Часть 26. После полёта оставьте отзыв. Мы его всё равно не будем его слушать.

      Что-то было не так. Не просто не так.       Неправильно.       В её времени Том Реддл рос в приюте. В её времени Меропа Гонт умерла вскоре после родов. В её времени никто не рассказывал о доме, полном икон, молитв и сундуков.       Никто не рассказывал о безумной матери.       Никто не рассказывал о ребёнке, который каждую ночь засыпал в ожидании наказания.       Она искала подтверждение известной истории, но вместо ответов находила лишь новые противоречия. Кольцо Гонтов существовало. Нагайна уже была рядом с ним. Некоторые события удивительным образом совпадали с тем, что она знала.       Но другие расходились настолько сильно, что становилось страшно.       Будто кто-то взял знакомую книгу и переписал половину глав, сохранив начало, но изменив всё остальное. Перекрасив чёрное в белое, а белое — в пепел.       И тогда Гермиона поняла ещё кое-что.       Они с Малфоем совершили ошибку, потому что всё это время искали момент создания первого крестража, исходя из истории своего мира. Но что, если здесь этой истории никогда не существовало. Что, если этот Том прожил совсем другую жизнь, и точка невозврата ещё не наступила или никогда не наступит?       Что, если всё было иначе?       Она проверила тогда. И ещё раз. Следов раскола который невозможно спрятать, нет.              Особенно от той, кто находился внутри сознания и видел каждый шрам, каждую трещину, каждую чёрную нить.       Но их не было. Ни одного.       Душа была цельной. Израненной. Тёмной. Опасной.       Но цельной.       Она знала, что должна чувствовать облегчение. Крестражей не было. Ни одного. Ни единого следа раскола. Душа Тома оставалась единой. Но странным образом это открытие не успокаивало.       Потому что теперь она понимала: перед ней не Волондеморт, которого она знала в своём времени. Не чудовище, давно переступившее все возможные границы.       Перед ней стоял человек, который ещё не переступил собственную точку невозврата. Но уже строил к нему дорогу. Гермиона видела это в его воспоминаниях.       В его жажде контроля. В убеждённости в собственной правоте. В готовности решать за других, каким должен быть мир.       В том холодном спокойствии, с которым он переступал через чужие судьбы ради своей цели.       Нет.       Он ещё не шёл по лестнице, ведущей к Волондеморту. Но ступени уже лежали перед ним. Одна за другой. Аккуратно выложенные его собственными руками.       И, возможно, именно поэтому отсутствие крестражей оказалось важнее их существования.       Если бы они уже были созданы, всё стало бы проще. Тогда Гермиона знала бы наверняка: она опоздала.       Но раскола не было. А значит, её появление в этом времени всё ещё могло иметь смысл. Она не знала, какой выбор однажды подтолкнёт его к первой трещине.       Не знала, какое событие станет началом конца. Но теперь была уверена в другом. Первый шаг ещё не сделан. И пока это так, она не проиграла.       Потому что у неё всё ещё оставался запасной план. Если спасти Тома не получится, она хотя бы узнает, что именно превращает его в Волондеморта. И тогда остановит это. Любой ценой.       Дверь с треском распахнулась, впуская Гермиону как вихрь под утро.       — Что если это его мать? — выпалила она, врываясь в комнату Драко.       Малфой вздрогнул, когда она уселась на его кровать с фамильярностью хозяйки. Он демонстративно отвернулся, щелкнув языком в раздражении. Но Гермиона не собиралась уходить. Не с такой разгадкой.       — А что, если Меропа и есть ключ к первому крестражу? Я всю ночь думала об этом, — она подскочила на матрасе, заставив Драко злобно зашипеть. — Крестраж — это не просто убийство, это нечто сакральное, жертвенное…       Гермиона сложила ладони лодочкой, будто держала подсказку самой судьбы.       