Глава 16. Наденьте кислородные маски. Это может ваш последний вздох.

      Гермиона и Драко материализовались на окраине Лондона, в месте, пропитанном сыростью и забвением.       Перед ними возвышалось здание. Это бывший Музей Естественной Истории. Если верить едва различимым, облупившимся буквам на вывеске, которую Гермиона с трудом расшифровала.       Не дворец науки, а скорее заброшенный склад былого любопытства. Окна первого этажа были заколочены досками, кривыми и почерневшими от времени. Никаких реликвий или следов былого величия, лишь пыльная пустота былого провинциального просвещения.       Теперь же эти стены служили иным целям. Они вошли внутрь, и Гермиону сразу охватил запах старой пыли, воска и чего-то еще – слащавого, почти церковного, смешанного с человеческим теплом толпы. Потому что народу внутри было поразительно много.       Деревянные скамьи, расставленные рядами перед импровизированной сценой. Они заполняли центральный зал. Музей, некогда хранивший чучела местных птиц или коллекции минералов, а ныне хранивший надежды.       Гермиона растерянно озиралась. Драко, стоявший рядом, уловил ее смятение.       — У него пока нет ни армии Пожирателей, как я понял. — шепнул ей. — Это ранняя церковь. Почва. Место безобидное, если так можно назвать то, где растит будущих убийц. Он вербует тех, кто потерялся: маглорождённых, отвергнутых собственными семьями, чистокровных неудачников, разорившихся и озлобленных. Слабых, ищущих хоть какую-то опору. И Том... он щедро даёт им то, в чём они так отчаянно нуждаются.       Гермиона коротко, понимающе промычала. Картинка складывалась. Они перешагнули порог.       — Отлично. Теперь мы сектанты, — хмыкнула Гермиона, и в этом «мы» уместилось всё: и абсурдность ситуации, и горькая ирония, и готовность играть эту роль до конца.       Гермиона покосилась на него с любопытством, которое не смогла сдержать даже сейчас.       — Хотя тебе, наверное, не привыкать быть в чём-то подобном, — добавила она без тени грубости.       Просто факт. Просто попытка разрядить удушливую атмосферу хоть чем-то, хоть этим.       Драко дёрнул уголком рта.       — Поэтому шансов поддаться у меня меньше, чем у неопытной тебя.       — Этого не будет.       — Надеюсь.       Он сказал это так, что Гермиона вдруг поняла: Малфой знает, о чём говорит. Знал он и о чудовищной силе вербовки Реддла. Той самой, что опутывает слабых, запугивает потерянных, сулит им рай, а даёт ад. Драко как никто другой был знаком с этим механизмом. С тем, как Тёмный Лорд умеет забирать души, даже не прикасаясь к ним.       Сейчас Том был не тот. Сейчас он был молод, обаятелен, почти человечен.       И сказать с уверенностью, что Грейнджер устоит, Драко не мог.       Слишком хорошо он знал цену таких «надеюсь». Гермиона встретила его своим взглядом прямым, упрямым, гриффиндорским до мозга костей.       — Я сказала: этого не будет.       Драко промолчал.       Только кивнул куда-то вглубь коридора, где мерцали огни и слышались приглушённые голоса паствы.       — Очень на это надеюсь, Грейнджер.       За себя он не переживал. Ни капли. Подобная чушь, дешёвые культы, лидеры-мессии, обещания спасения никогда не пошатнёт его веру. Веру в себя. В собственную волю, выкованную в таких передрягах, что этому Тому и не снилось.       А вот за Грейнджер...       Он покосился на неё, пока она озиралась по сторонам с этим своим вечным любопытством, въевшимся в кровь. За Грейнджер он не был уверен.       Слишком открытая. Слишком жаждет справедливости. Слишком верит людям. Внутри Драко кольнуло странное, липкое чувство, которого он не мог назвать. Не страх. Не тревога. Что-то другое. Что-то очень похожее на ответственность за чужую душу.       Он отогнал это чувство пинком. Душа у Грейнджер своя. И если она решит в эту веру поверить — он хотя бы будет рядом, чтобы вытащить.       Или добить. Как пойдёт.       Внезапно, яркой вспышкой в сознании Гермионы возникло воспоминание из детства. Отец, строгий, но заботливый, выключил телевизор: запрещал смотреть передачи о насилии, катастрофах, культах.       Какая горькая ирония! Вся ее реальная жизнь теперь была сплошным насилием и ужасом.       Но одна передача все же мелькнула тогда перед глазами. Репортаж о секте.       О вожде с глазами фанатика, который убедил десятки людей добровольно уйти из жизни. Не монстр с рогами, а обаятельный пастырь с кристальной, пугающей убежденностью в своей правоте. Страшнее всего был не ярость в его глазах, а сияющая, непоколебимая вера в себя, в свою миссию, в то, что он ведет своих овец к свету, даже если дорога лежит через мрак смерти.       Именно так, – с леденящим душу прозрением подумала Гермиона, окидывая взглядом напряженно-благоговейную толпу.       Вот он, их новый бог. Том Реддл.       Не со скипетром из кости, а с улыбкой спасителя и словами, которые звучат как единственная истина для тех, кто отчаялся её найти. Он не требует смерти. Он предлагает жизнь – новую, осмысленную, полную силы. И они верят. Они молятся ему уже сейчас, просто еще не опустившись на колени.       Драко всё-таки успокоил её, выудив из памяти Селесты нужную деталь: пить сыворотку правды нужно было всего одну символическую каплю, ритуальный глоток. Гермиона должна справиться. Она всегда справлялась. Эта мысль билась в её голове, как последняя, потрёпанная мантра.       