Глава 25. Если турбулентность не прекращается — значит, вы уже в аду. Расслабьтесь.

      Заклинание прозвучало резко, как щелчок кнута, и Гермиону будто отшвырнуло вглубь его мыслей. Но не в привычный лабиринт.        Она знала, как устроены сознания. У каждого свой коридор. У большинства бесконечная галерея, где двери растут, как ножки гусеницы, уходя в стороны. Вверх, вниз, вкривь и вкось.       Но здесь…        Здесь был коридор. Просто коридор. Прямой, как натянутая струна, уходящий в кромешную тьму, где горизонт смыкался в точку, будто проглоченный самим мраком. Ни ветвлений. Ни цвета. Лишь тяжёлые дубовые двери по обе стороны.       Гермиона замерла. Она знала, что сознание формируется опытом, кто-то строит в нём замок, кто-то лес, а кто-то библиотеку с тысячью томов. Но это…       Это было не сознание. Отполированный контроль до зеркального блеска, лишённый даже намёка на хаос. Как будто Том не просто упорядочил свои мысли. Он выжег всё лишнее, оставив только то, что нужно.       Так вот как он живёт, — подумала она, и по спине пробежал мороз.        Впервые за всё время она поняла: перед ней не волшебник, который прячет секреты. Перед ней — волшебник, который не оставил ничего, кроме секретов.       Гермиона шла вперёд. Двери сливались в сплошную стену, но она знала: где-то здесь то, ради чего рискнула войти.       Она знала, что ищет — воспоминания о крестражах. Слова Драко всплыли в голове: «Ищи двери с трещинами. За ними возможно то, что он прячет даже от себя».       Но здесь не было трещин. Не было намёка на хаос. Только гладкие, безупречные дубовые створки, будто выточенные из единого куска ночи.        Каждый вдох отдавался металлическим привкусом страха: Том позволял ей быть здесь, но одно его желание и её вышвырнет обратно, прежде чем она успеет моргнуть.        И всё же…        В этом безжизненном коридоре, где даже эхо шагов гасло в пяти сантиметрах от стопы, она чувствовала себя особенной. Будто Том, этот ледяной архитектор собственного разума, впустил её как гостя.       Единственную. Кому позволил прикоснуться к своей безупречной тьме.       Он даёт это ей. Только ей.        Но жизнь, как всегда, играла в жестокие шутки: чем дольше она двигалась, тем сильнее смещался вектор её решимости. Раньше она держала его на месте, как шахматную фигуру, чётко, по правилам. Теперь же сила, которую она боялась назвать даже про себя, тянула её вперёд, к тем дверям, что хранили секреты.        Была, не была.       Гермиона рванула ближайшую ручку. Дверь поддалась без скрипа, будто ждала её.        Идти, Грейнджер. Искать. Не останавливаться.        Сомнения, царапавшие сердце, она заглушила единственным, что всегда работало — разумом. А в голове, сквозь тишину коридора, прозвучало эхо её собственного голоса: «Помни кто он, что бы ты ни увидела.»       И тьма за дверью расступилась.       Дверь распахнулась. Перед ней стоял Том, но в школьной мантии.       — Профессор, на днях я заглянул в библиотеку, в особую секцию. И прочёл там нечто необычное об одном редком заклятие. Называется оно, как я понял...       Она искала не воспоминания о крестражах. Она искала сам раскол. След. Любой признак того, что душа уже была повреждена.       Но ничего не находила.       Ни одного провала.       Ни одной пустоты.       Ни одного воспоминания, связанного с созданием якоря бессмертия.       В своем времени она с друзьями так и не смогли выяснить, какой крестраж был первым. Кольцо? Дневник? Что-то другое?       Источники противоречили друг другу. Большая часть сведений о ранних годах Волдеморта была утрачена или искажена.       Они знали лишь одно: когда-то Том Реддл начал раскалывать собственную душу.       Но сейчас...       