Глава 11. Принесите пакет. Последствия непредвиденной тряски.

      Длинный дубовый стол учительской, занимал центр просторного кабинета на первом этаже восточного крыла. Помещения с высокими окнами, через которые еще секунду назад лились потоки осеннего воздуха и живые волны детского смеха с близлежащего луга.       Учителя заняли свои места: блокноты из кожи или пергамента, чернильницы, остроконечные перья.       Том стоял у главного окна. Его профиль, резкий и бледный, был обращен к солнечному пятну на полу, где только что резвились отголоски детских голосов. Легкий взмах тонкой, темной палочки и едва заметное движение запястья. Окна с глухим стуком захлопнулись, разом отсекая внешний мир.       — Теперь нам ничто не помешает. Начнем собрание.       Он медленно повернулся к столу.       Его взгляд скользнул по рядам. Одна учительница уже открыла блокнот. Другие что-то быстро набрасывали. Все готовы были слушать.       Все, кроме одного.       В дальнем конце стола, Драко устроился так, будто место принадлежало ему по праву рождения, а не службы. Он облокачивался на дубовую столешницу, так, что весь вес торса был перенесен на локти. Одна рука поддерживала подбородок, пальцы другой лениво барабанили по дереву.       Он смотрел куда-то в пространство над головой Реддла, взгляд расфокусирован, полуприкрыт тяжелыми веками. Казалось, этот человек не ведал слова "уважение". Даже здесь, среди коллег, скованных дисциплиной собрания, он демонстративно проявлял свою свободу от правил. Он был оплетен теми же учительскими задачами, как паутиной, но вел себя так, будто паутина эта – не более чем досадная декорация, которую он вот-вот смахнет.       Том вел себя безупречно, как и подобает директору. Гермиона отметила его собранность, тот перфекционизм, что пронизывал каждое его движение, каждое слово.       Он говорил о предстоящих школьных делах, учебном плане, организации турнира юных магов. Но Гермиона слушала иначе. Она мысленно разбирала его, словно на разделочной доске, сравнивая каждую черту с тем, что знала.       Директора, ведущего обычную жизнь. Под этой безупречной упаковкой, под этим костюмом-тройкой и безукоризненной прической, придававшей ему лоск аристократизма, она ощущала нечто безумно властное. Нечто, еще не раскрывшееся во всей своей мощи, но уже зловещее. Он был все тем же монстром, лишь притаившимся в тени. Пока не решаясь, подумала Гермиона. Пока он лишь наблюдал, выжидал.       Но как только он почувствует вкус настоящей силы – он ринется вперед, оставляя за собой кровавые следы. Лишь двое в этом кабинете знали, какая судьба уготована этому красивому, опасному мужчине. И всё же Гермиона ловила себя на мысли, что ведёт себя как тревожница, которая везде ищет подоплёку. На деле Том не производил ни грамма опасности. Напротив, был чрезвычайно учтив и порядочен. Но никто в здравом уме не сказал бы, какие мысли на самом деле роятся в его голове, какие планы зреют.       Гермиона порой отмечала: он весьма хорошо подошёл на роль директора и учителя. Этого не мог отрицать никто. И тогда в ней закрадывалась мысль — а может, вот оно? Может, это и есть изменение в нём? Получив пост, он не станет таким жестоким?       Может, будущее уже не предопределено?       — Мистер Грейнджер, мы вам не мешаем? — внезапно от слов Тома все взгляды устремились к Драко, который смотрел куда-то вдаль. В окно, будто физически отсутствовал.       Работать учителем под прикрытием? Да это же верх моих желаний, — мысленно усмехнулся Драко, погруженный в себя. Конечно, я просто сплю и вижу, как слушаю весь этот вздор и записываю его. Я здесь — уже скажите спасибо. Но играть роль требовалось, а это он умел виртуозно.       — Я внимательно слушаю, — произнес Драко, искусственно вдавив уголки губ, поползшие вверх. Улыбка вышла почти фабричной, откровенно поддельной. Но в неё поверили.       И Том задержал на нем взгляд. Драко, будто спохватившись, чуть приподнялся со спинки стула, скользнув по лакированному сиденью, и выпрямил позу. Ему было откровенно тошно от этой вынужденной позиции послушного ученика, но, с другой стороны, в этой абсурдности крылось какое-то извращенное веселье.       Тот самый Реддл, что некогда восседал во главе стола, раздавая Драко Малфою приказы об убийствах. Теперь это лишь сухие, рабочие наставления. Ни мрака, ни змеиного шипения, ни сладковато-смердящего запаха крови.                 В горле у Драко невольно сорвался тихий, призрачный смешок, настолько тихий, что никто не уловил.       — Пожалуй, на этом всё, — Том отчеканил, завершая собрание.       Не теряя ни секунды, Драко оттолкнулся от стола и первым ретировался. У него были дела куда интереснее, особенно в преддверии выходных.       Пока все учителя корпели над планами, учебниками или прочей ерундой – как он мысленно определял их занятия. Драко, будучи тренером по полетам, мог позволить себе спокойно пропустить этот фарс.       Его программа, впрочем, и без того была куда увлекательней. Он спокойно мог свалить из школы и затеряться в барах, отчаянно пытаясь отгородиться от унизительного положения «профессора Грейнджер». Люциус рассмеялся бы до слез.       Гермиона была почти последней, кто покидал кабинет. Глухой скрежет тяжелого стула, который она прочертила по полу, отозвался в тишине. И тут до неё донёсся голос.       — Прошу, Гермиона, не могла бы ты задержаться?              Том указал не на ее прежнее место в отдалении, а на стул гораздо ближе, почти рядом с его креслом. Она послушно придвинула указанный стул и опустилась на него, сохраняя безупречно профессиональное выражение лица.       — Я вся во внимании.       Том неспешно расстегнул пуговицу пиджака и снял его, аккуратно повесив на спинку кресла. Движение было отточенным, будто он готовился к заготовленной речи.       — Твой брат... — Том сделал едва заметную паузу, — ...кажется, не слишком жалует наши собрания. Полагаю, ему куда милее отсутствовать.       Гермиона мысленно усмехнулась.       Том прекрасно читал на лице Малфоя его вечное «считайте меня отсутствующим», выжженное на лбу как клеймо. Но слова Реддла, были лишь крючком для диалога, не более.       Гермиона знала игру. Рисковать нельзя: ни единой тени сомнения в благонадежности «брата» Том не должен уловить. Поэтому девушка поспешила переубедить, ее голос прозвучал сухо и безапелляционно:       — Драко ценит эффективность. Аэробные маневры на метле или отработка сложного паса – вот где его стихия. Сидеть же, выслушивая отчеты о расходе пергамента... — она слегка пожала плечами, изображая снисходительность. — ...это не для него. Но он выполняет свою работу тренера безупречно. Разве не в этом главное?       Том принял ее парирование молчаливым кивком – ни одобрения, ни порицания. Затем он плавно повернул голову, и его взгляд задержался на большом портрете, изображавшем гербы всех факультетов Хогвартса.              Казалось, он выводил контуры орла и змеи глазами, погруженный в созерцание. Гермиона машинально последовала за его взглядом. На мгновение воцарилась тишина. То ли они оба застыли, якобы наслаждаясь геральдикой, то ли Том тщательно подбирал слова, отмеряя паузу для эффекта.       — На следующей неделе в Лондоне проходит Форум Инноваций в Магическом Образовании, — наконец произнес он, голос ровный и безупречно деловой. — Фокус на интеграцию магических артефактов в учебный процесс. Организатор – сам Министр Магического Образования. Мое присутствие обязательно.       Он сообщил это как непреложный факт. Гермиона же зацепилась за короткую, как спичка, мысль: Артефакты. Вот что его манит, а не скучные речи о педагогике.                 — Помимо основной программы, будет специальная экспозиция. «Артефакты Провидцев: От Кристальных Шаров Нимбусов до Парадоксальных Хронометров Эльфийских Анахоретов».       Он слегка наклонился вперед, его взгляд стал пристальнее, ловя ее реакцию.       — Говорят, среди них есть экземпляры, которые видели рождение и гибель цивилизаций. Организаторы обещают интерактивную зону, где можно будет протестировать некоторые артефакты — конечно, под строгим контролем.       Предложение Тома пронзила сознание Гермионы, как холодная игла. Он ждет, что она попросится с ним. Девушка инстинктивно приняла более формальную позу, сдвинув пальцы на коленях.       — Согласно регламенту форума, каждый участник может взять с собой одного спутника.       Он произнес это. Предложение, которого она ждала и одновременно боялась.       — Я решил, что тебе будет интересно посетить его со мной, Гермиона.       Внутри неё всё рухнуло. Ощущение было таким острым, таким физически ощутимым, будто органы разом эмигрировали куда-то вглубь. Она ждала этого. Всё это время ждала, чтобы сейчас — рассмеяться. Истерично, горько, торжествующе. Это то, что ты хотела, Гермиона. Именно то. Соглашайся.       Она вынырнула из пучины своих мыслей, заставив взгляд сфокусироваться на нём. На его глазах. Чёрная радужка словно растворилась в бездонных зрачках, превратив его взгляд в две пугающе глубокие чёрные дыры. Казалось, в них можно провалиться и никто никогда не найдёт обратной дороги.       — Да, конечно. — Её собственный голос прозвучал удивительно ровно. — Буду рада посетить такое значимое мероприятие. Спасибо за предложение, Том.       И сглотнула. Слюна не смачивала пересохшее горло — она лишь проталкивала колючий комок, застрявший где-то в районе ключиц. Комок, выросший из осознания. Из его абсолютной, леденящей уверенности.       Уверенности в том, что она или любой другой, на кого он обратит свой взгляд просто не посмеет отказать Тому Реддлу.       Гермиона вышла из кабинета, и стены Хогвартса вдруг сжались вокруг. Глубоко внутри клокотало странное чувство: она должна была радоваться предложению Тома. Это же шанс проследить за ним! Она была уверена: он ищет артефакты, чтобы вдохнуть в них новую порцию своей извращенной души. Логично. Хороший ход.              Она его не упустит.       И все же... мысль о том, почему именно она удостоилась этого «предложения», оставляла неприятный осадок. Будто она продалась? В голове мелькнул дешевый сценарий офисного романа. Гермиона резко отогнала его, как назойливую мошку. Глупости! Я здесь не для этого. И до этого не дойдет.                 Не успела она завернуть за угол, как чья-то рука резко дернула ее в тень арки. Резкий запах ментола... Малфой.       Она чуяла его прежде, чем видела.       — Может, тебе стоит поменьше дымить, когда работаешь с детьми? — выдохнула она, чувствуя, как его рука все еще сжимает ее талию.              Он не отпускал, а лишь согнул локоть, притягивая ее ближе, назло, давая ментоловому запаху проникнуть глубже.       Гермиона резко выдохнула, будто выталкивая его из своего пространства.       — У тебя спросить забыл, — буркнул он.       Но привычная едкая насмешка исчезла с его лица. Взгляд стал острым, деловым:       — Что он тебе говорил?       — А тебе какое дело? — сорвалось у нее.       Ей хотелось ответить ядом – раз он не посвящает их в общее дело. Но Малфой проигнорировал ее ехидство. Он требовал ответа.       — Ревнуешь? — швырнула она ему его же любимый колючий мяч, словно продолжая их вечное фехтование на словах.       Нужно было всегда держать наготове пару острых фраз. Но они оба прекрасно понимали: никакой ревности тут нет. Задеть, уколоть, посмеяться – верх их совместного язвительного искусства.       — Мне плевать на тебя, — холодно отрезал Драко, его голос потерял все оттенки насмешки. — Твоя задача – найти то, что требуется. Насколько далеко ты зайдёшь — твоё дело.       Гермиона буквально ощутила, как лейкоциты склеиваются между собой, готовые к атаке. Рука сама дёрнулась к бедру — туда, где обычно покоилась палочка, где она привыкла чувствовать защиту. Но контроль взял верх. Рука лишь дрогнула и сжалась в кулак, ногти впились в ладонь. Она оттолкнула его — резко, холодно, восстанавливая дистанцию, которая успела исчезнуть.       — На форум пригласил по рабочему вопросу. — Последние слова она отчеканила с такой силой, будто выжигала их калёным железом, не оставляя пространства для двусмысленности. Хотя оба, конечно, понимали: это идеальный шанс. Следить. Наблюдать. Быть рядом, когда он сделает свой ход.       Она сделала шаг назад и впилась в него взглядом:       — И веди себя, наконец, вовлечённее в преподавательскую деятельность. Хотя бы для вида. Иначе он уловит повод и вышвырнет тебя отсюда раньше, чем мы успеем что-то сделать. И поменьше кури. От тебя действительно можно задохнуться, а то так и до рака легких недалеко.       Она отпихнулась от него, стремясь оставить за собой последнее слово, как трофей. И добавила, уже отходя, бросив через плечо с самой слащавой, фальшивой интонацией:       — А то я, как твоя сестра, волнуюсь за тебя.       Мягкие контуры ее губ изогнулись в кислотной улыбке. Где чистейшей воды ложная забота, притворство фальшивой сестры. И она удалилась быстрым шагом, не оглядываясь.                 Драко затянулся сигаретой последний раз, яростно, будто хотел втянуть в себя всю горечь ее слов. Потом резким движением сбросил сигарету. Прежде чем окурок коснулся камня, он взметнулся крошечным столбом зеленоватого пламени и исчез без следа.       Гермиона поправила брюки и невольно поймала своё отражение в тёмном стекле витрины. За прозрачной поверхностью, в позолоченных рамах, словно в тихой дремоте, покоились достижения Хогвартса. Кубки, медали, выцветшие фотографии. Трофеи прошлого, застывшие во времени.       Взгляд невольно задержался на одной из полок. Память остро кольнула: вот здесь, на этом самом месте, она когда-то привела Гарри, чтобы показать ему награды его отца. Объясняла, каким блестящим ловцом был Джеймс Поттер.       Сейчас его фотографии здесь не было.       Она не успела до конца осмотреть витрину — мимо прошли несколько учеников. Они поздоровались с ней вежливо, но тут же вернулись к своему разговору, тихо посмеиваясь над какой-то своей, местной шуткой.       И всё же по позвоночнику Гермионы пробежала холодная, неприятная дрожь, будто по коже пробежали десятки крошечных лапок.       Особенно когда её взгляд зацепился за одну из свежих фотографий. Светловолосый мальчик на снимке улыбался уверенно и немного надменно. Почти точная копия Драко Малфоя. Подпись внизу гласила: «Абраксас Малфой. Выпуск 1942». Молодой дед Драко.       Гермиона на мгновение замерла, чувствуя, как сердце сделало болезненный кувырок. Она быстро оглянулась по сторонам — не заметил ли кто-нибудь это сходство? Не сложил ли два и два? Но вокруг никого не было. Только приглушённый смех удаляющихся учеников да тихое потрескивание факелов.       «Паранойя», — строго сказала она себе.       Скорее всего, никто из школьников не станет всматриваться в старые фотографии и сравнивать лучшего выпускника сороковых с новым, ещё слишком молодым преподавателем по фамилии Грейнджер. Но легче от этой мысли не стало.                 Форум превзошел самые смелые ожидания Гермионы. Вместо скучных докладов она погрузилась в водоворот знакомств: жала руки директорам престижных магических школ, обменивалась приветствием с чиновниками Министерства.       Но истинная цель держала ее на лезвии бритвы. Под предлогом неопытности в подобных светских раутах и интересу к форуму, она неотступно следовала за Томом, как тень. Это давало ей уникальную позицию шпиона: сканировать каждый его жест, каждую интонацию, каждый взгляд, брошенный на экспонаты или людей.       Она видела, как он скользил между группами. Не просто участник, а дирижер невидимого оркестра общения. Его рукопожатия были безупречны по силе и длительности, улыбка точно дозированным инструментом доверия.       Она наблюдала, как он рассматривал артефакты на стендах интеграции: взгляд был острым, аналитическим, но лишенным того алчного блеска, которого она опасалась. Никаких тайных сговоров в углу, никаких подозрительных шепотов. Казалось, он действительно сосредоточен на образовательных инновациях.       