Глава 13. Не переходите на крик, вас не услышат.

      Том испытывал к ней интерес. Гермиона ощущала это каждой клеткой тела. Молекулами, мембранами, всей своей сутью, настроенной на его опасную частоту.       Было еще несколько встреч… свиданий? Нет. Он мастерски обходил это слово, как минное поле. "Обсудить служебные детали" – все звучало сухо, деловито, неоспоримо логично в его устах. Гермиона ловила себя на мысли: он был… безупречно нормален? Что за чертовщина?       Грейнджер порой чувствовала, будто ее заперли в темной комнате с кинопроектором. Ей показывали фильм, который она должна была видеть: томный, учтивый, обворожительный Том Реддл. Идеал. Мечта.       Невольно, строго в научных целях, ее ум сравнивал его с Драко. Малфой был как открытая книга, написанная язвительным, ядовитым шрифтом. Колючий, саркастичный, порой невыносимый – зато предсказуемый. Ты знал, где наступишь на мину.       Том же… Том был как тот самый маньяк из газетных сводок: сосед, который улыбается, помогает донести сумки, а потом в подвале своего аккуратного домика… режет детей. Жуткое, но точное сравнение. Он излучал ту же леденящую душу двойственность.       И чем дольше она с ним общалась, тем сильнее Гермиона начинала сомневаться: а вдруг это не он такой?       Вдруг это её собственное травмированное сознание после войны ищет монстра там, где его нет? Ведь на деле Том Реддл был совершенно нормален.       Приятен. Эрудирован. Воспитан. С ним было легко и интересно разговаривать. С ним она, не зная будущего, с удовольствием провела бы не один вечер.       И это пугало её больше всего. Потому что чем человечнее он казался, тем страшнее становилось осознавать: она уже начала забывать, кем он должен стать.       Гермиона была почти рада, что цель миссии – крестраж – словно сама плыла к ней в руки.       Все шло странно гладко, слишком хорошо. Это ощущение висело в воздухе, как тяжелая, свинцовая тишина перед ударом грома, когда небо наливается грозово-лиловым, а первые капли еще не упали.              Предчувствие беды сжимало горло.                 Страх был постоянным спутником: а вдруг он прямо сейчас проникнет в ее мысли? Узнает, что она – призрак из будущего, знающий его конец? Эта мысль тикала в висках, как часовой механизм подложенной бомбы.       Каждое слово, каждый жест здесь были шагом по минному полю. Она балансировала над бездной, надеясь лишь на одно. Не оступиться, не услышать рокового щелчка, не увидеть, как ее мир взрывается на куски, унося с собой ноги, надежды, всё.       Кофейня тонула в полумраке и аромате свежемолотых зерен. Том отставил чашку, его пальцы легли на страницу потрепанного фолианта о морской флоре. Его голос, низкий и гипнотически четкий, заполнял пространство между ними:       — Остатки существа, которое маги-ихтиологи XVII века окрестили «Тритоном Дарписа», были обнаружены в Средиземном море самим Эдвардом Дарписом. Будучи капитаном и алхимиком, он сумел экстрагировать из его эндокринного органа уникальную субстанцию...       Том говорил о сложнейших биоалхимических процессах так, будто читал кулинарный рецепт. Гермиона слушала, завороженная. Он знал все. Каждую деталь, каждый нюанс травологии, зельеварения, истории магии – его знания были бездонными, отточенными до совершенства. Она ловила себя на том, что слушает его, открыв рот, как первокурсница.       Ее ум, вечно голодный к знаниям, жадно впитывал информацию. Она задавала вопросы – острые, сложные. Он отвечал мгновенно, иногда с искрой неподдельного интереса в тех бездонных глазах, когда она оспаривала общепринятую интерпретацию Дарписа.       Том был собеседником, о котором она, книжный червь Гермиона Грейнджер, мечтала. Кто еще мог так глубоко понять ее страсть к древним трактатам, мгновенно схватить суть ее аргумента, парировать цитатой из манускрипта XIII века? Ни Рон, ни Гарри… Никто.       