Сейчас она не видела ни единого следа. Душа была целой. И впервые с момента их прибытия в прошлое Гермиона поняла. Может они успели.       Следующая дверь.       За ней — кабинет Дамблдора, залитый янтарным светом, словно, погружённый в густой мёд. Молодой Том стоял перед профессором, держа в руках коробку, обернутую в фиолетовый шелк.       — Профессор, благодарю вас, — протянул он, кладя подарок на стол. — Вы так много сделали для меня. Поздравляю вас с юбилеем.       Дамблдор рассмеялся, поправляя очки — жест, который Гермиона знала с детства.       — Ох, Том… Спасибо. Но я решил перестать напоминать себе, сколько мне лет.       Воздух дрожал от тепла, от доверия и Гермиона почувствовала, как её собственное дыхание замедлилось. Здесь Том был другим. Не ледяным стратегом, а учеником, чьи глаза светились искренностью. Любопытство въелось в неё, как щелочь в металл. Она могла бы остаться, разглядеть. Но крестражи. Всегда крестражи.       Гермиона оттолкнула дверь.       — Не время, — прошептала она себе, будто заклинание.       Она шарила по чужим воспоминаниям, пытаясь понять, как найти тот самый момент. Тот, где он создал первый крестраж. Или где Том только планирует это сделать. Или, может быть, уже сделал, а она просто ещё не дошла до этого.       Гермиона лихорадочно перебирала чужие мысли, чужие боли, чужие триумфы, стараясь разыскать всё о нём, и не замечала, как с каждым шагом погружается в него всё глубже. Открывая не только двери, но и его самого.       Она нашла момент знакомства с Нагайной. Но не нашла ничего, что указывало бы на создание крестража. Значит, этого ещё нет.       Облегчение окатило холодом. Она прошла дальше, проверила снова. Ни одного. Ни единого раскола души.       Она проверила снова. Ни одного следа. Ни одной трещины. Ни одного шрама в структуре сознания.       Душа Тома казалась пугающе цельной. Слишком цельной для человека, который уже создал крестраж. Гермиона остановилась. Осознание ударило почти физически.       Их нет.       Ни одного.       Он ещё не сделал этого.       Душа ещё цела. Значит, точка невозврата ещё не пройдена.       Значит...       У него всё ещё есть шанс.       Но об этом она подумает после. Сначала — найти. Понять, что именно станет тем самым спусковым крючком. Что запустит механизм будущего, которое она знает.       Она видела его обучение. Видела, как профессора захлёбывались в похвалах, и — надо признать — он был гениален. Самый умный ученик, которого видели эти стены за десятилетия. Гермиона поймала себя на мысли, что если бы в её классе был такой конкурент, он бы с легкостью мог её сместить.       Дальше было утверждение Совета Министерства. Его назначают заместителем директора. Потом, после успешных проб, оставляют на постоянной основе. Она смотрела на это со стороны и чувствовала, как внутри ворочается что-то странное. Смесь уважения, страха и восхищения.       Следующая дверь скрипуче отворилась. И Гермиона не смогла не задержать взгляд.       — Это перуанский мозгоклещ, — Том в школьной форме, что-то протягивал блондинке младше него. — Если попадёт в организм, парализует нервную систему. Для твоих сестёр — самое то.       Флакончик в его длинных пальцах переливался, будто наполненный жидким серебром. Напротив него застыла Селеста.       Грейнджер сразу узнать её. Её алебастровая шея вздрагивала при каждом слове, золотые волосы стекали на плечи расплавленным металлом. Тонкие руки потянулись к подарку.       По обстановке Гермиона поняла: они в школе. Ещё ученики. Ещё не те, кем станут.       — Спасибо, Том, — выдохнула Селеста, и в её улыбке мелькнули клыки. Так улыбаются хищники, которые только что нашли идеального сообщника для своих тёмных игр. — Приятно иметь такого друга.       