Гермиона вошла в зал, и по венам тут же начала расползаться холодная, почти маслянистая жидкость. Зелье что она выпила обвивалось вокруг сердца тонкой змеёй, сжимая, но не душа. Антидот. Последняя линия обороны перед сывороткой правды.       Сумочка на плече казалась тяжёлой, хотя весила совсем немного. В ней до сих пор лежало всё, что она таскала с собой месяцами: склянки с ядами и противоядиями, бинты, стимуляторы — целый походный госпиталь для войны, которую она так и не отпустила.       Они с Драко очень постарались, чтобы ни одно лишнее слово не сорвалось с губ. Чтобы ложь, которую они так тщательно отрепетировали, прозвучала естественно. Чтобы тот, кто сейчас будет смотреть им прямо в душу, не заметил ни единой трещины.       Холод зелья добрался до горла. Гермиона сглотнула.       «Не дрогни», — мысленно повторила она. И сделала ещё один шаг навстречу тому, кто жаждал услышать правду.       — Что это? — Драко нахмурился перед выходом еще в Хогвартсе, и между бровями у него мгновенно залегли глубокие складки.       Гермиона протянула ему маленький бутыль без этикетки. Драко наклонился ближе и тут же резко отшатнулся, едва не вывернув все внутренности от отвращения.       — Фу-у… какая вонь! — он зажал нос пальцами, глаза заслезились. — Ты в своей сумке, химическое оружие хранишь?       Гермиона упёрла руки в бока, чуть приподняв подбородок.       — Скажи мне спасибо, что у меня вообще оказалось зелье, которое поможет соврать. Иначе что бы мы делали?       — Ты в своей сумке весь дом из нашего времени притащила?       — Почти. Но нет, только самое необходимое. И да, еще слушай, после применения может начаться легкое головокружение. Это побочный эффект. И сильная сонливость, — предупредила она.       Драко заколебался, зрачки заметались вихрем. Гермиона нетерпеливо фыркнула:       — Да Мерлин, пей уже!       — А вдруг ты туда плюнула? — прищурился он.       Она вспомнила тот вечер с уроками окклюменции — как он тогда смотрел на неё, что вытворял… и на секунду в груди вспыхнула старая злость.       — Надо было бы, после всего, что ты вытворял, — тихо, но жёстко ответила она. — Но нет. Я же не ты. Я таким не занимаюсь.       Она наблюдала, как он, морщась, делает глубокий, решительный глоток, пытаясь проглотить всё залпом. Лицо его мгновенно исказилось.       Зелье явно было отвратительным: он корчился, лицо перекосило так, будто он проглотил глоток стоячего навоза в самый солнечный день. На вкус и запах оно, похоже, тоже мало чем отличалось.       Но это было единственное, что могло защитить их, даже если на язык попадёт Веритасерум.       Селеста встретила их у входа. И, как всегда, её взгляд прилип к Драко.       Гермиона ощутила знакомую волну. Тошнотворную, липкую, чисто женскую ненависть — ту самую, что исходила когда-то от Пэнси Паркинсон, когда та смотрела на неё в коридорах Хогвартса.       Но сейчас это было фоном. Белым шумом, который она умела отключать. Гермиона здесь не для дурацких драм и интрижек.       Хотя странно было ощущать такое от Селесты. По их легенде они с Драко — родственники. Но у Гермионы зудело под кожей навязчивое предположение: Селеста конкурирует с ней. Смотрит на неё, как кошка на другую кошку, случайно забредшую на её территорию.       Гермиону это не заботило. Совсем.       И то, что Малфой спит с Селестой, тоже не заботило. Ни капли. Это принесло отличные результаты. Билеты и доступ сюда. Возможность стать «своими» в этом осином гнезде. Драко отработал свой вход, и Гермиона была готова признать: сработало блестяще.       Одна из хрупких ступеней пройдена. Теперь они внутри. И ставки выросли. Теперь они будут посещать собрания, втираться в доверие, следить за Томом ещё пристальней. Лезть в самое пекло, где пахнет ладаном и кровью.       Гермиона перевела дыхание и натянула на лицо вежливую, ничего не значащую улыбку.       — Проходите, — мурлыкнула Лестрейндж, беря Малфоя под руку. — Том скоро начнёт.       Они сели на жесткие скамьи в последних рядах, растворяясь в шепоте и нервном гуле толпы. Маги, сидящие рядом. Это потерянные, изломанные души, с глазами, ищущими якоря.       Драко был прав, с горечью подумала Гермиона. Все они искали приют.       И нашли его здесь, в словах хищника, прикинувшегося пастырем. Том давал им иллюзию поддержки, понимания, значимости и ковал из этой глины отчаяния свою будущую армию. Пока – мирно. Но мир ли это был? Или лишь тишина перед бурей?       Занавес на сцене бесшумно раздвинулся.       И вышел Он.       Не в своем привычном, тщательно отутюженном преподавательском твиде, вытачивающем образ аристократа-интеллектуала. Он был в белом.       Простая, безупречно чистая льняная рубашка с аккуратным воротничком и слегка закатанными рукавами. Она слепила глаза в полумраке зала, будто излучая собственный свет.       Костюм Темного Лорда был отброшен; перед ними стоял проповедник, спаситель, брат по духу. Его руки были свободны, ладони слегка развернуты вперед – жест безоружности, принятия.       Ни скрещенных рук, ни рук за спиной – поза, говорящая: Мне нечего скрывать. Я открыт для вас. Он медленно провел ладонью по гладкой ткани на груди, будто очищая невидимую пыль, подчеркивая безупречность.       