И в этом крылась самая большая опасность. Том был как рыба в воде этого мира лести и влияния. Он не просто втирался в доверие – он становился его воплощением. Как молодой директор Хогвартса, он уже вызывал почтительное изумление у общества. «Реддл? Прямо наследник Дамблдора!», «Та же харизма, тот же стратегический ум!», «Прирожденный лидер!» – эти фразы витали в воздухе, как навязчивый аромат.       Гермионе приходилось кивать, улыбаться, сглатывая комок, будто проглотила неспелую хурму. Вяжущую, терпкую. Глоток воды не снимал вкус предательства. Он не Дамблдор! Он – оборотень в овечьей шкуре, а вы все – его доверчивое стадо!       Но, наблюдая, как Том одним лишь поворотом головы, полунамеком в речи или идеально рассчитанной паузой очаровывал скептиков, Гермиона с леденящим ужасом осознавала: это не просто талант. Это его вторая натура.       Призвание, вшитое в саму ткань его существа при рождении. Умение манипулировать восприятием было для него так же естественно, как дыхание. И это делало его в тысячу раз страшнее любого открытого злодея.       Форум закончился. Они стояли на широком каменном крыльце старинного музейного здания. Резкий порыв ветра колыхнул подол ее строгой черной юбки. Этот цвет стал ее вторым именем – вечный траур по друзьям, которых еще предстояло спасти. Пока она не спасет их, черный будет ее доспехами и саваном. Сейчас поверх него был лишь легкий плащ, уже впитывавший первые, редкие капли набирающего силу дождя.       Том стоял рядом, безупречный и незыблемый. Его взгляд скользнул по прохожим, торопливо семенящим по мокрой брусчатке. Где-то вдали донесся раздраженный крик пекаря, ругавшего грузчика на рассыпанные буханки.       Гермиона перевела на него усталый взгляд, машинально поправляя складку воротника блузки, забившегося под плащ.       — Мне было приятно провести вечер. Узнала много интересного. Спасибо, что пригласил.       Контраст был разительным. Том, казалось, лишь обновился за этот долгий день, впитав энергию встреч, речей, лести. После такого марафона Гермиона, хоть и привыкшая к дням на ногах и опасным погоням, чувствовала лишь одно непреодолимое желание: переступить порог своей комнаты и рухнуть в забытье.       Том же не знал этого чувства. Он не просто не выглядел изможденным. Он излучал холодную, отточенную силу, будто только начал день.       — Я рад, что тебе понравилось, — ответил он, и в его глазах мелькнуло что-то – не тепло, а скорее удовлетворение мастера, чье выступление оценили.       Дождь набрал силу. Капли, редкие и тяжелые сперва, теперь участились, превратившись в ровный, настойчивый стук по каменным ступеням. Они падали с небес как холодные пальцы невидимого дирижера, отбивающего ритм на барабане мира. Ритм, под который все вокруг вынуждены танцевать или промокнуть до костей.       — Если форум не вымотал тебя окончательно, Гермиона, — начал Том, поворачиваясь к ней, — Мы могли бы посетить кофейню. Как ты относишься к кофе?       Его взгляд задержался на ней. Капля дождя, скатившаяся по его виску, отчетливо очертила резкую линию скулы, подчеркнув безупречную, почти скульптурную симметрию лица.                 — Я знаю одно место неподалеку. Там варят восхитительный кофе с тем самым терпким, дымным привкусом, что привозят из турецких высокогорий. Настоящий эликсир бодрости.       Не дожидаясь ответа Том легким, почти небрежным взмахом палочки трансформировал ее в изящный черный зонт. Он мгновенно раскрылся над ними с тихим шелковым шумом, создавая внезапное, замкнутое пространство интимности под нависающей тканью.       — Отличное завершение дня, я бы с радостью выпила кофе, — сорвалось с губ Гермионы прежде, чем она успела обдумать.       Это был шанс. Шанс разговорить его, вытянуть хоть крупицу откровенности из того, чья жизнь была сплетена из лжи и двойного дна. Хотя ожидать открытости от Тома Реддла было все равно что ждать милосердия от Дементора.       Они двинулись в сторону кофейни, шаги отбивая ритм по мокрой брусчатке под общим куполом зонта. Гермиона чувствовала, как это простое действие – идти рядом – требует от нее большего напряжения, чем создание самых заковыристых защитных заклятий. Она готова была оседлать разъяренного венгерского хвостача или спрыгнуть в кипящий водопад с горы Гремучей Ивы. Но это?       Сидеть в уютной кофейне с чашкой ароматного кофе напротив молодой, обаятельной версии человека, который в будущем обагрит руки кровью тысяч? Это требовало иного рода храбрости.       За окном кофейни дождь разбушевался окончательно. Вода хлестала по стеклам, превращая мир за ними в размытое, серо-зеленое полотно. Ветви ближайшего дерева яростно хлестали по раме, словно призрачные пальцы, стучащие в напоминание: Он – враг. Не верь этому обаянию, этим рассказам об уникальности артефактов.       Но внутри царил уют: мягкий свет, тепло, тихий гул голосов, и они сидели в углу на кожаном диванчике. Они говорили обо всем на свете, и Гермиона с удивлением ловила себя на ощущении странного сопротивления. Подобного тому, что испытываешь, идя против сильного ветра. Казалось, их беседа существовала в собственном поле притяжения, где каждое слово имело вес.       Как собеседник, Том был настоящим подарком для её пытливого ума. Ей нравилось его слушать. Их диалог напоминал изящный танец: темы, которые они поднимали, плавно и грамотно переплетались, вырастая одна из другой.       