Ещё одна дверь.       — Твои последние слова.       Том стоял над Эндрю, как над трофеем. Тот, кто ломал законы, читал будущее без разрешения — преступник, который стал трупом. Кровь на полу преступника блестела, как разлитое вино. Гермиона не стала смотреть на убийство. Не время.       Нет. Не за этим она здесь.       Каждый раз она заставляла себя вспоминать: крестражи.       Она рванула следующую дверь. Время здесь не тикало — оно давило. Тяжело, неумолимо, как будто каждая секунда, проведённая в этом коридоре, выжигала её изнутри. Никаких правил, никаких условий. Но Том знает, что она здесь.       Она чувствовала это кожей.       Но понимала и другое. Часть его сознания всё ещё скрыта от неё. В её голове двери были разными — по цвету, по состоянию. Порой можно было определить, что за ними, какое воспоминание там запрятано и сколько ему лет. У Тома всё иначе.       Здесь все двери были стерильно одинаковы.       Она дёрнула пару наугад — заперто.       Значит, эти смотреть ей не позволено. Может, там крестраж? Может, что-то важное, что он прячет даже от самого себя? А может, она просто наткнулась на воспоминания интимного характера и, если честно, она сама не горела желанием краснеть, натолкнувшись на них.       Гермиона выдохнула и заставила себя успокоиться.       Ей хватит и тех, что открыты. Как говорится, лучше уж что-то, чем ничего. Даже если это «что-то» — лишь верхушка айсберга, под которым скрывается холодная, бескрайняя тьма.       Теперь она стояла у двери.        Не такая, как все предыдущие. Эта отличалась. Крупнее, темнее, будто выросшая прямо из камня.              Казалось, за ней не просто пустота. За ней была тишина. Та самая, что оседает в углах заброшенных часовен, где даже пауки забывают плести сети.       То, что нужно.       Дверь дышала одиночеством. Так, как дышит старинный сундук, запертый в подвале, где ключ потерялся ещё до того, как кто-то вспомнил его назначение.        Гермиона знала, её интуиция редко была милосердна. Та самая. Та, в которую нужно войти.        И она шагнула, не колеблясь. Не оглядываясь. С глухой уверенностью, что не ошиблась. Что именно сюда её и вело.                 Она стояла на крошечном пятачке замкнутого двора. Вокруг наползал обычный спальный район, его сонная тишина лишь разрывалась голосом женщины, торопливо уводящей ребенка прочь.       Мальчик обернулся, его взгляд скользнул по Гермионе с немым вопросом, но мать рванула его за руку, словно уводила от чумного места. Они растворились в серости тротуара.       Но Гермиона знала. Этот испуг адресовался не ей. Они боялись дома, на чьей заплесневелой территории она застряла, как муха в паутине.       Двухэтажный дом, покосившийся не просто от времени, а будто под тяжестью собственной ненависти. Он впивался в неё пустыми глазницами окон, словно наблюдая.         И когда девушка стала подниматься по скрипучей лестнице, перила под рукой внезапно дрогнули. Снизу, из самой сырой темноты подпола, донесся шелест. Гермиона резко обернулась, вжавшись грудью в гнилые перила, и медленно, наклонилась, заглядывая в зияющую черноту под домом.       Там, где вздыбились и порушились кирпичи фундамента, с трудом удерживая покосившуюся махину над пропастью, ютилось пространство.       И именно там, в этом сыром каменном чреве, примостился ребенок.       Гермиона инстинктивно вцепилась в перила. Сердце пропустило удар. Это был Том. Мальчишка лет девяти-десяти, не по-детски сосредоточенный. Он расставлял на неровном камне жалкое сборище игрушечных солдатиков. Побитых, с отломанными штыками. Его тонкие пальцы расставляли фигурки, затевая немой бой, ритуал, лишенный детской радости.       