Именно это осознание обожгло ее ледяным потом сильнее любого страха. Она нашла его. Того самого идеального интеллектуального партнера.       В нем. В этом чудовище, чьи руки в будущем обагрятся кровью ее друзей. Симметрия была извращенно-идеальной и ужасающей. Она держалась за край стола, как за перила в шторм, боясь сорваться в пучину его обаяния.       Том тянулся к ней через стол, к этому редкому уму, а она вынуждена была отвечать, играя роль, чувствуя, как предает саму себя этим интеллектуальным флиртом.       Глухой удар часов разорвал тишину и напомнил о завершении встречи.       Двенадцать. Гермиона вздрогнула, как от толчка. Она огляделась. Кофейня была пуста, кроме сонного бармена. За окном – глухая, безлюдная ночь. Улицы поглотила тьма и тишина. Она не заметила, как пролетели часы в этом интеллектуальном дуэте.       — Кажется мы засиделись, — напомнила Гермиона. — Завтра у меня уроки с самого утра...       — Я помню, я же их ставил.       Было странно и сюрреалистично — вести с Томом непринужденные беседы на самые обыденные темы. Особенно когда в разговор вплетались шутки, заставлявшие Гермиону изображать легкомысленную невинность.       Каждый раз, когда она вынуждена была улыбаться в ответ, внутри у нее все сжималось, будто органы слипались в один болезненный комок, напоминая, над чьими именно шутками она смеется. Но она помнила свою роль. Играть и улыбаться. Играть и улыбаться.       — Но за теорию об астральных связках, что ты так смело выдвинула, я больше не поставлю тебе ранние пары, — заявил он, и в его тоне сквозила почти что шаловливая снисходительность. Он сделал изящный, галантный жест рукой. — Только, умоляю, не говори об этом Селесте. Привилегия поспать до обеда уходит ей.       — Ну уж нет, — отрезала Гермиона, и резкость её голоса стала не просто интонацией, а выставленным щитом. — Мне не требуются поблажки. — Слова повисли между ними, тяжёлые, как капли ртути, и каждый мог вдохнуть в них свой смысл. — Тем более спать до обеда не входит в мои планы. Чем раньше встаю — тем больше успеваю.       — Точно, как я мог забыть…       Она не отрывала от него взгляда. Всё время, пока они говорили, пока слова перетекали из вежливости в нечто большее — её глаза были прикованы к нему. К Тому. И где-то в глубине сознания, почти на грани слышимости, Гермиона поймала себя на мысли, что не хочет отводить взгляд. Не хочет или не может.       Общение с ним оказалось опасным — не потому, что он враг, а потому, что оно было увлекательным. Затягивающим, как воронка. И она почти физически чувствовала, как с каждой минутой разговора нить, связывающая их, становится толще, прочнее, заметнее.       Она почти не могла оторваться.       Но осознание того, что они теперь могут общаться как коллеги, с явным  подтекстом, было одновременно пугающим и затягивающим. Все это время они лишь беседовали, и Гермиона с удивлением отмечала, что Том невероятно умен, остроумен и галантен.       Возможно, дело было в той эпохе, в которой она оказалась, в его еще не сформировавшемся до конца характере и в том самом воспитании, которое заставило его вырастить безупречные манеры как броню. Он не торопил ее, не давил, и Гермиона была несказанно этому рада.       И почти сразу, желая перевести разговор в другое русло и выудить хоть крупицу личной информации, она спросила то, о чем давно думала:       — А давно вы знакомы с Селестой?       Она сама не ожидала, что задаст этот вопрос вслух. Но ей отчаянно хотелось заглянуть еще в одну щель в его броне, узнать что-то о нем.       — Мы учились вместе, — ответил Том, накидывая пальто с той особенной, выверенной грацией, которая была ему свойственна во всём — от взмаха палочки до простого жеста. — Селеста была на пару курсов младше меня. После школы мы сошлись на почве общего интереса к преподавательской деятельности. Наша... общая стихия.       — Понятно, — кивнула Гермиона, и в повисшей тишине её голос прозвучал глухо, почти неубедительно для неё самой. — Значит, вы оба были на одном факультете?       Том кивнул — коротко, подтверждая очевидное.       Гермиона мысленно хлопнула себя по лбу. Глупо было не заметить. Такую, как Селеста, можно было раскусить с первого взгляда. По тому, как держит спину, по хищному прищуру, по манере растягивать слова, будто пробуя их на вкус. Факультет читался в ней так же явно, как клеймо на чистокровной скотине.       Гермиона никогда не любила обобщения. Она знала слишком много слизеринцев, которые не вписывались в гриффиндорские представления о «плохих». Но было в них, в этих людях, что-то общее — цепкость, умение ждать, способность видеть выгоду там, где другие видят только пустоту. И да, порой это оборачивалось тьмой.       Хотя... она знала и тех, кто выделялся из этого ряда. Тех, в ком факультетская кровь не диктовала поступки. Но Селеста, кажется, была не из таких.       Всё сходилось. Селеста знает Тома ещё со школы. Не просто коллега, не просто случайная знакомая — свидетель его становления, его восхождения, его тёмных интересов, возможно. И теперь эта женщина рядом с ним, в Хогвартсе, в его орбите.       Любопытно. И тревожно.       Этот крошечный кусочек биографии, уже канул в бездонную копилку ее знаний о нем — том самом автопортрете Тома Реддла, который она по крупицам собирала в своем сознании. Каждый такой фрагмент был одновременно ценным и пугающим.

***

      Пустынная улица стала их коридором, а стены домов — немыми свидетелями. Гермиона только что закончила тираду о редком лунном камне в составе зелий, тщательно выверяя каждое слово, словно сапёр мину. Том вдруг резко повернулся. На мгновение ей показалось, что она переступила невидимую черту и задела его гордыню. Воздух сжался.       Но он не разозлился. Его движение было не гневным, а преднамеренным — как удар смычка перед началом симфонии.       Он поднял руку к стене старого особняка. В нише, покрытые инеем, замерзали крошечные бутоны плюща, серебристые от холода. Его длинные, изящные пальцы коснулись одного из них.       Под его прикосновением, будто под лучом незримого солнца, ледяные кристаллы растаяли. Хрупкий бутон вздохнул, расправил сморщенные лепестки и потянулся к его коже, словно к источнику жизни.       Том сорвал его с невесомым щелчком, будто снял звезду с неба, и повернулся к ней. Холодные пальцы легко коснулись её виска — легко, как паутина. Она вздрогнула: вся кожа покрылась мурашками. Он подцепил непослушную прядь, упавшую на щёку.       Движение вышло медленным, неприлично интимным. Мизинец скользнул по раковине уха, оставляя за собой шероховатость кожи. Гермиона замерла. Сердце вырвалось из груди бешеным молотом и заколотилось в горле, в висках, в кончиках пальцев.       Он заправил её прядь за ухо. Его дыхание, холодное и ровное, коснулось щеки. А в тот же миг в маленькую тёплую нишу за ухом он вложил оживший бутон. Влажные лепестки коснулись её горячей кожи.       — Цветы идут тебе, Гермиона.       Он отогнул ещё одну прядь, позволяя алому бутону утонуть в её тёмных завитках. Улица погрузилась в гробовую тишину. Весь мир, казалось, затаил дыхание.       Гермиона стояла неподвижно. Разум кричал о ловушке, о хищнике, о ледяной змее, обвившей сердце. Тело же предательски отзывалось теплом.       Это тепло разливалось от точки касания, заставляя щёки гореть, дыхание — сбиваться, а колени — слабеть. Она чувствовала себя девчонкой на первом свидании, ослеплённой вниманием красивого, загадочного парня. Стыд, восторг, паника и тяга сплелись в тугой узел под рёбрами.       Он обхаживал её с мастерством виртуоза, играя на струнах неожиданно откликнувшейся плоти, и она, Грейнджер, понимала это каждой клеткой мозга. Но остановить бег крови и безумный стук сердца было невозможно. Он касался не просто волос — он будил внутри неё что-то дикое и давно спящее, и это что-то просыпалось с пугающей, сладкой силой.       — Спасибо, — тихо произнесла она, чуть склонив голову, но взгляд остался глубоким и серьёзным.              Кокетство было дозированным — ровно столько, чтобы он почувствовал, но не заподозрил игру. Она держала паузу с точностью хирурга. Контроль. Всегда контроль. Особенно над сердцем, которое предательски пыталось выдать её раньше времени. Гермиона не из тех, кто вздыхает по красивым жестам.              Даже если эти жесты — от него.       — Мы же всё ещё коллеги, Том. И кто-то должен следить за субординацией.       Она наклонила голову, и в этом движении было столько недосказанного, что Том, кажется, вспыхнул ещё ярче. Для него она была загадкой — умной, острой, непохожей ни на одну женщину, что попадала в его поле зрения. А Том Реддл привык получать то, что манило.       — Мы можем быть больше, чем коллеги.       Гермиона прикусила губу — единственное движение, выдавшее пожар внутри. Но лицо осталось непроницаемым. Она не имела права упустить этот шанс. Сам Том Реддл заинтересовался ею и она должна использовать это.       Чтобы подобраться ближе и выведать то, ради чего пришла: про крестраж, про жизнь, которую он ведёт под маской Волан-де-Морта.       — А мы разве уже не перешли эту линию? — её голос прозвучал ровно, но в глазах мелькнула тень — робость момента, страх перед тем, что должно было произойти. Она боялась этого поцелуя, как первого укола.              Но знала: это необходимо.       Он хотел поцеловать её. Она чувствовала это по натяжению в его позе, по тому, как взгляд прилип к её губам, по медленному, целенаправленному наклону головы. «Нет», — кричало внутри. «Не хочу. Не могу. Это будет предательство всего — друзей, миссии, самой себя!»       Но тело словно залило свинцом. Ноги вросли в мостовую, руки беспомощно повисли. Она стояла, зацементированная собственным страхом и странным параличом воли. Он был уже так близко, что она видела каждую ресницу, каждую тень на его щеке. Его веки медленно прикрылись — почти благоговейно.       Верхняя губа, холодная и влажная, скользнула по её коже — лёгкий, пробный мазок. Захват. Он брал её на абордаж, не оставляя шансов на отступление.       Гермиона почувствовала, как её губы сами собой, вопреки воле, приоткрылись в ждущем трепете. И в этот самый миг, когда его губы уже почти поглотили её, раздался чужой крик.       Дикий, полный ужаса, он разорвал ночную тишину улицы, словно нож — холст.       Том замер. Не отпрянул — просто остановился. Губы остались в сантиметре от её. Веки медленно поднялись. В его глазах не было разочарования или гнева — только нечто иное.       Он не оторвал взгляда от неё, лишь едва заметным движением головы обозначил источник звука.       Сердце Гермионы пропустило удар, а потом рванулось в бешеной скачке. Воздух обжёг лёгкие. Мозг запустил экстренный перезапуск. Она резко повернула голову в ту же сторону. Туда, где в темноте улицы раздавался душераздирающий крик о помощи. Отстранение принесло физическое облегчение. Она сделала глубокий, дрожащий вдох.       — Там...нужна помощь. Нужно помочь! — Гермиона рванулась вперед.       Инстинкт опередил разум. Ее рука вцепилась в его рукав. Пальцы обвили запястье, скользнув вниз, пока не сомкнулись вокруг его пальцев. Она потянула. Не просила – повела.       — Мы должны помочь... Кто-то просит помощи...Том. Идем?       Это был взрыв. Чистый, ослепительный всплеск энергии, разорвавший ткань реальности между ними.       И он пошёл.       Послушно. Молча. Без тени сопротивления.       Его шаги легли след в след за её торопливым бегом. Бесшумные, выверенные, точные, как шестерёнки в механизме, который вдруг ожил и заработал в идеальном ритме. Он не спросил, куда. Не усомнился, зачем. Просто позволил вести себя, позволил стать продолжением её воли — тенью, орудием, стрелой, выпущенной в сторону крика.       Впервые в жизни Том Реддл не контролировал ситуацию. Он просто следовал за ней.       