Пока пальцы Драко впились в край кровати, а взгляд, тяжёлый от недосыпа и утренней ярости, упёрся в Гермиону. На голове взъерошенная копна светлых кудрей, будто его только что вытащили из-под обвала камней, а не из постели.       — Твою мать, Грейнджер… — начал он, но она перебила, не дав договорить.       — Ну, конечно, Малфой, это же так очевидно, почему я раньше об этом не подумала?       — И с чего такие выводы?       Гермиона сдвинулась на кровати. Матрас подпрыгнул, и Драко сквозь зубы выругался, натягивая подушку на голову.       — Меропа, — повторила она, словно наконец поймала ускользавшую мысль. — Что, если всё дело в ней?       — Салазар, Грейнджер... — простонал Малфой. — Сейчас даже солнце ещё не проснулось, как и я, а ты лезешь ко мне.       — Нет, ты послушай! Вчера я просмотрела сотни его воспоминаний. Детство. Школу. Нагайну. Карьеру. Всё. Но там не было крестражей.       — Мы это уже выяснили.       — Нет. Мы выяснили только, что их нет сейчас. А я пытаюсь понять почему. Я бы заметила хоть отпечаток в его голове. если это было бы так. Хоть крошечный. Но его нет, а я знаю о чем говорю.       Драко наконец разлепил глаза.       — И?       — И я думаю, мы ищем не там.       Она вскочила на ноги и заходила по комнате.       — Всё это время мы рассматривали крестраж как результат убийства. Но убийство — это только начало. Разрыв души. Первый этап.       — Это и так известно.       — Именно! — Гермиона резко обернулась. — Но что, если недостаточно просто убить? Что, если нужен ещё мотив? Что-то, что придаёт этому смысл для самого мага?       Драко нахмурился.       — Ты сейчас говоришь о ритуале?       — Я говорю о причине.       Она остановилась.       — Подумай сам. Том одержим бессмертием. Одержим контролем. Но крестражей всё ещё нет. Значит, чего-то не хватает.       Перед глазами снова всплыло лицо Меропы. Безумная женщина. Молитвы. Сундук. Страх. Ненависть. И любовь, искалеченная до неузнаваемости.       — Вчера я увидела не просто его мать, — тихо сказала Гермиона. — Я увидела человека, вокруг которого до сих пор вращается огромный кусок его жизни.       — И ты решила, что он её убьёт?       — Подумай сам. Все дороги ведут к ней. Вся его боль начинается с неё. Вся его ярость тоже. Я считаю, что если существует человек, способный подтолкнуть его к первому расколу души, то это Меропа.       Она покачала головой.       — Я решила, что мы слишком рано ищем первый крестраж. Потому что ещё не произошло что-то важное. Что-то, связанное с ней.       Он прищурился.       — Конкретнее, Грейнджер.       Она на секунду замолчала, будто собираясь с мыслями.       — Крестраж — это не просто тёмная магия. Это заявление. Выбор. Решение поставить себя выше всего остального. Это должно иметь значение, Личное. Почти… сакральное. То, что ломает человека изнутри и одновременно закрепляет этот разрыв. Возможно, крестраж — это не только убийство. Возможно, нужен момент, который сам маг считает важным. Настолько важным, что готов вложить в него часть себя.       Малфой скептически дернул уголком губ:       — Ты хочешь сказать, он будет выбирать жертву… со вкусом?       — Смыслом, — резко поправила она. — Но скорее не осознанно.       Пауза повисла между ними.       — Как Гарри. Когда Волондеморт попытался убить Гарри, то он убил Лили, его мать. Но она ведь в ту ночь пожертвовала собой. Добровольно. Заслонила его собой. Акт чистой любви. И это… изменило магию. Магия что строится на жертве.       Малфой смотрел на неё уже без насмешки.       — Ты к чему ведёшь?       — К тому, что в момент сильнейшей жертвы… магия работает иначе. — Гермиона сглотнула. — Душа может либо разорваться, либо защитить. Как тогда, когда Гарри не погиб.       — И ты думаешь, Реддл это понимает?       — Думаю, он это чувствует, — прошептала она. — И если он решит создать первый крестраж, он выберет не просто жертву.       Малфой медленно выпрямился.       — Кого-то, кто для него имеет значение, вроде матери, — заканчивая её мысль.       Гермиона кивнула. Медленно. Почти не дыша.       — Кого-то, кто имеет для него смысл. Если искать человека, чья смерть могла бы подтолкнуть его к первому расколу, то я бы поставила на Меропу.       Гермиона закрыла глаза на мгновение.       — Меропа. Он должен её ненавидеть? Не представляю, как после такого можно продолжать любить мать. Хотя... Она же его мать. Для ребенка это всегда важно и родителей не выбирают. Ну, опять же, я так думаю. За ненависть к их сущности, за то, как она презирала магию и потакала маглам. Подавляла его дар в нём. Он может не простить ей этого и убить её и так запустить создание крестража. А что может быть более сильным духовным всплеском, если не убийство собственной матери? Сам подумай. Для него это выглядело бы символично.       Драко резко выдохнул.       — Убить того, кто дал тебе жизнь, чтобы разделить душу.       — Да, именно! Это не просто убийство, — сказала Гермиона. — Это… акт, который он сам сочтёт значимым. Достаточно значимым, чтобы закрепить крестраж. Меропа презирает магию, — быстро заговорила Гермиона, словно боялась потерять нить. — Считает её проклятием. Ошибкой. И его — тоже.       — Хочешь сказать, она растила его как… что? Как сквиба?       — Хуже, — сощурилась Гермиона. — Как нечто неправильное. Как антихриста, если угодно. Как существо, которое не должно было появиться на свет.       Малфой на мгновение замолчал.       — И запрещала ему использовать магию, — добавила она. — Давила. Ломала. Делала всё, чтобы он подавил в себе то, чем на самом деле является.       Он выдохнул сквозь зубы.       — Тогда неудивительно, что он её возненавидел.       — Не просто возненавидел, — покачала головой Гермиона. — Она стала для него символом. Всего, что он презирает: слабости, отрицания, отречения от силы.       Она подняла на него взгляд — напряжённый, почти лихорадочный.       — Значит, если мы правы, то это может случиться скоро или никогда.       Гермиона сжала пальцы в кулак.       — И если мы ошибаемся — мы упустим момент.       Она резко развернулась, пальцы впились в край постели, будто боясь, что пол уплывёт из-под ног. Её грудь поднималась часто, как после стометровки.       Ее озарение было ошеломляющим. Гениальным. Точным, как щелчок замка в ловушке. Так же когда-то она вычислила, что Гарри – крестраж. Теперь все сошлось: вероятность, что Том убьет мать, которую ненавидит за годы унижений – это уже сдвиг. Прорыв.       Но Драко не слышал триумфа. Он замер, будто все еще чувствуя эхо ее сознания, где недавно жил, тот блядский поцелуй. Который он видел через нее. Так отчетливо. Так мерзко.       Ощущение было таким, будто его облизала стая слизней, оставив липкую пленку отвращения на коже. Том целовал Гермиону. И это чувство глодало Драко изнутри, как расковырянный мышьяк, заложенный в дупло больного зуба.       Ему должно быть плевать. Ведь она – всего лишь инструмент, грязнокровка, необходимая для помощи. Недавно он сам легко предложил ей лечь под Реддла, лишь бы ускорить поиск.       Он выскользнул из ее сознания вчера с ощущением, будто сунул пальцы в чужие, теплые и липкие сопли. Отвратительно. Но вместе с тем – это был странный, губительный компот из чувств. Куда каким то образом влезла ревность.       — Малфой! — Гермиона резко встряхнула его за плечо, нарушая тишину комнаты.       Мерлин. Эта наглая грязнокровка вела себя так, будто он — пустое место.       А где же тот страх, те слезы, что он выжимал из нее в Хогвартсе своими склизкими, отточенными оскорблениями? Почему сейчас он терпит это вторжение?       Или, быть может, он и правда перерос ту детскую жестокость? Теперь они — два взрослых человека, спасающие мир. Даже если для этого приходится терпеть присутствие друг друга, скрипя зубами.       — Громкость в тебе хоть когда-нибудь убавляется? — хрипло процедил он, с трудом приподнимаясь на локтях.       