Он молниеносно поднял голову. Резко. Точно. Глаза – ледяные, слишком взрослые, слишком знающие – впились прямо в точку, где стояла Гермиона. Сквозь гнилые доски, сквозь время, сквозь саму ткань воспоминания.       Гермиона шатнулась. Воздух перехватило. Он видел ее. Здесь. Сейчас. В этом проклятом куске прошлого. Сомнений не было – его взгляд был приговором, вынесенным еще тогда.       Но она ошиблась, он был прикован не к ней.                 Но затем сквозь саму субстанцию Гермионы. Будто сквозь плотный туман пронеслась тень. Она разорвала девушку на миг, прошила насквозь и собрала вновь. Как вихрь. И в этом вихре пронеслось имя, обжигающее, чужое, настоящее:       Меропа.       — Вот ты где! А ну иди сюда!       Мать его была пугающе точным отражением юного Тома, вылепленным почти из того же темного теста. Неестественная высота и трупная худоба. Нос, острый и властный, скулы, отточенные как лезвие – все кричало о кровном родстве.       Но вот что сводило с ума: ангельскую основу, ту холодную, совершенную красоту, что легла поверх этих черт. Том унаследовал от отца. Дьявольский дар, превративший материнскую ущербность в его зловещее превосходство. Бес, поселившийся в лике красоты.       Меропа метнулась вперед не как женщина, а как голодная гиена. Ее костлявая рука впилась в плечо мальчишки мертвой хваткой. Она потащила его к дому, волоча по земле, словно мешок с костями.       Том не сопротивлялся. Совсем. Он обмяк, позволив себя тащить, лишь чуть втянув голову в плечи. Его глаза, еще секунду назад детские и оценивающие, теперь потухли, уставившись куда-то внутрь, в пустоту. Он знал. Знал, что попытка вырваться лишь разожжет ее ярость. Знал, что тихое подчинение – единственный путь к отсрочке еще большей боли. Это была не детская беспомощность, а холодный, выстраданный расчет выживания. Цена ежедневного ада.       — Поганный ребенок! Господь видит все! Он милостив, он простит... — Меропа тащила Тома по полу, ее вопли адресовались не сыну, а темным углам, забитым иконами, будто она вымаливала оправдание у потолка.       Гермиона инстинктивно метнулась следом, ногти впились в ладони до крови. Пытаясь заглушить спазм тошноты, скрутивший живот в тугой узел от зрелища волочащегося ребенка.       Они ворвались в гостиную. Мрак, пропахший пылью и страхом. Меропа швырнула Тома в центр комнаты, как тряпку. Мальчик грудно упал, но мгновенно подтянул под себя худые ноги, приняв скрюченную, но готовую к удару позу.       — Тебе есть в чем сознаться, Том?! — Мать рухнула на колени перед ним, впиваясь взглядом в его лицо. Ее пальцы, вцепились в его худые плечи. — Ты не должен лгать. Не лги мне. Господь все видит. Господь ждет твоего покаяния!       Сын замер. Горло его дернулось, сглатывая ком страха. Крошечные, бледные губы сжались в тонкую, упрямую ниточку. Казалось, он затаил дыхание, вбирая в себя весь ужас.       — П-прости, мама… — выдохнул он, голосок дрогнул, но не сломался.       И тут – удар.       Ладонь Меропы врезалась в щеку сына с такой силой, что его голова дернулась резко вбок. Том не вскрикнул. Не прикрылся. Он лишь сильнее вжал подбородок в грудь, вцепился взглядом в грязный пол перед собой. Молчание было его щитом.       — Я видела! — взвыла Меропа, слюна брызнула из перекошенного рта. — Господь видел! — Она вскочила и заплясала в истерике, тряся рукой.       Длинный, грязный ноготь тыкал то в сжавшегося мальчишку, то в лики святых, теснящихся на стенах в пыльных стен.       — Госпо-о-одь все виииии-и-и-дет!       Она выла это слово, растягивая его в пронзительный визг, вдалбливая в сына, в комнату, в самое небо: обмануть нельзя. Ни ее. Ни Бога. Свидетели были везде, и их взгляды, нарисованные и живой, жгли Тома ненавистью.       