Они свернули за угол, и городской свет мгновенно угас, поглощенный ртом темного переулка.       Это был один из тех лондонских задворок, что прячутся в паутине узких улочек вдали от главных артерий города. Забытый магловский район, где тени казались плотнее, а тишина — зловещей.       И сейчас, ведя Тома на смутный звук чьей-то мольбы о помощи, Гермиона острее всего ощущала оглушительный абсурд происходящего. Он шел за ней — послушно, без вопросов, его шаги беззвучно отдавались в гулкой мостовой. Будущий Повелитель Тьмы, чьим главным желанием было бы уничтожение, а не спасение, был ведом ее порывом.       Эта картина, его галантная фигура в идеально сидящем пальто, следующая за ней в самую грязь и тьму, казалась сюрреалистичным кошмаром.           — Отпусти меня!       Девушка-магл. Худенькая, трясущаяся, прижатая спиной к кирпичной стене. Над ней, как стервятники, нависали трое. Один грузный, с сигаретой, зажатой в желтых зубах держал ее за локоть. Другой, тыкал пальцем в лицо, выкрикивая что-то грязное. Третий, самый молодой, с перекошенным от злобы лицом, рвал из ее рук потрепанную сумку.       — Отдай, стерва! Деньги были мои! — его голос был сиплым от ярости.       Девушка, лицо заплаканное и опухшее, как перезревшая слива, отчаянно вырывалась, всхлипывая:       — Нет! Я не брала! Пусти! Пусти меня, Дэйв!       Гермиона рванула вперёд — резко, не думая. Рука сама нырнула в потайной карман платья, пальцы уже сомкнулись на холодном дереве палочки. Но статут. Проклятый статут секретности, который не позволял вмешиваться, который превращал её в беспомощного наблюдателя.       Она обернулась к Тому. В поисках поддержки, в поисках запрета, в поисках ответа. Он должен был остановить её. Должен был напомнить, что они не могут.       Но в его глазах не было запрета. Там было что-то другое — принятие. Словно он уже давно прочитал её намерение и согласился с ним. Гермиона застыла в непонимании: неужели они действительно сейчас — вместе — помогут магловской девушке?       Тот, кто станет самым страшным маглоненавистником в истории, собирается защитить её от насилия?       — Полагаю, она дала вам, недоумкам, свой ответ. — Голос Тома прозвучал ровно, без единой дрожи.       Холодный, как скальпель, которым вот-вот начнут операцию. Он даже не смотрел на нападавших. Его взгляд был прикован к девушке, съёжившейся у стены.       Девушка всхлипнула, ее глаза, полные слез, метнулись от Тома к грузному мужчине. Она кивнула, едва слышно:       — Я… да… Он…Мой...       — Заткнись, Мэгги! — рявкнул Дэйв, выставляя вперед живот.       Он пытался казаться грозным, но его глаза бегали, избегая взгляда Тома.       — Ей помощь не нужна! Она моя жена! Разборки семейные! Идите своей дорогой петух.       Том медленно, очень медленно повернул голову в сторону Дэйва. Он не изменил позы. Руки оставались опущенными вдоль тела. Но что-то в нем переключилось. Как будто внутренний сплав, тот самый неизведанный элемент в таблице Менделеева – изменил плотность, стал тяжелее, опаснее.       И тогда Том сделал это. Его голос прозвучал удивительно мягко:       — Вам нужна помощь, мэм?       Гермиона замерла. Она всё ещё не понимала, что происходит. Том — тот, для кого маглы были не больше чем пылью под ногами, спрашивал у испуганной женщины, нужна ли ей помощь. От неожиданности Гермиона провела языком по внезапно пересохшим губам. Ситуация выходила из-под контроля, и она чувствовала это каждой клеткой своего тела.       Но прежде чем женщина успела ответить, из тени отделился коренастый мужчина отрыгивая бранью.       — Ты чо, осел? Пошёл нахер! — прохрипел он, явно не впечатлённый ни дорогим пальто Тома, ни его уверенным видом. Гораздо проще было терроризировать беззащитную жертву, чем иметь дело с кем-то, кто мог дать отпор.       Том даже не повернул головы. Его взгляд оставался прикован к женщине, но голос приобрёл стальную твердость:       — Я, кажется, обращался не к тебе.       