Он был для неё тем редким типом собеседника, с которым можно было всерьёз дискутировать, зная, что твою позицию не просто выслушают, но и тщательно обдумают. Каждый был искренне увлечён, а разговор лился так же плавно и сладко, как мёд по стенкам стеклянной банки.       Они касались древних артефактов, обсуждали тонкости учебной программы. Под тихий цокот ложек о фарфоровые блюдца Гермиона наконец решилась задать вопрос, который не давал ей покоя.              — Позволь проявить нескромное любопытство, — начала она, тщательно подбирая слова. — Как получилось, что столь молодой преподаватель достиг поста директора в таком юном возрасте?       — Труд...и немного удачи, — ответил Том, и на наносекунду его взгляд дрогнул.       Однако Гермионе показалось, будто она успела уловить в нём что-то неуловимое — отблеск скорби, или, быть может, что-то иное, куда более сложное.       — Когда бывший директор школы погиб, — он сжал челюсть, и этот едва заметный жест заставил Гермиону вновь задуматься: неужели Том испытывает нечто вроде сожаления о смерти Альбуса?       — Заместитель директора был болен к тому времени. И не мог управлять школой, я вызвался заменить его, пока не найдут нового кандидата на пост директора. И так вышло, что я временно занял пост заместителя покойного Альбуса Дамболдора. — Том говорил об этом с той особенной, холодной отстранённостью, будто речь шла о чём-то незначительном. — Но после временное замещение продолжилось — когда стало ясно, что я справляюсь с возложенными обязанностями.       Звёзды, казалось, сошлись сами собой. Следующие несколько месяцев Том исполнял обязанности временного директора, и каждый его шаг был безупречен.       — Сначала — на временной основе, — продолжил он, и в его голосе скользнула тень удовлетворения. — После того как школьный комитет решил, что я справляюсь более чем удовлетворительно, мне предложили пройти официальную стажировку. Я согласился. И когда все сомнения в моей компетентности были окончательно развеяны, мне предложили постоянную должность.       Гермиона слушала и не могла не признать: любой в этих стенах подтвердил бы его высочайший профессионализм. Реддл подходил к обязанностям с точным контролем и рвением, которые не оставляли места для сомнений.       — А давно ты работаешь учителем Защиты от тёмных искусств?       — Как только окончил школу и стажировку в министерстве — как и положено. Я пришёл к Альбусу, просить занять это место. Я давно хотел работать именно на этом посту. Он принял меня и так я пополнил ряды учительского состава Хогвартса.       Его глаза на мгновение встретились с её — и Гермиона снова провалилась в эту черноту, гадая, сколько правды было в его словах. И сколько — расчёта.       — Впрочем, каждый в Хогвартсе скажет тебе, что Альбус видел меня своим преемником, — произнёс он с такой кристальной чёткостью и убеждённостью, что у Гермионы не возникло и тени сомнения в правдивости этих слов.       Проверить их, впрочем, было уже не у кого. Но судя по его рассказам и почтительному, уважительному отношению к памяти Дамблдора, назвать Тома его ненавистником было решительно невозможно.       — Вижу, Дамблдор был для тебя важной фигурой.       — Так и есть, Гермиона. Я вечно благодарен ему за то, что он открыл мне двери Хогвартса. И за честь... — он слегка наклонил голову, — ...занять его пост после утраты. Продолжить его дело.       Ни тени двойственности, лишь стальная уверенность и странная, пугающая... нормальность. Его слова несли неотразимую силу убежденного человека.       Гермиона чувствовала, как почва уходит из-под ног с головокружительной скоростью поезда, мчащегося к обрыву. Мир спутался в клубок неразрешимых парадоксов. Гермиона отчаянно пыталась отфильтровать лавину информации.       — Он был великим волшебником. И это огромная утрата не только для магического сообщества, но и для меня лично. Этот маг был мне наставником и другом. Я многим обязан ему.       Гермиона отпила из чашки, позволяя травяному настою заглушить не только вкус, но и те знания, что разрывали её изнутри. Здесь, в этой реальности, Дамблдор для Тома был другом и наставником. В его голосе звучало нечто большее, чем простая благодарность за рабочее место. Что-то личное. Почти тёплое.       — И долго вы проработали с Альбусом в школе вместе? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       — Пару лет. До самой его гибели.       — Должно быть, это приятно — работать под началом такого великого волшебника. — Гермиона улыбнулась, надеясь, что улыбка вышла достаточно естественной, чтобы скрыть шок, разливающийся по венам холодной лавой.       Здесь Дамблдор и Том работали бок о бок. Почти на равных. И главное — Альбус сам дал ему этот пост. В её времени такое было немыслимо. Невозможно. Противоестественно.       А ещё то, как Том говорил о Дамблдоре... Это обезоруживало. В его интонациях не было ни тени той ненависти, которую она ожидала. Только уважение. Почти сыновья почтительность.       Гермиона снова прикусила щеку изнутри — старый, детский способ не дать мыслям вырваться наружу. А что, если... что, если здесь всё действительно иначе? Что, если этот Том, получивший признание и пост, не станет тем чудовищем, которого она знает?       Что, если будущее можно изменить?       — Ну а ты, Гермиона? — его голос прозвучал мягко, но с легкой, едва уловимой ноткой упрека. — Не будем же, мы все о работе говорить? — он уловил ее осторожность, ее уклонение от всего, что могло бы быть личным.       