Гермиона инстинктивно рванулась вперед, рука протянулась, чтобы схватить, оттащить мать. Но тут же окаменела. Пальцы сжались в пустоте. Она была призраком в чужом кошмаре, неспособным даже отбросить тень. Лишь древний, бесполезный инстинкт, кричащий против жестокости.       — Ты... опять использовал её... Не лги мне, я знаю. Ты использовал магию? Эти происки дьявола, что шепчут тебе на ухо, мой мальчик?       Она чуть подползла на коленях к сыну. Её руки забились в судорожном, бессмысленном стуке по грязному полу. Дробный стук отчаяния. Но голос стал тонким, сиплым, неестественно ласковым. Будто пыталась замазать кровь, которую только что сама же и пустила.       — Ты не должен. Не смей использовать этот грех, дитя мое. Это проклятье, что живет в нашей крови, в костях. Господь поможет тебе если ты будешь усердней молиться. Он поможет тебе. Спасет тебя от проклятья что я навлекла на тебя.       Затем с истеричной нежностью, она притянула ошеломленного мальчика, впилась в его волосы лицом, засыпала мокрыми поцелуями щеку, где уже алел след от ее ладони. Будто минуты назад не было удара. Будто не она только что швырнула его, как тряпку.                 Гермиона сжалась, волна ледяного ужаса прокатилась по коже. Ясно как день: женщина была тяжело, безнадежно больна. Разорвана между фанатичной яростью и удушающей, больной любовью.       Два лика одного безумия.       — Скажи мне, мальчик мой... — мать отодралась от него, держа за плечи, ее выпученные глаза искали его взгляд. — Ты опять слышишь их? Шепчущих? Зовущих?       Взгляд ребенка скользнул по лицу матери, ощупывая степень ее безумия сейчас. Он мялся. Пока его и слишком взрослые глаза, метнулись в угол, прямо туда, где стояла незримая Гермиона. Задержались на долю секунды. Увидели? Почувствовали? И тогда, словно решившись перед этим незваным свидетелем, он выдохнул:       — Я помог лишь змеям... — голосок был тихим, но четким, без детского лепета. — Они просили... просили помощи... Освободиться... — Он говорил не просто о змеях в округе. Он говорил о холодном клубке, что сползался именно к этому дому, к нему, чуя родственную душу, делая проклятое место еще невыносимее для горожан. Но мать слышала иное.       — Господи!       Мать закачалась на коленях, заломила руки, а затем рванулась к стене, ударяя лбом о пыльные киоты с иконами.       — Прости нас! Проклятых! Недостойных! — Каждый удар отдавался в черепе Гермионы. — Прости грех наш! Кровь колдовскую, что течет в нас, как яд! Как скверна! Как метка Сатаны!       Она билась в истерике, смешивая покаяние с самоистязанием, вбивая в сына и в стены одно: их жизнь – проклятие. Их дар – позор.       Затем Меропа резко замерла, как марионетка с оборванной нитью. Гермиона инстинктивно шагнула вперед, вставая между матерью и сыном. Бесполезно. Она знала это. Призрак против кошмара. Но инстинкт был сильнее разума. Тело требовало защитить.       И тут Меропа повернула голову. Не всем телом – только голова, на тонкой шее, плавно, с холодной расчетливостью.       — Господь требует покаяния...       — Мама, пожалуйста, я не хочу...       Но она не слышала. Она взметнулась с колен, как черная птица, и ринулась к старому, почерневшему сундуку в углу. Движения были до жути знакомыми: дернула скобу, рванула крышку на себя. Скрип ржавых петель прозвучал как предсмертный стон. Она распахнула его – в тысячный раз. И замерла, ожидая.       — Я жду Том.       — Ма-ма...        Она метнулась к сыну, костлявые пальцы впились в плечи, приподнимая худенькое тельце.       — Ты должен помолиться, мальчик мой. За наши грехи. Что бы Господь спас нас и простил нас. Меня. Тебя. Забрал из тебя это проклятье что наделил нашу кровь сам Дьявол.       