Гермиона почувствовала, как по спине пробежали мириады мурашек. Это была не просто смена костюма. Это была виртуозная игра на самых тонких струнах человеческой души.       Струнах доверия, надежды и жажды чистоты в грязном мире.       Все собрание Том Реддл говорил о недостойных. Голос его был не громом осуждения, а теплым, убедительным медом, стекающим в самые потаенные уголки страха и гнева собравшихся.       Он говорил об убийцах, чьи руки остались чисты перед законом. О насильниках, что прячутся за могуществом и деньгами. О яростных гонителях магии, маглорожденных фанатиках и чистокровных предателях, кто сеял ненависть к их миру, кто мечтал истребить таких, как он... как они.       — Они живут среди нас! – воскликнул он, и в голосе его не было злобы, лишь глубокая, отеческая скорбь. — Они пьют наш воздух, ходят по нашей земле, а их яд отравляет корни нашего будущего! Правосудие? – он горько усмехнулся, разводя руками в безупречно белых рукавах. — Правосудие спит. Оно слепо к их злодеяниям. Кто же защитит вас? Кто даст отпор этой чуме?       Гермиона видела, как это работало. Видела, как вздрагивали плечи женщины рядом, вспомнив, наверное, сестру, загубленную магловским мужем-тираном. Видела, как сжимались кулаки у мужчины с перекошенным от ненависти лицом.        Это было куда страшнее, чем она могла предположить. Том был неподражаем.       Он не просто говорил. Он воплощал их самые сокровенные обиды и страхи, облекая их в слова идеальной праведности. Он обращался взглядом, интонацией, паузой не к толпе, а к каждому. К ней. К нему.       Казалось, он знал их истории, их боль, их тайное желание возмездия. И оттого они видели в нем не человека, а отца-защитника, покровителя, пришедшего не с войной, а с очищением.       Он говорил о защите. О долге. О священной миссии. Зал ответил глухим рокотом согласия, потом – аплодисментами, переходящими в стоячую овацию. Глаза сияли слезами облегчения и благодарности. Наконец-то кто-то сказал! Наконец-то кто-то увидел!       Но Гермиона знала. Это была лишь затравка. Искусно поданная первая доза яда. Сейчас он говорил о "явных" чудовищах, убийцах, насильниках, ярых гонителях. Это было понятно, приемлемо для их пока еще не очерствевшей совести. Но потом...       Потом круг "недостойных" неизбежно расширится. Сперва – предатели крови. Потом – те, кто колеблется. Потом – те, кто просто молчит. А после... после ему станет мало.       Мало очищать мир от "явного" зла. Он возжаждет тотального порядка, абсолютной чистоты, где любое инакомыслие, любая слабость, любой намек на нелояльность станет таким же "преступлением", требующим "благородной" кары.       Его аппетит к контролю будет расти, как раковая опухоль.       Пока же Гермиона ощущала, как ее собственное тело бунтует. Не от страха. От пронзительного осознания. Она видела перед собой не просто опасного честолюбца, о котором предупреждал Альбус. Она видела рождение культа.       Том Реддл не был для них тираном. Он был Богом. Живой Миссией. Воплощенной Справедливостью.       И это было самое страшное. Не орда, идущая за повелителем из страха. А паства, идущая за Спасителем из любви. Из абсолютной, слепой веры. Они не боялись его. Они обожали его.       Они жаждали его прикосновения, его слова, его одобрения. Они хотели его. Как пустыня хочет дождя, как ночь хочет рассвета.       Они убивали бы за него не по приказу, а по велению сердца, свято веря, что творят высшее благо. И в этом заключалась абсолютная, леденящая душу победа Тома Реддла. Он зажег в них не адский огонь ненависти, а слепящий, всепоглощающий свет ложной любви.       — У нас новенькие! — голос Тома, тёплый и властный, разнёсся по залу, заполнил каждый угол, каждую щель между присутствующими. — Давайте поприветствуем их!       Его слова сработали как невидимая длань, схватившая Гермиону за горло. Сердце рухнуло в пятки.       Она метнула на Драко спасательный взгляд. И обнаружила, что он... спит.        С полуприкрытыми глазами. Посреди секты, посреди опасности, посреди всего. Он просто отключился, как выключили рубильник.       Гермиона в панике ткнула его локтем в предплечье.       Драко резко дёрнулся, встряхнул головой, несколько раз моргнул — и через секунду на его лице уже расцвела идеальная, убедительная улыбка человека, который всё слышал и искренне рад здесь находиться.       — Драко… — тихо позвала Гермиона и поёрзала на стуле.       Весь зал, как стая сурикатов, одновременно развернул головы в их сторону. Тишина стала почти осязаемой.       Драко всё ещё слегка покачивался от принятого зелья. Сонливость накрывала его тяжёлыми, тёплыми волнами, точно так, как она и предупреждала. Он сонно моргнул.       — А? Всё уже закончилось? — его бормотание услышала только фальшивая сестра.       Но её широко распахнутые глаза сказали всё без слов.       — Идём, — выдохнула она и потянула его за руку.       Драко мгновенно проснулся, промассировал плечо и встал. Даже когда Гермиона почти потащила его через зал к сцене, где должен был пройти обряд посвящения, он не отдёрнул руку. Не напрягся. Не дёрнулся.       От её прикосновения по коже больше не пробегал привычный электрический разряд отвращения. Теперь это было просто безразличие.       