Хриплый смех мужчины по имени Дэйв раскатился по переулку, подхваченный его приятелями. Но смех оборвался так же внезапно, как и начался.       — Круцио! — прозвучало тихо, почти буднично.       Гермиона внезапно дернулась. Заклинание было произнесено с такой чудовищной быстротой и точностью, что Дэйв рухнул на землю, задыхаясь в беззвучном крике.       Том использовал одно из Непростительных заклятий прямо на улице, среди маглов, не скрываясь и не опасаясь последствий. Разве так должно было быть? В её времени, в самом начале его пути, он всегда действовал из тени, скрываясь, плетя интриги. Здесь же он даже не потрудился скрыть свою силу.                 Но чего ты удивляешься, Гермиона? Всё, что ты сейчас видишь, не вписывается в ту историю, которую ты знаешь.         — Я спрошу еще раз. Вам нужна помощь? — Его голос был холоден и четок, как удар лезвия. Взгляд Тома не отрывался от корчащегося на земле магла, но слова были обращены к женщине.       Та, наконец, издала тихий, прерывивый звук, сумев вдохнуть полной грудью. Впервые за долгое время, когда рядом оказалась хоть какая-то надежда на защиту.       — Д-да… Спасибо… — прошептала она, испуганно замирая.       Гермиона тут же шагнула вперед, протянув руку, и женщина инстинктивно рванулась к ней, укрывшись за её спиной. Картина напоминала смазанное полотно хаоса: двое других бандитов застыли в ошеломлении, не в силах осознать, что только что произошло. Но Тому не потребовалось и секунды.       Два молниеносных движения палочкой — и ещё двое рухнули на землю, беззвучно захлебываясь болью. Круцио делало своё дело, выворачивая души наизнанку.       — Они всё поняли, Том, думаю достаточно, — Гермиона осторожно коснулась его предплечья, и он оборвал пытку мгновенно, будто кто-то выключил ток.       Она не видела его лица, но внутри всё сжалось от тяжёлого, тёмного предчувствия.       — Мы проводим вас до полицейского участка, — твёрдо сказала она Мэгги, которая дрожала, не в силах осмыслить увиденное.       В этот момент Дэйв, искалеченный, но не сломленный, проревел из последних сил:       — Мэгги, иди ко мне! Живо ко мне!       Но женщина лишь сильнее вжалась в плечо Гермионе. Годы унижений не прошли даром — страх сменился окаменевшим отчаянием.       — Я сказал, подойди! — завыл муж, всё ещё не понимая, что его власть кончилась.       Гермиона смотрела и не верила своим глазам. То, что разворачивалось перед ней, не вписывалось ни в один известный ей учебник истории.       Том Реддл — тот, кого она знала как кровавый ужас, сгусток тьмы, воплощение всего бесчеловечного, — только что применил Империус. Не для власти, не для пыток, не для убийства. Чтобы стереть трёх насильников из жизни несчастной Мегги. А потом — забвение. Чистое, милосердное забвение для их памяти.       Гермиона отпустила девушку. Та побрела домой, уже не помнящая нападения, но с каким-то новым, глубоким знанием в глазах: её больше никто не тронет. События останутся размытым пятном. Для неё, для всех маглов, для тех троих, что теперь, возможно, начнут новую жизнь где-то далеко, не помня, кто они и что сделали.       Гермиона перевела взгляд на Тома. Вопрос повис в воздухе — тяжёлый, острый, не терпящий отсрочек.       — Ты применил запретное, — начала она и осеклась, облизнув пересохшие губы.       Голос пришлось успокаивать, заставлять звучать разумно, а не срываться в истерику. Нет, она не собиралась читать ему мораль о непростительных. Не после всего, что видела. Не после того, как сама, во время войны, переступала эту черту. Эти трое заслужили то, что получили.       Но дело было не в этом. Дело было в нём.       Почему? Почему Том Реддл — будущий палач маглов, тот, кто будет уничтожать их с холодной систематичностью, — сделал это? Защитил? Спас? С такой пугающей, естественной лёгкостью, будто иначе и быть не могло?       