Ирония заключалась в том, что он сам начал эту опасную игру, лишая ее выбора.       — Кроме сухих фактов из твоего резюме, что еще скрывается за фасадом профессора Грейнджер?       Гермиона поднесла к губам свою чашку. Горячий напиток обжег язык, но она сделала глоток. Аромат корицы – теплый, сладковатый, успокаивающе-знакомый ударил в нос. Он стал ее якорем, ее суфлером в этом спектакле.       Этот запах детства, выпечки, безопасности... он давал ей опору, чтобы генерировать текст лжи, как актриса, читающая с невидимого для других телесуфлера. Начинай. Просто. Без пауз.          — Я родилась... — начала она, но голос предательски дрогнул на личном местоимении. — Мы с братом, — поправилась быстро, с лёгким, будто извиняющимся жестом к виску, словно стряхивая глупость. — …родились в небольшом городке на севере Англии. Но отправились учиться в Колдотворец.       Том медленно поднял бровь. Его локоть непринуждённо лёг на спинку дивана, пальцы слегка постукивали по коже. Он ждал. Молчание висело между ними плотнее дождевых туч за окном. Казалось, он сканировал каждое её слово рентгеновским взглядом, улавливая малейшую фальшь в интонации, в дрожи ресниц.       Но Гермиона давно заучила легенду своего прошлого.       Где-то в глубинах памяти всплыла строчка из старой книги по психологии маглов: «Люди сближаются через взаимное раскрытие. Мы доверяем тем, кто кажется нам… похожим. Эмпатически доступным».       Ирония была горькой: человек напротив был воплощением эмоционального вакуума. Его душа — запертая сейфовая ячейка без ключа. Но стоило попробовать.       — Мы с Драко выросли в приёмной семье, — выпалила Гермиона, не отрывая от него взгляда.       Том слегка приподнял бровь. В этом жесте читалось лёгкое удивление, смешанное с интересом.       — Получается, вы сводные? Некровные?       — Нет. Мы родные, — твёрдо ответила она. — Наши родители погибли, когда мы были совсем детьми. На какое-то время попали в приют, пока нас оттуда не забрали. Приёмная семья жила и работала в России, поэтому они забрали нас и отдали учиться в Колдовсторец. Но я... То есть мы, часто возвращались в Англию не забывая про свою родину.       Она произнесла это спокойно, почти буднично, словно повторяла заученную историю уже в сотый раз. Но сердце колотилось где-то в горле. Слишком много лжи за один разговор.       Том молчал несколько долгих секунд, внимательно изучая её лицо. Его тёмные глаза скользили по её чертам, словно он пытался выловить малейшую трещину в её словах. Но он верил ей. Точнее — верил их истории родства.       Да, Гермиона. Не забудь свою сказку рассказать Малфою, чтобы парень не ляпнул мимо твоих выдумок.       Она даже перестала пить, замерла с чашкой в руке, словно любое движение могло выдать ложь.       Но в паузе, что повисла после её слов, Гермиона почувствовала: эстафета передана. Его ход. Она ждала, что он раскроется. Расскажет о своём сиротском прошлом, о приюте, о том, как пробивался сам. Это должно было их сблизить.       Но Том молчал. Смотрел на неё с той же непроницаемой вежливостью, и в этом взгляде не было ни намёка на уязвимость.       Гермиона вдруг отчётливо поняла: его опыт сиротства — не мост, а стена. Он не искал в ней родственную душу. Он просто слушал, оценивал, запоминал. И её маленькая манипуляция разбилась о его ледяную броню, не оставив даже трещины.         — Должно быть, сложно... расти в кругу чужих людей, — произнёс он наконец, отпивая кофе с видом человека, размышляющего о погоде. Будто речь шла о затянувшихся дождях, а не о сиротстве. — Да и ещё в чужой стране. Хотя если с тобой был брат — это не так уж и пугает.       — Да… — Гермиона позволила себе короткий выдох, который можно было принять за сентиментальность. — Было легче, когда Драко был рядом.       Она на миг представила Драко в роли своего настоящего брата. Если бы всё так и было, они стали бы ходячим воплощением вечно грызущихся родственников — тех, о ком соседи говорят: «Бедные родители, как они это выдерживают?»       Или всё же всё зависело бы от семьи, в которой они выросли?       Гермиона знала точно: окружение лепит нас с детства, вплавляет в характер свои установки, как расплавленное стекло в форму.       У неё не было брата по крови. Но были Рон и Гарри. Эти двое стали её семьёй — братьями, к которым можно было прийти в любое время суток и знать, что защита всегда рядом. Что бы ни случилось.       Но что-то в словах Тома насторожило её. Затормозило внутренним скрежетом. Он говорил о сиротстве так, будто это была абстрактная концепция, а не личный опыт. В его тоне не было ни тени узнавания, ни той особенной, горькой интонации, с которой люди невольно выдают своё прошлое.       Он не просто не хотел говорить о приюте. Казалось, он вовсе не разделял этого опыта.       Гермиона внутренне напряглась, чувствуя, как под ногами уходит почва. Она должна была держать поводья контроля, не провалиться в настойчивые расспросы, не выдать своего замешательства. Но мысль уже пустила корни: что, если в этом времени Том вообще не знает, что такое сиротство? Что, если его прошлое — совсем иное?       И тут он добавил, поставив чашку с тихим звонким стуком о блюдце:       — Сложнее всего, наверное, особенно когда приемная семья может оказаться неблагонадежной.       — Нам повезло, — Гермиона вложила в голос теплую ноту благодарности, выдерживая паузу, будто подбирая слова. — Семья оказалась хорошей. — Затем, с мнимой небрежностью, словно роняя перышко, а не гранату, добавила: — А у тебя, Том? Какая была семья?       Она знала. Никакая.       И тут она уловила это. Микроскопическое, но оглушительное в своей значимости движение: его губы, еще мгновение назад влажные от кофе, сжались. На долю секунды. Словно невидимая игла вонзилась в самое больное место. Влажная пленка на губах внезапно придала им призрачный, ностальгический оттенок – но не тепла, а боли. Запретной. Сокрытой под тысячей замков.                 Под столом, в тесном пространстве туфель, пальцы Гермионы резко разжались, а затем вцепились в подошвы с такой силой, что костяшки побелели. Попался. Есть слабое место.       Том выдохнул. Не вздох, а скорее едва слышный сброс пара. Когда он заговорил, голос был ровным:       — Я не люблю распространяться о своей семье, — отрезал Том, и крышка захлопнулась с таким же глухим финальным звуком, как падение гильотины. Всего одно предложение. И дверь в его прошлое, едва приоткрытая, была наглухо заперта стальными засовами его воли.       Гермиона уже потянулась к чашке, чтобы запить горечь этого проигрыша, когда он добавил.              — Мы не общаемся с матерью. Она предпочитает закрытый образ жизни, — он сделал микроскопическую паузу, и в ней повисло нечто тяжелее слов, — ...отрицая все магическое.       Отрицая меня.       Слова не были произнесены вслух. Они повисли в воздухе между ними, пронзительные и ясные, будто выжженные кислотой на ткани.       — Мать? — голос Гермионы сорвался на полтона выше, прежде чем она успела натянуть узду контроля. – Тебя растила мама?       У тебя была мама? Она воспитывала тебя?       Вопросы бурей пронеслись в голове. Она едва не выдала себя, едва не выпалила: Но ты же вырос в магловском приюте! Горло сжалось, перекрывая опасные слова. Она силой воли вернула взгляд к своей чашке, делая вид, что поправляет салфетку.       — Да, — подтвердил он, голос обрел искусственную мягкость, почти задушевность. — Меня воспитывала мать. Но, наши отношения были сложными. Очень сложными… — он позволил тени мнимой боли скользнуть по лицу, тщательно дозируя "откровенность".       Но он не лгал. В этом времени у него была мать.       — Поэтому когда пришло письмо из Хогвартса, — продолжал Том, и его взгляд затуманился тем особенным светом, который люди приберегают для самых сокровенных воспоминаний, — стало для меня не просто приглашением. Это был билет в новый мир. Шанс обрести дом. Где Альбус Дамблдор, — он почтительно выдохнул это имя, словно произносил молитву, — стал моим наставником.       — Ты сказал, она отрицала всё магическое… то есть… — Гермиона осторожно ступила на зыбкую почву.       — Она считала, что магия — это ересь, скверна, пришедшая от дьявола. — Том говорил ровно, но где-то в горле, в движении кадыка, в микроскопических паузах между словами угадывалось напряжение. — Узнав о моём даре, она пыталась всячески задавить его. Но у неё не вышло.       Он не хотел говорить о матери. Это читалось в каждом скупом жесте, в том, как взгляд уходил в сторону, как пальцы сжимали чашку чуть сильнее необходимого. Но при этом он рассказывал — словно выкладывал перед ней карты, показывая, из какого пепла поднялся. И как высоко взлетел.       — Вы не общаетесь с ней?       — Нет.       — А с отцом? — вырвалось у Гермионы прежде, чем она успела остановиться.       Она спросила об отце. О том магле, которого Том, как она знала, презирал всем своим существом. Под ногами мгновенно пролёг тонкий, хрустящий лёд. Один неверный шаг — и всё рухнет.       Том помолчал секунду, а потом ответил всё тем же ровным, почти безжизненным тоном:       — Я его не знал. Он бросил нас сразу после моего рождения. До сих пор не знаю, что с ним и где он.       Ни единой эмоции. Ни вспышки ненависти, ни старой боли. Только холодная, отполированная пустота. Словно он давно вырезал этого человека из своей жизни — и из своей души.       И вдруг тень усмешки скользнула по его губам:       — Но, кажется, мы снова отошли от тебя, Гермиона. У тебя это прекрасно получается.       Он растянул губы в улыбке, и Гермиона смутилась — поймала себя на том, что действительно слишком жадно впитывала каждое слово о нём, забывая о собственной легенде.       — Прости…Ладно, — выдохнула она, собираясь. — Но я мало что могу рассказать. Я веду вполне обычный образ жизни, в нём нет ничего удивительного. Усердно училась и тоже хотела преподавать, думаю, у меня с детства было стремление обучать.              И она заговорила о себе — о простых, выдуманных и настоящих вещах. О том, что любит, о России, где им с «братом» довелось пожить, о культуре, которую успела узнать ещё в своём времени. Том слушал — внимательно, но без того давящего сканирования, к которому она привыкла. Просто слушал.       И Гермиона поймала себя на том, что на миг забылась. Забыла, кто сидит напротив. Забыла, что этот человек — враг. Это было похоже на свидание — самое обычное, с приятным кавалером и разговором, которого ей так не хватало в той жизни, что вечно висела на волоске.       Внутри нее рушился мир. Письмо? Дамблдор – наставник? Мать жива? Она лихорадочно сопоставляла факты, известные от самого Дамблдора: сирота, приют, холод, одиночество, визит Дамблдора лично... Никакой живой матери. Никакого "воспитания". Она умерла при родах! Он не знал ее!       