Будто вся предыдущая жизнь, все эти месяцы абсолютного пиздеца полностью поглотили старые границы. Грязнокровка касалась его и это уже не вызывало ни отторжения, ни ярости. Это был полный пустяк на фоне всего того ада, через который они прошли вместе.       Гермиона сжимала его пальцы чуть сильнее, чем требовалось. Её ладонь была влажной, горячей, живой. А он шёл рядом, уже полностью включённый в процесс.       Всё было именно так, как описывал Драко. И как те ужасные кадры о культах, что Гермиона когда-то видела по магловскому телевидению, — только здесь, сейчас, было тихо и спокойно. Никаких криков, никакой крови.       Этим двоим «родственникам» удалось убедить Тома: они здесь по одной причине. Разделяют его мнение. Его идеологию. Его видение.       И пока всё шло даже слишком удачно.       В большей степени — потому что Гермиона порой ловила себя на том, что соглашается с Томом. По-настоящему. Без притворства. Он высказывал вещи, которые действительно её тревожили, — проблемы магического общества, одинаковые и в этом времени, и в её собственном.       Несправедливость. Закостенелость. Бесправие тех, кто не вписывается в систему.       Она, та, что планировала после школы бороться за права эльфов, — она понимала Тома.       Им удалось влиться в круг Реддла — так органично, так гладко, что даже сам Том, кажется, ни на миг не усомнился.       Что если этот Том, которого она знает как Волан-де-Морта... не занимался таким?       Его биографию она выучила со слов Альбуса: террор, чистки крови... Но здесь, сейчас...       Он пытается быть хорошим? Он помог той маглорожденной девушке. Говорил о защите магии без привычной ненависти ко всем маглам. Это скрипело в ее сознании, как ржавая шестеренка, не желающая встать на место.       Холодный сквозняк сомнения пробирал до костей: А что, если они отличаются? Этот Том и тот монстр? Что если он еще не перешел роковую черту? Что если его можно спасти? Остановить до того, как он станет Волан-де-Мортом?       Она знала, что за маской овцы может прятаться волк.       Этот парадокс. Добрый поступок потенциального величайшего злодея создавал в ней невыносимый когнитивный диссонанс.

***

      Собрание рассеялось, оставив в зале тяжелый шлейф фанатизма и любви. Сторонники. Паства. Обожатели. Бледные лица, горящие глаза – будущие Пожиратели Смерти, глина для лепки армии Тома. Реддл методично наращивал силу, но не так, как в их времени, откуда прибыли Гермиона и Драко. Там его боялись. Здесь же, в этом искаженном настоящем, его боготворили.       Они еще не успели выйти из сумрака главного зала в прохладу холла, как к ним плыла Селеста. Она была с Реддлом, тонкие пальцы с аристократической нежностью обхватив его локоть, ведя его прямо к Гермионе и Драко. Это был не случайный маневр, а четкий ход.       Лицо Лестрейндж оставалось безмятежной маской, лишь губы шевелились, шепча что-то Тому на ходу. Обсуждали ли они их? Гермионе показалось, что янтарный взгляд Селесты на миг скользнул по ней, холодный и оценивающий.       — Как вам? — Селеста улыбнулась, сияя той особой, хозяйской теплотой, которой встречают новичков. — Надеюсь, мы вас не напугали?       Она рассыпалась звонким, словно хрустальные колокольчики, смехом и тронула Драко за локоть. Собственнически, чуть дольше, чем позволяли приличия. А потом перевела взгляд на Гермиону, изображая смущение:       — Просто твоя сестра сидела с таким видом... Я подумала, что всё мероприятие напугало её.       Она коснулась руки Гермионы, сопроводив жест шутливым наклоном головы — безобидно, мило, почти по-дружески.       — Меня сложно напугать, Селеста, — Гермиона позволила себе лёгкую, расслабленную улыбку, но глаза её при этом сканировали пространство, цепляясь за главное. — Особенно здесь, где нет никакой опасности.       Она качнула взглядом в сторону Тома — едва заметно, но Селеста, кажется, ничего не заметила. А Гермионе до безумия хотелось знать: что думает Реддл? О них? О том, насколько они вписались?       — Это точно! — заверещала Селеста, принимая всё за чистую монету.       В отличие от Малфоя, Гермиона далеко не всегда могла контролировать то, что было написано у нее на лице. Каждая эмоция, каждое суждение немедленно отражались в ее выразительном взгляде и смене выражения, выдавая внутренние мысли с почти пугающей прямотой.       — Но вы в правильном месте, — Селеста понизила голос до интимного шепота, обращаясь к Гермионе.       Селеста снова рассмеялась, запрокидывая голову, и её пальцы задержались на предплечье Драко дольше положенного.       Хоть у Малфоя что-то получается. А она? Даже приблизиться к Реддлу не знала как. Знай, она, что в мире есть задача, неподвластная ее логике и формулам...       — Благодарю за приглашение, — голос Драко прозвучал ровно. — Кто – то должен был поднять подобные темы...       Реддл едва заметно сдвинул веки – высший знак одобрения.       Для Гермионы все это смахивало на клуб подпольных революционеров времен свержения царского режима. Те же тайные встречи, пылкие речи, атмосфера заговора и опасности. Пока Малфой разыгрывал тщательно спланированный спектакль, изображая, будто они с Гермионой лишь и ждали момента оказаться среди избранных на этих собраниях, она внутренне оставалась настороже.                 