Лицо было бледным, сонным, с тенью раздражения в запавших глазах. Гермиона же сияла, улыбаясь во весь рот и явно ожидая, что он сейчас разделит ее восторг, как обрадовались бы Гарри или Рон.       Но перед ней был Малфой. Тот факт, что он еще не вышвырнул ее за шкирку из комнаты, уже казался чудом. Маленькой победой терпимости.       — Я серьёзно. И почему ты спишь? Ты не был на завтраке, — волшебница скользнула взглядом к часам на стене. — Тебе же к первому уроку, а ты еще спишь.       — Я даже не буду спрашивать, откуда ты знаешь моё расписание, Грейнджер.       — Я всегда его знаю, — спокойно парировала она. — Чтобы ты его не проспал. Особенно теперь, когда ты преподаватель и обязан появляться на собственных занятиях.       Он тихо хмыкнул.       — То есть ты так рьяно вжилась в роль моей няньки, что следишь, поел ли я?       Он резко отвернулся, уткнувшись лицом в подушку, будто собирался задушить себя ею и заодно прекратить разговор.       — Может, ещё и урок за меня проведёшь? — добавил Драко.       — С удовольствием, — не моргнув, ответила Гермиона. — Но, к сожалению, я ненавижу полёты на метле. Так что не рассчитывай, что я буду тащить тебя туда за шкирку.       Она снова бросила взгляд на часы.       — У тебя занятие через час. А ты всё ещё валяешься. Разве тебе не нужно прийти заранее и подготовится к уроку?       — Я всегда готов, — глухо отозвался он в подушку.

***

      Театр был в самом центре Лондона. Тот самый, который она когда-то посещала с мамой. Точнее еще посетит в будущем.       Тогда всё было иначе: и свет, и люди, и сам воздух. Но теперь здесь она была с молодым Тёмным Лордом.       Волшебник находил в фойе старых знакомых и представлял ей каждого. Как «моя коллега, мисс Грейнджер». Она улыбалась, кивала, принимала приветствия с той радушной лёгкостью, которую успела выработать за месяца шпионажа.       А внутри всё сжималось: вот он, Реддл, обаятельный, почти человечный. Но вот она, в его тени, на его территории.       Когда они сели на балконе ожидая начало представления, Гермиона подалась вперёд и обвела глазами зал. Взгляд скользнул ниже, к правому сектору партера, и зацепился за тот самый угол. Угол, где они сидели с мамой.       Она помнила свое прошлое. Когда маленькая Гермиона, ноги которой, не доставали до пола. Теплая ладонь в маминой руке, дыхание затаено, чтобы не спугнуть чудо начинающейся пьесы. Радость была тихой, почти торжественной.       Сейчас тишина стояла ещё глубже. Никаких мобильников, никакого жужжания. Только шёпот галантных джентльменов и дам, перебрасывающихся последними сплетнями лондонского шума. Запах пыльного бархата и чьих-то духов. Свет медленно гас.       Постановка была чудесной.       В Лондоне о ней говорили уже несколько месяцев. Гермиона и забыла, как это бывает: сидеть вот так, в темноте, и никуда не бежать. Вся суматоха последних лет. Особенно охота на крестражи, битвы, побег сквозь время — отступила куда-то далеко, за пределы этого бархатного зала.       Она поднесла к глазам маленький театральный бинокль. Он был тяжёлый, перламутровый, явно из личной коллекции Реддла и всмотрелась в сцену.       Сердце билось ровно, спокойно, в своём обычном ритме. Не та захлёбывающаяся тахикардия, с которой она привыкла просыпаться и засыпать. Бегая и спасая не только себя, но и всех, кого ещё можно было спасти. Сейчас — просто удары. Размеренные. Почти чужие.       Она почти не верила, что это она сидит здесь: вглядывается в драму главных героев, чувствует запах пыли и чьих-то духов, и — кожей, даже сквозь тонкий капрон чулка — ощущает, как колено Реддла касается её ноги. Небрежно. Случайно? Нет, Том Реддл ничего не делал что-то случайно.       Она не убрала ногу. Продолжала смотреть на сцену, не отрываясь, но каким-то другим, обострившимся зрением знала: он отвлёкся от пьесы.       