Вопрос жег губы сильнее любого запретного заклинания. И Гермиона не знала, хочет ли услышать ответ.       — Будешь осуждать меня?       Вопрос повис в воздухе почти небрежный, но Гермиона уловила в нём нечто большее.       — Что? Нет… — Она мотнула головой, собирая мысли в кулак. — Я лишь беспокоюсь о Статуте секретности. Ты понимаешь, что Отдел безопасности устроит разнос, если узнает о подобном, Том?       Она поймала себя на этом «беспокоюсь» и внутренне вздрогнула. С каких пор она вообще думает о его благополучии?       Том поправил воротник. Жест, полный той особенной небрежности, словно речь шла о надоедливой мухе, а не о нарушении магического законодательства.       — Не переживай, Гермиона. Мне ничего за это не будет. Если ты, конечно, переживаешь обо мне.       Гермиона лихорадочно перебирала в памяти всё, что знала о магическом праве этого времени. В её эпохе за такое последовало бы предупреждение, штраф, а в худшем случае — повестка в Визенгамот. Здесь, в пятидесятых, всё было мягче. Но риск оставался.       — Министерство узнает. И у тебя будут проблемы. Ты так легко… — она запнулась, — применяешь непростительное при свидетелях-маглах.       Том даже не думал оправдываться. Напротив, в его лице проступило то холодное, уверенное выражение, которое она видела лишь мельком — сила, не нуждающаяся в защите.       — Будем считать, у меня есть связи, которые это позволяют. — Он заметил, как она напряглась, и добавил чуть мягче, — Я же директор, Гермиона. У меня хорошие отношения с нужными людьми в Министерстве. В Азкабан я не отправлюсь. Если ты за это переживаешь.       — Просто там, откуда я родом, за такое давно бы привлекли к ответственности.       — Но ты не у себя, — в его голосе скользнула тень усмешки. — Разве я сделал что-то плохое? Я защитил невиновную. Эти трое не остановились бы. Такие, как они, никогда не останавливаются издеваясь над слабыми.       Его голос стал тише, почти интимным:       — Кто-то должен следить за порядком, Гермиона. Не за тем, что написано в старых пергаментах трусливыми стариками. А за настоящим порядком. Где слабый защищён. Где грязь выметают, пока она не расползлась по всему дому. Где каждый знает своё место и получает по заслугам.       Он слегка склонил голову, внимательно разглядывая её лицо.       — Разве не так?       — Да, Том. В этом нет сомнений.       Голос не дрогнул. Потому что она действительно не сомневалась. Эти трое заслужили может куда больше, чем стёртую память.       — Ты хочешь жить в мире, где такие, как они, гуляют на свободе? Где жертвам говорят «ничего не поделаешь»? Или в мире, где тот, у кого есть сила, использует её, чтобы навести порядок — не для себя, а для тех, кто не может защититься сам?       Гермиона молчала. Его слова находили отклик там, где она привыкла слышать только тишину. Она помнила жар в груди во время войны, желание сделать больно тем, кто причинил боль её друзьям. Помнила, как легко переступить черту, когда за спиной — руины и лица погибших.       Её останавливало только одно выстраданное убеждение: насилие не лечит насилие. Но сейчас, слушая Тома, она чувствовала, как это убеждение трещит по швам.       Он протянул руку — не для касания, а как приглашение.       — Ты ведь чувствуешь это. Иногда справедливость требует грязи на руках. Иногда милосердие бывает жестоким, а жестокость — милосердной. Те, кто боится испачкаться, никогда не построят мир, в котором стоит жить.       Гермиона смотрела на его ладонь. Внутри что-то отозвалось — тёмная, запретная часть, которую она годами запирала. Та, что помнила запах войны и животную ярость.       Но другая часть — та, что верила в закон и возможность быть лучше, — молчала. Она просто чувствовала, как грань между «никогда» и «почему бы и нет» становится всё тоньше.       Она не взяла его руку. Но и не отшатнулась. Том улыбнулся шире. Для него отсутствие отказа всегда было началом согласия.       