Селеста стояла между двумя полюсами притяжения: Драко и Томом. Она скользнула рукой под локоть Малфоя с фамильярностью хищницы. Гермиона ощутила себя лишней деталью в изысканном механизме.       Наблюдать за ядовитым флиртом Селесты ей не хотелось. Не ревность. Нет. Просто находиться в клетке с этими людьми было для нее медленной пыткой.       — Как вы смотрите на то, чтобы провести время всем вместе? — Селеста подняла голову, бросая кокетливый вызов. — Уверена, нам есть что обсудить. Я знаю тут неплохой ресторанчик, и, скажу честно, его откроют специально для нас...       Гермиона нахмурилась, не успев скрыть реакцию. Селеста мгновенно подхватила её непонимание, обезоруживающе улыбнувшись:       — О, хозяин — мой старый друг, Гермиона. Хоть сейчас уже и поздно, но они с удовольствием примут нас. Идёмте, ну же, нам всем вчетвером нужно расслабиться.       Ведьма плавно выскользнула вперёд, лёгким касанием включая в свой маршрут и Гермиону.       — Я жажду узнать о вас двоих всё. И о той загадочной русской школе... О ней так малоизвестно миру.       Она откинула голову, и водопад золотых прядей вспыхнул в полумраке, словно ловушка для мужских взглядов.       — Скажите, правда ли, что в России все превращаются в медведей? Как пишут в этих смешных газетёнках? — Селеста снова захихикала, уже уводя Гермиону за собой.       Мужчины последовали за ними, как тени.       Селеста говорила так легко, так беспечно, словно они с Гермионой были закадычными подругами с детства. Чувство от такой дружбы было едкое, как уксусный запах, внезапно возникающий в дорогом вине. Селеста навязывала дружбу. Но Гермиона знала: нужно держать камень за пазухой.       Эта женщина могла осыпать комплиментами и вонзить нож в спину одним движением ресниц. Уникальный дар: дарить отравленный подарок с улыбкой, так что никто не заметит подмены.

***

      — Помнится, мой прадед поговаривал, — звонко стукнула вилкой о мраморную столешницу Селеста, нарушая тишину изысканного ужина, — Что все русские умеют трансформироваться в медведей. Никогда не понимала, что опасного может быть в увальне с жирным брюхом.       Четверо сидели за идеально круглым столиком из черного дерева, утопавшим в глубине филигранно декорированной ниши ресторана. Сердцем зала, под куполом из свинцового стекла, сквозь которое лился призрачный свет луны и искусных люстр, было искусственное озеро.       Оно сияло чернильной гладью, обрамленной живыми орхидеями и серебряными канделябрами. И по этой зеркальной поверхности, безмятежно, словно призраки из другого мира, скользили белоснежные лебеди.       — Нет, у них нет таких способностей, — Гермиона отвела взгляд от лебедя, вернувшись к столу. — И это лишь глупое суеверие.       Она не терпела ярлыков, навешанных из невежества, даже по отношению к народу, к которому не относилась.       — Впрочем, — губы Гермионы тронула едва уловимый, безрадостный полумесяц, — медведи куда опаснее, чем можно предположить.       Гермиона наблюдала за Томом. От него исходило незримое излучение, словно раскалённый воздух над пустыней. Он молчал. Просто слушал, пока Селеста не замолкала ни на секунду, заполняя паузы щебетом.       Гермиона, не дрогнув, продолжала поддерживать тон светской беседы. Улыбалась, кивала, даже позволила себе небольшую шутку о разнице между русскими и британскими морозами.       — Эти животные, — Гермиона сделала паузу, встречая насмешливый взгляд Селесты, — Обладают силой укуса в восемьсот килограммов на квадратный сантиметр. Этого достаточно, чтобы перекусить стальной прут. Или чтобы одним движением челюстей сломать позвоночник взрослого лося, словно сухую тростинку.       Слова повисли в воздухе, как внезапный скрежет металла на фоне легкой живой музыки в зале.       Реддл медленно прожёвывал кусочек утки. Его лицо оставалось непроницаемым. Гермиона ощутила внезапный укол сомнения.       Это была её старая привычка. Вцепляться в факты, как бульдог в кость, выгрызать ответы даже на вопросы, которые никто не задавал.       Но сейчас слова повисли в воздухе, и Гермиона внезапно почувствовала, как жар приливает к щекам.       Прозвучало ли это неуместно? Слишком навязчиво? Слишком... по-грейнджеровски? Гермиона металась в догадках: ненавидит за занудство? Или... ему это нравится?       Спасительную верёвку бросил Драко.       Он знал Гермиону «как облупленную». Знал, что её «занудством» можно мёртвого поднять из могилы.       — Моя сестра просто обожает поумничать, — его голос прозвучал легко, с нарочитой братской нежностью, как в плохой театральной постановке. — Порой я не знаю, куда себя деть.       Он отпил алкоголь одним глотком и бросил на нее взгляд, полный наигранного снисхождения. Гермиона схватила спасательный круг: это была его роль, реплика в их опасном спектакле.       — Порой в детстве я просто сходил с ума, — Драко развел руками с преувеличенным отчаянием. — она читала все подряд, а мне приходилось часами слушать лекции о жизненном цикле Пикси или свойствах лунных камней. Настоящая пытка.       