Она чувствовала его взгляд. Короткий, оценивающий, исключительно задержавшийся на её профиле.       Словно в скучающие моменты, когда действие на сцене не оправдывало его ожиданий, он поворачивал голову, чтобы напомнить себе о чём-то более интересном.       Она не шевелилась. Только чуть сжала бинокль в пальцах и позволила себе медленный, почти незаметный выдох.       Девушка возвращалась с пьесы, всё ещё перебирая пальцами шёлк юбки, словно гладила само воспоминание. Вернувшись в школу, она поблагодарила спутника о приятном времяпровождении.       После направилась к себе. Когда дверь её комнаты отворилась, и она замерла. На подоконнике сидел её «брат».       Блондин повернул голову — медленно, как зверь, почуявший движение в темноте. Гермиона вошла осторожнее, прикрыла за собой дверь, и первый вопрос, который должен был сорваться с губ — «Как ты вошёл?», «Как долго сидишь тут один?» — так и не прозвучал.       Малфой спрыгнул с подоконника. Даже складки у рта стали резче, длиннее.       — Как провела время? — голос его ударил контрастом: слишком ровный для такого взгляда. Двойное дно в каждом слове. — Видимо так хорошо, что забыла про сегодняшний урок?       Его настроение она почувствовала сразу.       — Прости, ты, вероятно, ждал меня, — выдохнула она, и внутри всё сжалось от осознания: тренировка по защите разума.       Они договаривались. Сегодня. Зрачки её заметались, выдавая вину раньше, чем она успела подобрать слова.       Бледное лицо Драко потемнело. Голос потяжелел, как камень, пущенный под воду.       — Да ладно, ты заметила? — он растянул губы, но это не было улыбкой. — Что я ждал тебя, как придурок, пока ты ворковала с Реддлом?       — Я вовсе... — начала она и осеклась. Отрицать очевидное не могла. — Да, я забыла. Извини. Извини, что ждал. Что мне ещё тебе сказать?       Она прошла по комнате, прибавила света в лампе.       — Ты мог бы напомнить. Монета, которую я тебе дала, — она обернулась. — Ты вообще ею пользуешься?       — Она мне не нужна, — отрезал он. — Ты должна всё помнить. А не я тебе напоминать.       Гермиона слушала, а перед глазами встала картина: он, наверное, видел. Как они с Томом аппарировали, как шли по двору из этой комнаты. С подоконника что просидел ожидая её.       Хотя зачем ей беспокоиться? Разве не его плевком было — что его не заботит, каким способом она будет следить за их целью?       От этой мысли снова прострелило где-то под коркой.       — Я не собираюсь сидеть тут, как твой пёс, и ждать, когда ты соизволишь вернуться, — кадык на его горле резко дёрнулся вверх, когда он повысил голос. — Это же мне нужно стараться и практиковаться, чтобы Реддл не залез к тебе в голову, пока ты млеешь от него!       Гермиона вспыхнула с пол-оборота.       — Это вовсе не так, не знаю что ты себе так напридумывал, Малфой!       Он обошёл её, явно не собираясь давать никакого урока, будто и ждал только того, чтобы плюнуть этими словами и раствориться. Но когда он приблизился, в нос девушки ударил слабый запах алкоголя.       Ну конечно.       Ещё бы он сидел без дела, трезвый, у неё в комнате.       — Знаешь что?!       — Что? — выдохнул Драко почти в неё, и воздух, который она могла бы вдохнуть, стал его. Пропитался им. Принадлежал ему.       — Или я не прав?       — Нет. Ты не прав.       Они стояли так близко, как всегда. Как раньше. Она уже сбилась со счёта — сколько раз они оказывались вот так: грудь в грудь, дыхание в дыхание. Когда вытаскивали друг друга из передряг, порой они были ещё ближе. Даже ближе, чем сейчас. Когда она могла разглядеть, какой у него угловатый кадык, как он двигается, когда Малфой глотает.       Гермиона почувствовала, как колени наливаются чем-то горячим и слабым.       — И у меня много дел, если ты не заметил. Чтобы стоять тут и спорить. Как и, полагаю, у тебя. Малфой? — она вздёрнула бровь так, что та почти исчезла под прядью волос. — Пока я шла сюда, Селеста искала тебя. Может, тебе стоило бы озаботиться тем, чтобы сидеть в её комнате?       