Том промолчал, но магия, дикая, неконтролируемая, закипела в нем от страха и ярости. Он не звал ее – она рвалась наружу сама.       Икона рухнула. Та самая, на которую Меропа тыкала грязным ногтем. Просто сорвалась со стены. Будто невидимая рука швырнула ее с нечеловеческой силой.       — Господь посылает нам свой гнев! — успела взвизгнуть Меропа, поднимая Тома к черной пасти сундука.       Том застыл на полу, глаза выпучены, пальцы вмерзли в солдатика что он все это время держал в руке. Меропа не шевелилась. Пока Гермиона забыла дышать. Воздух застрял в горле. Сердце уже колотилось где-то в пятках. Мир остановился. Даже дом перестал дышать.       — Прости! Я впустила его в Твой мир! Должна заплатить кровью!— хрип вырывался из ее перекошенного рта, каждый слог пропитанный ядовитой уверенностью в своей вине за чудовищный дар сына. Жизнь, которую она дала своему ребёнку.       Ребёнок пополз к сундуку, не в силах видеть это.       Рука, словно живущая отдельно от тела, толкнула тяжёлую крышку. Последний взгляд на мать: она снова раскачиваясь в такт невидимой молитве.       У Гермионы свело живот от чудовищности зрелища. Фанатичка-мать и её ребёнок, заживо погребённый во имя Бога. Комната закружилась бешено, стены поплыли, смыкаясь в тугую воронку.       Ее вышвырнуло в новое место. В горле першило. Тело требовало воды.       Цикличный ритм врезался в сознание первым. Как метроном ада: бездушный лязг печатной машинки под деревянные, равнодушные удары по клавишам. И тиканье часов, отсчитывающее секунды в пустоту.                 И тогда она увидела. Том. На жестком стуле, затерянный в углу. Но чуть старше.       Напротив — полицейский. Гора в мундире, обрюзгшая, равнодушная. Маленький Том говорил сквозь зубы. И только Гермиона слышала что его голос был, как тонкая струна, что вот-вот лопнет от боли.       — Она... она вредит мне...       Слова вязли в пересохшем горле, выходили комьями. Он не показывал, но на скуле, в уголке глаза, проступали жёлто-лиловые тени побоев.       Полицейский магл поднял взгляд. Но не на Тома.       Он медленно, тяжело обвёл глазами комнату. Бросил короткий взгляд-крюк на коллегу у двери. Красноречивый жест: опять эта ведьма и её отпрыск. Тот лишь дёрнул плечом и отвернулся к окну.       Воздух в участке сгустился удушающей апатией. Даже стук машинки теперь резал слух Гермионы, как ненастроенная пила.       — Я навещу твою мать, пацан... — голос полицейского дрогнул. Фальшиво. Как треснувшая пластинка. Не помощь скорее отмазка. — Поговорю с ней. А пока иди домой. К матери.       Никто не хотел защищать ребёнка от той ведьмы, чей разум давно поглотило безумие. Это не их бремя. Это не их дело. Это просто очередной вызов в участок, который надо закрыть.       На мальчика, пришедшего искать защиты от собственной матери, никто не смотрел. Все отвернулись.       Гермиона открыла его воспоминания. Видела Нагайну. Видела убийство Эндрю. Видела карьеру. Видела детство.       Видела сотни воспоминаний. И вдруг поняла странную вещь. Что-то было не так. За всё время она не увидела ни одного повреждения. Ни одной двери со следами разлома.       Ни одной комнаты, которая выглядела бы вырванной из общей структуры сознания. Кроме этого воспоминании. Но оно было не про крестраж.       Душа Тома казалась цельной.       Она уже видела последствия тёмной магии. Видела безумцев. Видела магов, чья память была искалечена проклятиями. Но здесь не было ничего подобного.       Сознание Реддла пугало своей упорядоченностью, но оставалось цельным. Нетронутым. Осознание пришло внезапно. Крестражей нет.       Ни одного. Он ещё не сделал этого. Если бы он уже расколол душу, она бы увидела шрам. Пусть крошечный, пусть спрятанный.       Но раскол всегда остаётся расколом. А здесь не было ничего. Душа Тома Реддла оставалась состоящей из одного.       