворились в воздухе, будто их и не было.       — Тогда я буду первой.       И она улыбнулась, чуть порозовев.       Он тоже улыбался. Так искренне. Так непринуждённо. Словно они просто обменивались любезностями в погожий летний день на берегу озера. Ни крови, ни хруста костей. Искренняя, почти дружеская улыбка.       Гермиона отпрянула. Ледяные пальцы сжали сердце. Она точно с тем Реддлом сейчас находится? Тот ли холодный, расчётливый монстр из её кошмаров? Или… или ей подсунули какую-то жуткую, непостижимую подделку? Эта улыбка была страшнее любого проклятия. Она стирала грани реальности, заставляя усомниться во всём.       Сейчас между ними витало нечто иное, не ужас, а лишь нелепый, смутный осадок от ситуации. Но его улыбка… Гермиона смотрела и не могла отвести взгляд. Вот так улыбалось чудовище.       Невыносимо красиво. Гипнотически притягательно. Точно падший ангел, сошедший с небес с ликом святого. И ты никогда не знаешь — истинный ли он в этот миг, или это лишь идеально выверенная маска.