Она даже не заметила, как фыркнула. Звук вышел резкий, пренебрежительный.       — Но мне приходится сидеть у тебя.       — Так кто тебе мешает?       — Ты мне мешаешь, Грейнджер.       Ей нужно было отступить. Отступить, вдохнуть, разорвать это. Его дыхание, его запах, его кадык, дёрнувшийся на последнем слове от которого слабели коленки. Но шагать было уже некуда. И, хуже того, ей хотелось сделать ещё шаг. Вперёд к нему.       Он смотрел на неё — исподлобья, тяжело, неподвижно, — и Гермиона впервые ощутила, как голова становится варёной. Просто от того, как он смотрел.       — Так что, мне уйти? — повторил вопрос, будто зная что получит ответ который захочет услышать.       — Нет, — голос её прозвучал тише, чем она рассчитывала. — Ты же не закончил. За тем, зачем пришёл.       На миг ей показалось, что воздух между ними сжался до тонкой плёнки. Что он хочет поцеловать её. Она видела это в том, как дрогнули его губы, как качнулся подбородок вперёд.       Но Драко отошёл назад. Резко, почти грубо, перенося упор на пятки, и вытянул палочку.       — Тогда начнём тренировку.       Гермиона опешила. Всего на секунду. Потом пальцы сжали своё древко быстрее, чем успела подумать.       Он вошёл в её сознание, как и раньше, проламывая. А она старалась всеми силами защититься или хотя бы не дать ему раскромсать ей мозг, пока из носа не пойдёт кровь.       Но сейчас она знала: он не тренирует её. Он что-то ищет. Усердно. Зная, что найдёт.       — Довольно! — она вышвырнула его из своей головы толчком, и мошки, плясавшие перед глазами, осыпались в тишину. Сознание прояснилось. — Ты хочешь, чтобы я калекой осталась после твоих ковыряний в моей голове? Почему так грубо?       — А ты думаешь, Тёмный Лорд будет щадить тебя, когда залезет?       Оба затихли на миллисекунду. Комната на заглушающих чарах — можно кричать. И, кажется, они шли к этому. К ссоре, что будет сотрясать стены.       — Или ты думаешь, он не захочет покопаться в тебе, пока ты сопишь на нём?       — Я прекрасно справляюсь, Малфой. Если ты не заметил. И всё равно я тебя вышвырнула, а значит у меня поучается лучше. Гораздо лучше.       — Да, я заметил, — он склонил голову, голос стал ниже, почти ласковым. — Но это был я. А будущий Темный Лорд ещё не копался в твоей шоколадной копне волос.       — Зато ты, заходишь туда, как к себе домой, — она зачесала чёлку назад, возвращая себе хотя бы подобие покоя в голове.       Драко лающе присвистнул.       — Хотя знаешь, Грейнджер. Наверное я зря беспокоюсь. И тебе не стоит ничего защищать. И мои уроки бесполезны. Потому что, может, тебе уже нечего защищать в своей голове от него. Когда он зайдёт в твоё сознание, он увидит лишь то, что сам посадил в тебя.       Тон слизеринца утяжелился настолько, что она глотнула воздух, чувствуя, как рёбра распирает изнутри.       — Что ты несёшь?!       — То, что видел в твоей голове, — глаза его сузились, и он не отвёл их. — Или ты увидела, как его оттаскала мать, и сжалилась над ним? Знаешь, Грейнджер, я был о тебе поистине высокого мнения. И не думал, что ты окажешься такой слабовольной. Что позволишь всем таскать тебя за нос.       У неё затрепетали уши, так сильно они нагрелись. То ли от злости, то ли от стыда. От того, как он выставлял её — одной из тех фанатичек, что вешались на Реддла.       — Это не так.       — Тогда у тебя не было бы в голове этих мыслей, — он закинул голову, почти сдерживая мнимые слёзы от смеха, — что он может исправиться. Или что? Ты думала, что, поболтав с ним молодым, увидела в нём человека? Или бога, как те его шизики, что поклоняются ему? Я то думал, ты сильнее, а не одна из его слабохарактерного стадо.       — Ты ничего не знаешь, — она сократила дистанцию. Почти свирепея. Или готовая разрыдаться. Она уже сбилась, но первое брало верх. — Ничего подобного. Я делаю хоть что-то, в отличие от тебя. И делаю всё успешно. Осбенно то, что как много я уже узнала про крестраж.       — У тебя отлично получается. Делаешь прямо всё, что я тебе посоветовал. Браво, Грейнджер, ты умница. — Голос его стал шёлковым, а потом сорвался в яд. — Забери свой «Оскар» за роль через постель.       Его слова ударили в неё как апперкот сверху вниз. За что он и получил пощёчину. Хлёсткую, почти отпечатавшуюся калёным следом на бледной коже. Ресницы её лишь колыхнулись, пока ладонь впечатывалась в его скулу.       Но он не шагнул к ней. Не схватил за запястье, чтобы прижать её ладонь к горящей скуле, хоть пальцы и дрогнули — сами, без приказа.       Вместо этого Драко медленно, почти лениво промассажировал щёку двигая челюстью. Подушечки скользнули по вспухшему теплу.       Щёка горела. И почему-то казалось, будто её пощёчина оставила под кожей одно-единственное слово. Заслужил.       Только пожар, только «заслужил», только запах её волос, въевшийся в его комнату, в его лёгкие, в его чёртовы сны, из которых она не выныривала уже несколько недель.       Он криво усмехнулся одним углом рта. Но ладонь не убрал. Держал. Читал пальцами, как слепой след от её удара. А в следующую секунду развернулся почти к выходу.       — Проваливай из моей комнаты. — опередила ведьма, выставляя его.       — Да я и сам собирался уйти, — Драко обошёл её, такой же взвинченный, испускающий пар, как и она. Его ладонь легла на ручку двери. Но не повернула. — Меня не надо гнать. Я и сам не собираюсь тут задерживаться.       — Тогда давай, уходи. Видеть тебя не хочу!       А пощёчина всё ещё жгла. Горела так, что отрезвляла. И теперь он хотел только одного: чтобы её холодная ладонь — та самая, что ударила, — легла на горящий след и остудила кожу. Хотел до ломоты в пальцах. До спазма в горле.       — Давай, проваливай, Малфой!       Она толкнула его плечом. Ладонь упёрлась в твёрдое, горячее, неподатливое тело. Глыба льда — так она мысленно обозвала его секунду назад. Но лёд не шелохнулся. Только её подошва предательски проехалась по паркету с коротким, визгливым скрипом.       А внутри неё этот «лёд» давно уже растаял. Малфой. Даже имя его теперь жглось, а не холодило. Она не прикладывала настоящую силу. Не подняла палочку. Просто толкала — раз, другой, — и не могла понять, почему от мысли, что он сейчас действительно уйдёт, в горле встаёт ком, а глаза начинает щипать. Она должна хотеть, чтобы он исчез. Или она хотела, чтобы он остался. И ненавидела себя за это.       Драко развернулся.       Одним движением его ладони легли на её лицо. Обе одновременно. Холодные пальцы обожгли скулы девушки, а через мгновение уже грели, почти жгли. Он держал её так, будто боялся, что она исчезнет. Будто она могла раствориться, выскользнуть, оставить его одного с этим проклятым времени.       И впился в её рот.       Не нежно. Не осторожно. Жадно. Мокро. С той отчаянной, злой жадностью, с какой хватают воздух после долгой задержки дыхания. Он целовал её и в этом поцелуе было всё, что он не мог сказать. Всё, что он не позволял себе чувствовать. Всё, что не позволял себе признать.       Гермиона от возмущения надула щёки, но вырваться не смогла. Только колотила его по плечам — глухо, без настоящей силы. А потом удары стали слабее. Медленнее. Пока совсем не стихли.       Потому что она поняла: хочет. Хочет именно этого. Мокрого, жадного, почти злого поцелуя.       Гермиона замерла на долю секунды, а потом ответила. Так же жадно. Так же зло. Так же безнадёжно.       Он отстранился первым. На долю секунды. Чтобы посмотреть ей в глаза. Проверить. Или дать ей последний шанс отступить.       Гермиона втянула нижнюю губу, уже припухшую, блестящую. Не знала, злится ли ещё, или злость давно превратилась в нечто другое, острое и сладкое одновременно.       Драко больше не пытался понять. Он просто хотел её. Волшебники одновременно потянулись друг к другу снова.       