Гермиону выплюнуло из воспоминаний с таким свирепым ускорением, что кости заныли от виртуальной перегрузки.       Том сидел неподвижно напротив неё.       Он ловил каждую микротрещину на её лице. Жадно выискивая оценку. Реакцию на вскрытые гнойники своей памяти. На детский ужас в сундуке, который позволил увидеть. На равнодушных полицейских. На мать, утонувшую в молитвах.       И Гермиона вдруг поняла: он намеренно показал это. Всё. А теперь ждёт. Ждёт, какая именно реакция изменит ход событий. Спасёт его. Или приговорит окончательно.       Она сглотнула, увлажнив пересохшую слизистую рта.       — И что стало с ней? Она жива?       Том медленно отпил из чашки и, кажется, сам удивился собственному движению, будто вопрос застал его врасплох.       — Жива. Ты думаешь, я особенно старался её убить?       Прозвучало это с таким убийственным презрением, что Гермиона почувствовала себя глупой школьницей, осмелившейся задать нелепый вопрос. Хотя он был логичен. Чудовищно логичен. Мать, которая запирала его в сундук. Которая била. Которая называла его дьявольским отродьем. Она жива.       — Нет, я... извини, — выдохнула она, запинаясь. Слова, обычно такие послушные, предали её. В голове лишь навязчивый, оглушающий белый шум. — Просто спросила, раз ты позволил мне увидеть это.       — Она доживает последние дни своей никчёмной жизни в том доме, где я рос, — продолжил он, и в голосе зазвучало превосходство человека, вершащего высший суд. — Именно поэтому я и показал тебе это. Чтобы ты поняла: то, что я делаю, — не убийство. Не зло. Это справедливость. Моя мать называет магию скверной. Как будто древняя сила, влитая в неё с кровью предков, это не дар, а ошибка. Как будто вера в жалкого маггловского бога может стереть то, что написано в самой её крови.       Он чуть сжал переносицу, будто сдерживая усмешку, слишком ядовитую, чтобы показывать её открыто.       — Она предпочла пасть ниц перед миром, который презирает её за происхождение. Миру, что называет нас грязью. Что гонит нас в канавы, как крыс. Что стирает, забывает, сжигает и называет это очищением. Но я помню. Я знаю, какая кровь течёт в моих венах. И я не стану отрекаться. Я верну то, что они украли и вырву магический мир из их жалких, дрожащих рук и поставлю его там, где он принадлежит — над ними.       Пусть его мать верит, что дар — это проклятие.       Хорошо.       Тогда он станет этим проклятием.       Он говорил с такой неприкрытой, почти сладострастной убежденностью в своей правоте, что Гермионе стало ясно: он жаждет не просто убедить. Он хочет разрушить. Разрушить ее моральные устои, как разрушил их у всех своих последователей. Она была тем самым нержавеющим стальным стержнем, который он так отчаянно желал согнуть, сломать. Подчинить своей воле.       Но Гермиона-то знала будущее…       Он отставил чашку с едва слышным звоном, и его голос, низкий и пронизывающий, заполнил пространство между ними:       — Я не монстр, каким ты меня рисуешь, Гермиона. Я — реалист. Хирург, отсекающий гангрену, чтобы сохранить тело здоровым. Чтобы мы могли жить в мире, достойном нас. Ты же умна. Ты должна это понимать.       — Я вовсе не считала тебя монстром.       Она, наконец, сдвинула с места окаменевший язык, смачивая пересохшие губы водой из бокала. Нужно что-то сказать. Что-то, что пронзит эту ледяную стену его убежденности. Но какие слова найти, когда она сама стала всего лишь фигурой на его шахматной доске? Пешкой, которую он уже сдвинул с места.       — И никогда не считала… Мне жаль, что с тобой произошло то, что произошло, — ведьма резко оборвала поток слов, будто споткнувшись.       Что можно сказать человеку, познавшему на собственной шкуре вопиющую несправедливость системы?       