Гермиона не могла не согласиться. И всё же где-то в глубине сознания царапался страх: он сделал это так легко. Так естественно. Словно для него не существовало границ между дозволенным и запретным.       Значит, связи у него действительно есть. Значит, он уже обрастает силой, плетёт свою паутину. И его путь продолжается — но куда он ведёт?       Ответа не было. Только этот вечер, только он, стоящий напротив, и тишина, полная вопросов, на которые она боялась узнать ответы.       Последнюю неделю Гермиона пребывала, мягко говоря, в прострации. События того вечера с Реддлом не укладывались в голове, словно конструкция дома, чей фундамент был выстроен вопреки чертежам архитектора. Рушилась архитектура всего, что она знала о будущем Лорде.       Он не прошел мимо. Помог. Хотя Гермиона не могла залезть к нему в голову, и знать что он чувствовал в тот момент. Она лишь точно знала: его поведение сейчас не соответствовало рассказам Альбуса. В чем же дело?       Может, в самом Крестраже? Запертом в этой временной петле? Именно Крестраж — то, что им предстоит найти, — делал всё происходящее уникальным. Его время создания, его природа…       Возможно, этот Крестраж, как ни странно это было признавать, был лучше. Подлиннее. Будто безупречный бриллиант на фоне грубых подделок.       Тот Том Реддл, что был здесь, казался иным — искаженным или, наоборот, исправленным?       И Гермионе необходимо было выяснить: было ли это искажение кривым зеркалом или же у них появился шанс?       Шанс, что Том в этом времени оказался совершенно не похож на все прочие версии себя — на то чудовище, не способное на сострадание и любовь, на психопата, лишенного эмпатии, с холодным безразличием взирающего на мир.       И от этой мысли её внимание, её наблюдение за ним приобретало почти ювелирный, болезненный диссонанс.       Она не могла не признать: тот вечер в подворотне что-то надломил в ней. Раньше всё было просто. Он был чудовищем — с когтями, с ледяными глазами, с клеймом Тёмного Лорда на лбу. И от этой простоты было легко. Удобно. Она знала, как относиться к монстрам.       Но теперь, когда он обрёл новые грани. Те, о которых она и подумать не могла. Пусть он не стал праведником, пусть до святости ему как до Азкабана пешком, но что-то человеческое в нём определённо прорастало. Сквозь асфальт его идеальной маски. Сквозь бетон её убеждений.       Она не могла этого отменить. Он больше не был просто коварным злом. И это усложняло всё до тошноты.       Гермиона так твёрдо собиралась смотреть на него с одной-единственной позиции — позиции врага, чудовища, лишённого эмпатии и любви. А теперь... теперь приходилось перекраивать карту.       Новые краски ложились на тёмный портрет Волан-де-Морта, делая его почти человеческим. Почти.       Она выложила всё Малфою. Тот лишь рассмеялся — хрипло, зло, с привкусом превосходства. Сказал, что она будет последней дурой, если купится на этот дешёвый спектакль. Драко, в отличие от неё, знал твёрдо: что бы Реддл ни изображал сейчас, в будущем он окажется тем же садистом. Просто время не пришло.       И Гермионе вдруг стало обидно. Не за себя — за ту возможность, которую Малфой даже не допускал.       Возможность того, что Тёмный лорд может стать иным. Словно она уже увидела в нём то, чего никто никогда не замечал. То, что пряталось за семью печатями.       Она не была слепой идиоткой. Нет. Она не перечёркивала все что знала о нём. Он всё ещё оставался загадочным, опасным, тем, кого нельзя упускать из виду. Особенно теперь, когда по магическому миру ползли слухи о неком Волан-де-Морте — тени, что набирала популярность, обрастая ликом праведника, защитника невинных.       Теперь Гермиона должна была узнать правду. Вытянуть из Реддла или сделать так, чтобы он сам, по доброй воле, посвятил её в свои тайны. В лоб спрашивать нельзя. Слишком опасно. Слишком прямо.       Значит, придётся действовать тоньше.