Сознательно, хладнокровно, выстраивая альтернативную биографию. Гермиона столкнулась с фундаментальным изменением истории: Дамблдор мертв, Том занимает его пост, а главное - у него есть живая мать.       Это не просто расхождение с известной ей хронологией, а полный слом всех причинно-следственных связей.       Но страшнее всего было то, что Том... говорил правду. Последующая проверка Гермионы и Драко подтвердит: Меропа Гонт живет в зрелом возрасте. В жалкой лачуге на окраине Литтл-Хэнглтона.       Мать Тома, умершая при родах в их реальности – здесь была жива. Дамблдор, непоколебимый столп света – мертв. А Том Марволо Риддл, будущий Повелитель Тьмы, занимал пост Директора по защите от Темных искусств и с благодарностью говорил о своем "наставнике" Дамблдоре.       — К чему было возвращаться из России в Англию, если вся ваша семья осталась там? — спросил Том.       Он собирал на неё досье не меньше, чем она на него. Только разница была существенной: в его интересе не было ничего от холодного шпионажа. Это был интерес молодого мужчины, которому понравилась девушка, и он хотел узнать её ближе, поговорить, разглядеть все детали. Обычное, почти юношеское любопытство.       А Гермиона… она на миг забыла, кто он такой.       В этот короткий отрезок времени она просто болтала с привлекательным коллегой. Без войны. Без миссии. Без будущего Тёмного Лорда напротив неё. Они словно перешагнули невидимую грань, и она не была уверена, стоит ли возвращаться обратно.       Гермиона закусила край губы, будто сама не знала ответа на этот вопрос.       — Не знаю… — она пожала плечами и улыбнулась лучезарно, почти задорно. — Мы там просто замёрзли.       Том смотрел на неё секунду, а потом тихо рассмеялся. Искренне. Тепло. Этот смех неожиданно хорошо звучал в его устах. Гермиона не удержалась и тоже засмеялась.       Том сделал небольшой глоток, не отводя от неё глаз. Каждый новый факт о ней он складывал в голове, словно кусочек пазла, и от этого портрет Гермионы становился только ярче и ещё более завораживающим.       — Полагаю, ты из тех, кто не спрашивает мнения своего брата? — спросил он с лёгкой улыбкой. — А он просто следует за тобой?       Гермиона мысленно усмехнулась. Со стороны именно так всё и выглядело. Да что там — в реальности было почти так же.       — Да, — ответила она, слегка пожав плечами. — Я редко учитываю его мнение.       Том тихо рассмеялся — низко, бархатно, с явным одобрением.       — Мне нравятся те, кто не боится брать ответственность и вести за собой.       — Да, думаю в этом мы с тобой похожи.       Сердце пропустило удар, но она быстро взяла себя в руки, не позволив эмоциям вырваться наружу.       То, чего она тайно хотела, происходило. Она нравилась ему. И, судя по всему, была на верном пути. Гордость теплой волной затопила грудь. Но следом пришла острая, почти болезненная ирония: Том Реддл, будущий Тёмный Лорд, флиртовал с ней. «Грязнокровкой», — даже не подозревая об этом.       А самое странное, что за всё время их разговоров он ни разу не выказал той лютой, животной ненависти к нечистокровным, которую она ожидала увидеть. Наоборот. Порой он рассуждал почти разумно, даже с нотками сочувствия к «угнетённым». Будто был способен на что-то большее, чем просто ненависть и кровь. И это выбивало её из колеи гораздо сильнее, чем если бы он оказался чудовищем, которого она рисовала в своём сознании до прибытия в прошлое.       — Дождь стих, — констатировал Том, взгляд скользнул к проясняющемуся небу за окном. — Полагаю, нам пора. Не хотелось бы быть виновником твоей бессонницы.       Он подал знак официанту едва заметным движением руки. Затем встал, его тень на мгновение накрыла Гермиону.       — Позволь, — его голос был мягок, но не оставлял выбора. Он протянул руку. Джентльменский жест, отточенный до автоматизма.       Гермиона машинально вложила свою руку в его. Его пальцы сомкнулись вокруг ее кисти с аккуратной, но неоспоримой силой.       Физический контраст был ошеломляющим. Ее пальцы скользнули между его большим и указательным, и она ощутила, насколько его ладонь шире, пальцы длиннее – почти на полтора размера.       Его хватка была прохладной, гладкой, как отполированное дерево, и в ней чувствовалась скрытая мощь, привыкшая держать не только чашки кофе, но и куда более весомые вещи. Он помог ей подняться легко, будто она невесома.       У выхода Том снял с медного крючка ее пальто. Движение было плавным, ритуальным. Он накинул его ей на плечи, и тяжелая ткань легла знакомым грузом. И в этот миг, когда он стоял сзади, поправляя воротник, его дыхание – ровное, теплое – щекотануло мочку ее уха.       Мимолетное прикосновение невидимого воздуха. Оно длилось долю секунды, но пробежало по коже мурашками. Смешав вежливость с внезапной, запретной интимностью.                — Надеюсь, это не последняя наша встреча, Гермиона, — его слова обволокли ее, как теплый дым, но с металлическим привкусом намека. Встречи не в стенах школы. Намерение висело в воздухе.       Гермиона обернулась, резко вскинув подбородок. Он был выше. Даже выше Драко. Она мысленно одернула себя. Прекратить сравнивать их. Вздор.       — Я тоже, Том, — ответила она, и звук собственного голоса показался ей неестественно звонким.