Глава 27. Спасибо, что выбрали нашу авиакомпанию. В следующий раз летите другой

      Гермиона впервые увидела рассвирепевший взгляд Драко.       Не тот, каким он смотрел на неё раньше. Это не злой, не ревнивый, а холодный, почти убийственный, какой бывает у человека, загнанного в угол. Он всё ещё держал её за бёдра, пальцы впивались в ткань, не отпуская, и ей пришлось податься вперёд. Даже ближе к нему, чтобы он понял и позволил ей соскользнуть со стола. Подошвы туфель нашли пол с тихим, но отчётливым стуком.              Драко встряхнул головой, будто сбрасывая с себя что-то лишнее. И за долю секунды перед ней снова оказался тот, кого она знала. Привычный. Собранный. Почти прежний.       Гермиона исполнила одно короткое заклинание, и её внешний вид приобрёл приличный оттенок. Складки на юбке разгладились, блузка заправилась, волосы легли ровно. С Драко она сделала то же самое.              Только губы всё ещё горели. Но с этим магия ничего поделать не могла. Она направилась к двери, а за спиной уже услышала сдавленный скулёж кресла. Это Малфой завалился на него с той наглой, хозяйски-ленивой грацией, будто был тут своим всегда.       Она не видела, но чуяла спиной: он закинул ноги на журнальный столик, скрестил руки на груди и теперь смотрит в потолок с таким лицом, словно ждёт, когда же наконец эта клоунада закончится. А может, и не в потолок. Может, ей в спину.              Она на мгновение задержала ладонь на дверной ручке. Где холодная бронза отрезвляла. Потом натянула улыбку, как натягивают перчатку перед дуэлью, и открыла дверь.              — Да, я тут.              Она не раскрыла дверь полностью. Лишь приоткрыла ровно настолько, чтобы проскользнуть самой, и уже тянулась за пальто, когда до слуха долетел ещё один звук.              Стук каблука. Отрывистый, чёткий. Только не это. Только не Малфой. Драко оттолкнулся от кресла, поднимаясь. И в следующую секунду шагнул в поле её зрения.              Лицо Гермионы свело спазмом. Но улыбка — натянутая, приклеенная — даже не дрогнула. Только застыла, будто кто-то поставил на паузу.              — Ты уже уходишь, Гермиона? — её «Брат» вылез, как чёрт из табакерки, и встал рядом с ней. Плечом к плечу с «сестрой».       Не прижимаясь, но вплотную, так, что она кожей почувствовала исходящий от него жар. Он протянул руку Тому для приветствия. Как безупречный этикет, и Реддл принял её с той же светской непринуждённостью. Ничего необычного. Просто коллеги. Просто брат.              Вот только Гермиона всё ещё улыбалась. Слишком долго. Слишком неподвижно. Будто выпала из происходящего, как выпадают из петли аппарации. На долю секунды между «здесь» и «там», и теперь не могла найти дорогу обратно. Пальцы стиснули пальто так, что костяшки побелели.              Том перевёл взгляд на неё. Задержал. И улыбнулся уголком рта — тем самым, который никогда ничего не означал и одновременно значил всё. Она поняла: он заметил. Не факт. Не причину. Но то, что она дрогнула, — точно.              Драко чуть выпятил нижнюю губу, оглядывая корзину в руках Реддла. Всего одно короткое движение серых глаз — от плетёной ручки к бутылочному горлышку, выглядывающему из-под салфетки, — но Гермиона успела считать эту траекторию. И язык у неё моментально усох. Что-то зрело в этой белой макушке. Что-то, от чего у неё уже заранее заныло под ложечкой.              — Вы куда-то идёте? — спросил Драко таким тоном, будто только что заметил их.              — Да, — рубанула Гермиона, не дав Тому и рта раскрыть.              Ей хотелось шикнуть на Малфоя, приструнить, показать глазами: не смей мешать ей «работать». Она всё ещё должна быть рядом с Реддлом, знать всё, что происходит в его окружении. Должна. Или… уже не помнила, где она рядом — по заданию или просто потому, что хочет.       Она так запуталась, что могла бы завыть в голос, но держалась. Слушала только себя. Даже когда сердце шарашило в груди так, что, казалось, кроме его грохота, она уже ничего не слышит.       Гермиона потёрла ладони, почти незаметно под складками верхней одежды, что свисала с локтя. Со стороны ни намёка на нервы. Только пальцы, спрятанные в ткани, сжимались и разжимались, как поршни, работающие вхолостую.       