Селеста рассмеялась звонко и искренне. Она мягко махнула рукой в знак "хватит" и, не глядя, протянула руку через стол. Ее пальцы, легкие и быстрые, как крылья колибри, на мгновение коснулись тыльной стороны ладони Тома, лежавшей рядом с ножом. Не сжимая, не задерживаясь – просто скользнули по коже в нежном, почти инстинктивном жесте доверия и близости.       Этот мимолетный тактильный контакт выбил Гермиону сильнее любой новости о Реддле.       — О, это напоминает мне одного заядлого зануду! — Селеста повернулась к Тому, и в ее золотистых глазах вспыхнули теплые искорки смеха и нежности. — Порой он мог говорить только о своих древних артефактах, магических матрицах пятого уровня или теориях происхождения рун... Целые вечера! Я просто умирала от скуки!       В ее тоне не было ни капли раздрожения, только теплая ностальгия и признание их уникальной связи. Той, что пережила даже разрыв и превратилась в странную, но прочную нить взаимопонимания и уважения.       Он позволял ей эту фамильярность, эту тактильность, потому что Селеста Лестрейндж была, пожалуй, единственной, кто мог позволить себе подойти так близко к его ледяной крепости.       Их странная близость... Селеста и Том раньше встречались. И явно знали друг друга, подружившись еще в школе. Гермиона уцепилась за эту информацию, прокручивала её снова и снова.        Они расстались, но при этом остались невероятно близки. Редкое зрелище для тех, кто разошёлся. Обычно такие пары либо избегают друг друга, либо раздирают в клочья при каждой встрече.       Но здесь было иначе.       Судя по разговорам, по взглядам, по той особой интонации, с которой они обращались друг к другу, расставание было обоюдным. Спокойным. Почти дружеским.       И у Гермионы созрело предположение: пусть между ними нет прежней любовной связи, но точно есть нечто более прочное. Дружба, которую не разрушит ничто на свете. Фанатичная привязанность. Одержимость, замаскированная под лёгкость.       Селеста не просто бывшая девушка Тома. Она — его опора. Его тень. Его правая рука в юбке. И это делало её в сто раз опаснее, чем если бы она была просто ревнивой любовницей.       — Это большая редкость, чтобы из Англии ездили учиться в Россию, скорее наоборот, — Селеста звенела приборами, продолжая расспрашивать их обоих с видом светской львицы, которой наскучили приличные темы.       Она отложила вилку, подалась вперёд и прищурилась, словно разгадывала загадку тысячелетия.       — У меня знакомый из России, суровый маг и друг моего отца. И как я помню он колдовал не палочкой. Разве вы не должны колдовать чем-то иным? Не палочкой? А посохом... Кажется, магия у него была в этой неудобной странной штуке.       Она внезапно подняла кончик острого ножа. Лезвие замерло, холодно блеснув в направлении Гермионы — точно меж глаз.       — Это же дико неудобно — таскать за собой эту дубину? Да и вы, значит, переучивались потом? Или сразу учились колдовать палочками?       Вкус вина, которое пила Гермиона, вдруг отдал солью. Она заставила себя не закатить глаза от назойливости Селесты.       Сознательно замедлив движение, Гермиона отставила бокал, её взгляд встретился с взглядом блондинки поверх лезвия ножа.       — Все используют носитель магии по-разному, — ответ Грейнджер был ровным, без единой запинки. — Кто-то — посохом. А кто-то — палочкой.       Гермиона откинулась на спинку кресла, и её саму удивила та лёгкость, с которой она уже чувствовала себя в этом «террариуме» своей. Так свободно держалась.       — Но в начале обучения позволяют выбрать, — добавила она, позволив себе расслабленную улыбку. — Мы выбрали палочку.       Селеста моргнула. Нож в её руке дрогнул и медленно опустился на стол.       — Вас не делили по факультетам в Колдостворце?       Драко и Гермиона переглянулись. Они знали свои легенды наизусть.       — В нашей школе не было факультетов, — спокойно ответила Гермиона. — И в Колдотворце детей тоже не разделяют на группы.       Она впервые произнесла это вслух — своё давнее, тихое сомнение в системе Хогвартса. Да, она любила свою школу. Но сама мысль о том, что одиннадцатилетних детей с первого дня сознательно делят на «своих» и «чужих», подчёркивая различия и разжигая между ними соперничество, всегда вызывала у неё глухое раздражение. Она не понимала этой традиции. И всё же спорить с вековыми устоями вслух не собиралась.       Селеста выпрямилась, в её голосе зазвучала твёрдая убеждённость:       — Зато сразу видно, кто к какой группе принадлежит. Иначе всех бы смешали, как грязь в одном котле. Каждый класс должен знать своё место. Это незыблемая правда. То, что в вашей школе этого не было — лишь ещё один минус вашей системы. Разве так можно? Каждый должен понимать своё место и не лезть туда, куда ему не следует.       Гермиона незаметно прикусила нижнюю губу, передние зубы тихо стукнули о край бокала. Внутри всё сжалось.       — Да… может, ты и права, — произнесла она нехотя, заставив голос звучать ровно.       — Это даже лучше, что вы покинули ту страну. Как можно жить в стране варваров? — Селеста Лестрейндж подняла тонкие плечи, спуская вниз легкий, язвительный смешок.— Слышала, в России сейчас война. Волшебников давят, как тараканов. Маглы совсем потеряли страх.       Под колеблющимся светом люстры со свечами, ее пряди на висках подсветились чем-то темным, зловещим.       — Они устроили там настоящую охоту. Слышала, казнили множество чистокровных магов. И кем? — ее голос резко изменился, зазвенел, будто клинок, ударивший о металл. — Погаными маглами, которые смеют думать, что выше нас! Только потому, что их больше.       Гермиона сглотнула комок слюны, скопившейся от вина, которое теперь утратило всякий гранатовый оттенок, превратившись во рту в едкую смесь спирта и горечи. Вот она. Подлинная Селеста Лестрейндж.       Чистокровная волшебница, чья ненависть к маглам пылала открыто. Если верить слухам среди учеников, она и к полукровкам относилась с ледяным презрением. О маглорожденных же и говорить не приходилось.       Хотя в эти времена их и так было в Хогвартсе раз-два и обчелся. Закон, разрешающий их обучение, возник недавно, с трудом. Идеология чистоты крови все еще была тверда. Несокрушима. А Селеста была плотью от плоти этой идеологии. Чистокровная. До мозга костей. Расчетливая расистка.       — Но если вы вернулись, сбежав от этого хаоса, то поступили мудро. У нас чистую кровь ценят по достоинству.       Селеста вздернула подбородок, обнажив лебединую шею. Гермиона заметила, что-то знакомое на её груди сверкнуло. Холодным, проклятым блеском. Она не спутала бы этот герб ни с чем на свете. Цепочка качнулась, ловя свет, и в ту же секунду Гермиону пронзило воспоминание.       Беллатрисса.       Тот самый кулон Дома Лестрейндж.       Он раскачивался тогда перед залитым лицом слезами Гермионы, как маятник над бездной. Когда та мучила её в поместье Малфой-мэнор. Даже сквозь визги, сквозь агонию, сквозь разрывающую душу мольбу о пощаде — она запомнила, как он выглядел. Каждую грань. Каждый камень. Каждое движение проклятого кулона.       Он стал её якорем в море боли. Последней точкой опоры, за которую хваталось сознание, отказываясь сломаться окончательно. Пока Круциатус раздирал нервные окончания, она считала удары этого маятника. Раз. Два. Три. Четыре. Пока Беллатрисса хохотала, вгоняя палочку глубже.       Да. Это тот самый кулон, который в будущем перейдёт от Селесты к её потомку — Родольфусу Лестрейнджу. А от него — к жене, Беллатрисе.       Гермиона сглотнула, чувствуя, как вино во рту снова стало горьким. Селеста, казалось, только и ждала повода задать главный вопрос. Она подалась вперёд, и кулон качнулся, блеснув в последний раз, прежде чем скрыться в вырезе платья.       — А в вашей школе... — голос её снизился до ядовитого шёпота, — было весьма много грязнокровок?       Гермиона встретила её взгляд.       — Достаточно, — ответила она ровно. — Как и везде.       Селеста прищурилась, явно ожидая другой реакции. Она даже не смутилась, выплеснув это грязное слово прямо на белоснежную скатерть, будто плевок. Будто сбрасывая с себя шелуху приличий.       Лестрейндж не знала страха. Не признавала границ. Быть чистокровной волшебницей богатого дома и учительницей. Казалось бы, абсурд. Но у Гермионы щемило внутри: что-то подсказывало, что Селеста в Хогвартсе – не ради жалования и уж тем более не из любви к просвещению юных умов. И ее интуиция не обманула.       Селеста Лестрейндж была четвёртой дочерью в знатном Доме волшебника. Её родственник — чистокровный маг, сейчас находившийся в Азкабане за союз с Гриндевальдом. Пятно на фамилии, которое она, судя по всему, пыталась отмыть своей преданностью новому лидеру.       Гермиона уже знала: Селеста ещё со школы общается с Томом. Эта дружба тянулась годами, пережила расставание и явно переросла во что-то большее, чем просто привязанность бывших любовников. Преданность. Почти религиозное служение.       Всё, что Гермиона знала о ней, умещалось в несколько строк сухой сводки. Ей, по правде говоря, было мало что интересно в Лестрейндж — слишком много боли было связано с этой фамилией. Но то, что Селеста оказалась так близка к Реддлу, меняло всё.       Это могло помочь найти крестраж.       Поэтому Гермиона была готова терпеть её присутствие. Терпеть навязчивое внимание, липкие прикосновения, эти бесконечные вопросы и попытки стать «лучшей подругой». Селеста усердно набивалась в доверие, и Гермиона позволяла — ровно настолько, насколько требовала легенда.       Но был нюанс.       Сколько бы Гермиона ни пыталась разузнать о ней больше, Селеста умело дозировала информацию.       Рассказывала ровно столько, сколько нужно, чтобы казаться открытой, но не позволяла заглянуть за ширму. Собственно, как и сама Гермиона.       — Хотя там всё же есть один огромный плюс, — продолжала Селеста, и в голосе её зазвучала мечтательная ностальгия по тому, чего она сама не видела, но во что свято верила. Ей очень хотелось всё же похвалить Россию — видимо, чтобы не казаться совсем уж невежественной. — Там, в отличие от нашего магического сообщества, всё ещё охотнее сохраняют ценности и консерватизм. Чем у нас с их наиглупейшими реформами... как принимать маглорождённых.       Гермиона едва не поперхнулась вином.       Она замерла на долю секунды, заставляя себя сглотнуть спокойно, не выдать ни единым мускулом ту бурю, что вскипела в груди. Потому что Селеста ненавидела новые реформы. Те самые, что только набирали обороты в этом времени. Когда разрешили принимать маглорождённых в учебные заведения. Давать рабочие места. Позволять дышать.       