Который, изуродованный этой болью, теперь пытается совершать то, что он считает благими поступками, свято веря в свою правоту? И при этом слепо ведет себя и всех, кто за ним последует к той самой бездне, из которой нет возврата. Бездне, которую он сам же и вырывает.       Том же, взглянув на часы, слегка нахмурился.       — Уже слишком поздно. Завтра тяжелый день, пожалуй, нам пора, — он встал, его тень на мгновение накрыла ее. — Надеюсь, теперь ты не видишь во мне того кого так отчаянно искала и боялась?       — Это не было так, — прошептала она, и её ладонь, тёплая и дрожащая, легла на его руку.       В этом жесте было всё: и мольба, и вызов, и тихая надежда, что он увидит её, а не ту тень, которую сам же нарисовал.       — Я верю тебе. И пойду, куда прикажешь.       Он знал, что пойдёт.       Маг томно провёл большим пальцем по тыльной стороне её ладони, будто стирая невидимые чернильные следы.       — Потому что придётся идти в самое пекло, — Реддл замолчал, давая словам осесть, как пеплу после взрыва. — Ты готова, Гермиона? Готова стоять рядом, когда я разнесу этот мир на кирпичи? Когда взорву его законы, его ложь, его гнилую основу и построю правильный мир. Без несправедливости и жестокости.       Гермиона смотрела на него и не узнавала. Перед ней стоял не Воландеморт. Не тень из кошмаров, не воплощение зла, которое она ненавидела с детства. Это был Том. Тот, кто умел улыбаться так, будто держал в руках ключи от всех дверей. Тот, чьи глаза сейчас горели не безумием, а целью. Острой, как бритва, и такой же обманчиво чистой.       И в этом мгновении Гермиона поняла, что страшнее всего — не его обман. Страшнее всего — что она хочет, чтобы он не лгал.       Том снял пиджак со спинки стула, небрежно накинул его на плечи и, расплатившись вышел, оставив ее одну в теплом полумраке кафе. Будто давая время одуматься и переварить. Но Гермиона не раздумывая ринулась следом.       Когда они вышли, холод ударил в лицо, как пощечина. Воздух. Передышка.       Одна рука волшебника обхватила в её талию, притягивая к себе, не давая права на отступление. Но она и не пыталась. Поцелуй выбил землю из-под ног.       Язык скользнул по её губам, проникая глубже, сплетаясь с её языком в горячем, настойчивом ритме. Холод ночи схлынул, сменившись жарким вакуумом, где не существовало ничего, кроме него.       Волны жара и озноба накатывали одна за другой, стирая границы между телом и сознанием.       И это не было слабостью. Это было обретением.       Гермиона вдохнула — впервые в жизни от поцелуя следовало учиться дышать заново. И в это мгновение она перестала бояться.       Потому что страх — это когда понимаешь, куда падаешь. А здесь она уже летела.       Когда Том наконец разомкнул их губы, это было похоже на обрыв. Он отстранился всего на дюйм, его губы растянулись в улыбке. Гермиона, оглушенная, лишенная опоры, инстинктивно вцепилась пальцами в его воротник, пытаясь удержаться не только физически, но и мысленно, будто этот жест мог компенсировать пропасть между его ростом и ее растерянностью.       — Нам пора, — бросил он через плечо, уже поворачиваясь.       Уходил легко, будто знал. Знал наверняка, что она последует.       Она облизнула губы. Этот проклятый солоноватый привкус. Не невинный вкус моря, впервые обожженный в детстве на пляже. Нет. Это был вкус чего-то запретного и смертоносного. Как слабый, обманчиво-кислый оттенок цианида на языке. Сладость, за которой кроется мгновенная, необратимая погибель.       И Гермиона пошла. Шаг за шагом по хрустящему снегу, в его тень. Но с каждым шагом в голове становилось пусто. Тот тихий, едва уловимый фон, постоянное присутствие Малфоя в ее сознании исчезло.