Воздух между поцелуями был почти лишним. Они дышали только друг другом.       Гермиона сама запустила ладони ему под водолазку. Сначала просто согревая пальцы о его горячую поясницу, чувствуя, как напрягаются мышцы под её прикосновениями. Потом скользнула выше, к лопаткам, впиваясь ногтями и прижимая его ещё ближе. Так, чтобы между ними не осталось ни единого миллиметра сомнения.       Её губы уже горели, припухли, стали темно-розовыми.       Одним резким движением он подхватил её и закинул на стол. Канцелярия полетела на пол. Ручки, пергамент, чернильница. Что-то хрустнуло под ней. Может стопка блокнотов упрямо врезалась ей в поясницу, но она уже не чувствовала ничего, кроме него.       Драко навалился всей тяжестью, прижимая её к твёрдой столешнице. Она ощущала каждый сантиметр его тела.       Особенно то горячее, твёрдое, что пульсировало сквозь ткань брюк и упиралось ей между бёдер. Каждый раз, когда она пыталась оторваться от поцелуя, чтобы вдохнуть, он тут же возвращал её обратно. Жёстко, властно, но всё ещё не грубо. Грудь к груди. Бёдра к бёдрам. Без зазора. Без лжи.       Она выгнулась ему навстречу, тихо, почти беззвучно застонав в его рот. Это было красноречивее любых слов.       Драко снова и снова запускал пальцы в её непослушные локоны, отводя их с лица. Оголяя шею. Заставляя смотреть только на него. Он хотел видеть всё. Как её зрачки расплываются чёрным, как щёки пылают, как губы приоткрываются в безмолвном «ещё».       Он не хотел знать, как называется то, что происходит между ними.       Он просто хотел её. Сейчас. Всю.       Пока её гибкий, горячий язык был у него во рту, всё было немного неуклюже. Даже слишком быстро, слишком жадно. Будто они боялись, что их вот-вот прервут. Будто секунда промедления могла всё разрушить.       Драко ответил с такой же лихорадочной поспешностью.       Его ладонь скользнула под её блузку, сразу накрыв грудь, идеально ложащуюся в ладонь. Сначала он гладил её ласкающе, с нажимом, чувствуя, как сосок твердеет под его пальцами. А потом перешёл к более требовательным движениям. Слегка пощипывал, покручивал. Проводил подушечкой большого пальца, пока она не выгнулась сильнее, впиваясь ногтями ему в спину.       Гермиона тихо, прерывисто застонала ему в рот. Звук получился приглушённым, почти жалобным, но от этого только ещё более возбуждающим.       Стук раздался резко. Три удара костяшками, словно кто-то ждал именно этой тишины между ними.       Их оторвало друг от друга. Гермиона почувствовала, как сердце панически кувыркнулось в груди.              Губы ещё горели, блузка сбилась, одна пуговица, кажется, отлетела и теперь сиротливо белела на полу среди рассыпанных пергаментов. Драко отшатнулся, тяжело дыша, провёл ладонью по растрёпанным волосам, и его взгляд метнулся к двери, как у зверя, застигнутого врасплох.       — Гермиона, ты тут?       Теперь сомнений не оставалось. Том. Чёртово озеро. Они же договорились — партия на берегу. Она сама предложила: сыграть с Томом в шахматы на открытом воздухе, у кромки Чёрного озера, пока погода ещё держала сухое тепло. Шёлковая западня, которую она плела методично, шаг за шагом. И вот — западня захлопнулась не с той стороны.       Ей захотелось зажмуриться. До белых мошек, до звона в ушах. Лишь бы стереть этот стук. Этот голос. Эту реальность, которая ворвалась так грубо, так не вовремя.       Но она разлепила веки и посмотрела на Драко. Он косился то на неё, то на дверь — и по тому, как заходили желваки на его скулах, она поняла: он тоже узнал голос.       Она так погрязла в Малфое. В его руках, в его дыхании, в этой проклятой войне губами и языками, что совсем забыла: Том должен был переодеться и зайти за ней. Они договаривались.       Она сама, своими руками, выстроила этот вечер. Партия у Чёрного озера, шёлковая петля на шее Реддла, и вот петля затянулась на ней самой.