Раньше было иначе. Раньше их просто не замечали. А теперь — замечали, чтобы ненавидеть ещё сильнее.       — Таким образом, чистокровность вымоется. И что от нас останется?       Она повела плечом, поправляя вырез платья, и кулон Лестрейдж снова качнулся, поймав свет.       Гермиона слышала эту риторику тысячи раз. Но сейчас, здесь, в уютном ресторане, под звон бокалов и тихую музыку, эти слова звучали особенно мерзко.       Потому что Селеста говорила их с искренней убеждённостью. Без наигранной злобы. Как говорят о погоде или о том, что хлеб сегодня чёрствый. Она действительно так считала.       — Да, — сказала Грейнджер ровно, когда смогла доверить голосу не дрогнуть. — Действительно, плюс вернутся на родину.       Селеста довольно кивнула, принимая согласие за чистую монету.       — Но мы все понимаем, — заговорил Драко. — Что маглы, по природе своей, существа ограниченные и жестокие. Вспомните их историю: костры, на которых горели наши сестры. Охота на волшебников, возведенная в ранг добродетели. Их страх перед превосходством магии всегда выливался в насилие. — он сделал паузу, дав словам осесть, как яду. — Они подобны диким зверям, которых разумнее изолировать или усмирить, пока они не обратили свою примитивную ярость на нас снова. Наш долг – защитить магический мир. Любой ценой. Даже если это означает принятие мер, которые покажутся... радикальными министру Британии. Его непонимание – лишь доказательство нашей правоты.       Слова скользили по идеально проложенной магистрали его убеждений. Или это были заученные постулаты Люциуса?       Слушатели за столом внимали. Кто-то качал головой в немом согласии. Кто-то – как Гермиона – с ледяным ужасом осознавал пропасть: даже общая цель сейчас не могла смыть кровь между ними.       Она сжала язык к небу, будто физически пытаясь не слышать Малфоя. От его слов выворачивало. Ненависть била горячим ключом. Ключом, омывающим могилы ее друзей. И осознания, что для Малфоя она – лишь расходный материал задания. Такой же, как он для нее.       Селеста наблюдала за Драко с почтительным восхищением.       — Лучше и не скажешь, — голос Гермионы прозвучал ровно, как отполированный камень.       Гермиона подняла бокал, превращая его слова в тост. Пока ощущала на языке привкус горького шоколада, который не проглотить, не подавившись.       Так она присоединилась к словам «брата» – внешне единомышленница. Внутри же – нет.       Бокалы сошлись в звоне хрусталя. Кажется, получилось. Малфой и Грейнджер. Они определенно ступили на верный путь.       — Не смею, не согласиться, — Селеста опустила бокал, переводя взгляд на Тома. — Именно поэтому я была в ужасе, когда увидела, что эти поганые маглы сотворили с несчастной девушкой. Её использовали как животное, на потеху в том цирке.       Она брезгливо сморщила носик, напоминая Тому о том ужасающем случае, когда он спас несчастную из лап урода, что показывал её маглам на посмешище.       — Подонков хватает, особенно тех, кто наживает на таких, как мы. Маглы считают, что раз их число преобладает, значит, они выше нас.       Гермиона зацепилась за её слова. В голове вспыхнула хронология создания крестражей и упоминание Дамблдора о том, что именно в это время была создана какой-то крестраж. Что если это она. Змея что сидела в клетке цирка… Точного знакомства с Реддлом с ней она не знала, но не могла не задать вопрос, чётко контролируя каждое слово.       — В цирке? Могу я узнать, кто это? — её голос звучал с непритворным интересом, подходящим для светской беседы. И только Малфой понял по лёгкому подёргиванию её плеча, что Грейнджер спросила это неспроста.                 Но Селеста была лишь рада продолжить разговор.       — Да, в одном магловском притоне, где держали эту несчастную… — она стала щёлкать пальцами, пытаясь вспомнить. — Как же её имя, запамятовала…       Но как глухой звук из толщи воды, донёсся голос Тома:       — Нагайна.       — Точно, Нагайна! Бедная душа пережила так много, пока выродки-маглы забавлялись её положением циркового уродца… — Селеста агрессивнее принялась ковырять вилкой мясо, ясно показывая, как ненавидит тех, кто смеет потешаться над ними.       — Но теперь с ней всё хорошо? — Гермиона вклинилась в немую паузу, уже заранее зная, что Том спас её, и теперь змея станет или уже стала — его крестражем.                 — Ну, конечно, Гермиона, — Том из-под насупленных бровей наградил её взглядом, в котором было нечто нечитаемое для Гермионы. Она не могла понять подтекст его слов, но уловила, что в них не было ничего, кроме лёгкой предосудительности. — Я вытащил её и спас.       Теперь сомнений не оставалось. Нагайна была при нём. Гермиона видела это собственными глазами — змея, верная, смертоносная, всегда рядом. Но стала ли она уже крестражем?       Она лихорадочно перебирала в памяти хронологию. Сколько у него сейчас крестражей и есть ли они?       Половины крестражей — особенно самых первых — она просто не знала. Когда именно Том впервые отделил часть души? Был ли это дневник? Или что-то ещё раньше? Нагайна… Нагайна всегда была с ним. Но стала ли она вместилищем или только готовилась им стать?       Незнание усложняло всё.       Но в то же время делало охоту интереснее. Ведь теперь Гермиона знала наверняка: Нагайна при нём.