Она не могла взять в толк, что Малфой сейчас скажет. Как поведёт себя. Вернее — почти знала.       За это время общения с ним, она уже выучила его по этим задравшимся уголкам губ, когда он улыбался, как плут. Как тогда, в кабинете, при собеседовании. Как в пещере, когда насмехался, издеваясь, чтобы она поцеловала его. Каждый раз одно и то же выражение: он что-то задумал.       И ей потом разгребать.       Сейчас, как бы она ни металась, ей хотелось одного: захлопнуть дверь перед носом Реддла. Прямо сейчас. И высказать Малфою всё, что накипело. Что она ни черта не та, кем он её выставил её минут десять назад, — слабохарактерной, мягкотелой, меняющей отношение к Реддлу под его обаянием.       Она помнила каждое слово Малфоя. Помнила, как он смотрел на неё, когда говорил это. И пусть он считает, что ей можно промыть мозги, — она-то знала: нет. Нельзя.       Она прекрасно различала, где задание, а где чувства. Где холодный расчёт, а где жалость. Где миссия, а где симпатия.       Она не путала их. Никогда не путала.       Малфой мог думать что угодно. Но она не потеряла себя. И не потеряет.       — И куда же вы идёте?       — К Чёрному озеру. — Она стояла, как изваяние, но внутри всё кипело. — Мы договорились заранее.       — Заранее... — Драко растянул слово, будто пробуя его на язык, — Хорошо. Только там сегодня ветрено. Платок на голове не помешает. Не хотелось бы, чтобы твою умную голову продуло.       Он не сказал: «Не теряй голову с ним». Но она услышала именно это.       Гермиона ощетинилась. На секунду — мизерную, крошечную — забыла, что они не одни. Губы сложились, сжимаясь на первой букве его фамилии, но она мастерски сдержала себя, переплавив «М» в ровный выдох.       — Я сама разберусь, надевать мне платок или нет. И я не надену его, потому что меня не продует.       Она вздёрнула обе брови — почти до половины лба.       Драко лишь цокнул языком, отдавая должное её упрямству. Для Реддла всё это, кажется, выглядело хоть и подозрительным, но не выходило за рамки семейной размолвки. Брат и сестра. Вечная пикировка. Ничего особенного.       Вот только воздух между «братом» и «сестрой» дрожал так, будто в нём только что столкнулись два невидимых заклятия.       Том щёлкнул пальцами и корзина исчезла, будто её и не было. Гермиона встрепенулась, на мгновение переведя взгляд на того, кто стоял за порогом.       — Может, я не вовремя? Не буду вам мешать.       Драко уже приподнял руку — попрощаться с Реддлом этим светским «пока-пока», почти не глядя, потому что был уверен: сейчас Гермиона откажется. Останется здесь. И всё пойдёт по его сценарию.       Но она перешагнула порог.       — Нет. Подожди меня внизу. Я сейчас.       Слова хлестнули его, как по темени. Он всё ещё слышал то, что сам внушал ей раньше: слабохарактерная, поддалась, тает от его обаяния. А она — она уже была за дверью. Не для того, чтобы хихикать над бокалом вина с приоткрытым ртом, как рисовало воображение Малфоя. А для того, чтобы подслушивать, быть рядом, не упустить ни крупицы. Только работа. Холодный, выверенный до миллиметра шпионаж.       Она задержала взгляд на Драко ровно на долю секунды. Достаточную, чтобы он увидел: она поняла его намёк. И проигнорировала.              Гермиона уже почти вышла, когда голос Драко ударил в спину и развернул её раньше, чем она успела сообразить. Сердце перевернулось и замерло где-то у горла.       — Ах да, ты, надеюсь, не забыла...       Две пары глаз теперь смотрели на Драко. Том обернулся. Пока блондин смотрел с той особой, ленивой полуулыбкой, которая никогда не предвещала ничего хорошего.       — О чём? — её губы всё ещё были растянуты в улыбке, будто края зацепили тросами и потянули в стороны.       — Ну как же, о чём, — Драко поцокал языком, покачивая головой из стороны в сторону, изображая старшего брата, что журит любимую, но бестолковую сестру. — Разве ты могла забыть?       — О чём я могла забыть? — на последнем слоге голос ведьмы дал осечку. Слоги вышли рваными.              — Ну как же. Вечно мне тебе нужно напоминать, Гермиона, — парень пожал плечами. — Нам завтра рано вставать. Нужно навестить родителей. Поездка дальняя. Вставать придётся ни свет ни заря. Как ты могла забыть?       И тут Гермиона поняла: он впервые испытывает упоение, набивая воздух ложью. Каждое слово — пустое, фальшивое, — но выговаривал он их с таким смаком, будто пробовал на язык дорогое вино.       — Они будут ждать нас, — продолжал он, и улыбка его растянулась от уха до уха. — Так что, боюсь, вам придётся перенести вечер.       Хорошо, что лицо Гермионы не было видно Реддлу. Потому что она изобразила такую гримасу, что сама не поверила, что способна так исковеркать собственные черты. Какие родители? Ты перегрелся? — хотелось выкрикнуть ему. — Какая поездка? Ты вообще соображаешь, что несёшь?       Она сдержалась. Сжала пальцы на пальто. И улыбнулась — ещё шире. Фарфорово. Мертво.       Конечно Драко наслаждался привилегиями «родственника». Брата, который имеет полное право влезть в планы сестры и перекроить их под себя. Но Гермиона, глядя в это довольное, почти сияющее лицо, читала на нём только одно. Не заботу. Не родственный долг.              Он не дал мне закончить. Я не дам ему начать.       Это был не брат. Это был Малфой, которого только что оторвали от неё, — и теперь он мстил. Быстро, изящно, почти элегантно.              Том перевёл взгляд с Драко на Гермиону. Улыбка его не дрогнула, но в глубине зрачков что-то мелькнуло — то ли интерес, то ли расчёт. Он чуял напряжение между «братом» и «сестрой», и это явно добавляло вечеру вкуса.              — Ты мне не говорила, что завтра будешь занята, — прохладу в голосе Реддла, кажется, уловила только Гермиона.       Драко — если и заметил, то не подал виду. Но она услышала: лёгкий, едва уловимый сдвиг тональности.              Гермиона перевалилась с пятки на носок, поправила прядь чёлки. Это было слишком тщательно, слишком долго для простого жеста.              — Да как-то к слову не пришлось. Но это же завтра, а не сегодня. Поэтому это не помешает, — хотела закончить Гермиона это спектакль, накидывая пальто.       Она почти потянулась к Тому, но Малфой перехватил её. Обхватил, прижал к себе, закинул руку на плечо. Родственный жест. Не более. Только пальцы его сжались чуть сильнее, чем требовалось брату, и она почувствовала тепло его ладони сквозь ткань пальто.       — Странно, — протянул он, не сводя глаз с Реддла, но слова цедил ей в макушку. — Что ж, бывает, — Малфой вздохнул с той театральной обречённостью, которой позавидовал бы любой актёр. Он повернулся к Реддлу и пояснил, почти весело, — Она бывает такой забывчивой. Вся в мать.       У Гермионы внутри что-то дёрнулось — болезненно, остро, совсем не по роли.              — Вовсе я не вся в мать. И сама решаю, куда и когда мне идти.              Она резко, почти с вызовом сбросила его руку, и только потом, запоздало, вспомнила, что рядом стоит ещё пара ушей. Том. Он никуда не ушёл. Стоял в двух шагах и наблюдал за этой семейной сценой с тем же спокойным любопытством, с каким натуралист разглядывает двух ос, сцепившихся в одной банке.              Драко усмехнулся — уголком рта, не разжимая губ. Он даже не взглянул на Реддла. Смотрел только на неё.              — Разумеется, ты сама решаешь, — протянул Драко. — Ты у нас вообще образец самостоятельности.              Слова были невинные. Обычная братская перепалка. Но Гермиона услышала подтекст. Тот, кто, по мнению Драко, уже поселился в её голове и теперь переставлял там фигуры, как на шахматной доске. Тот, перед кем она только что оправдывалась, сама того не заметив.              Он не назвал имени. Он даже не посмотрел в сторону Тома. Но удар пришёлся точно в цель — и рикошетом в неё.              — Конечно, иди. Кто я такой, чтобы что-то говорить и запрещать.              Ложный родственничек поднял руки ладонями вверх, в жесте шутовской капитуляции. Рукава рубашки, не застёгнутые у запястий, соскользнули вниз, обнажив предплечье до локтя. И Том заметил татуировку.       Гермиона увидела, как изменилось лицо начальника. Не дрогнуло — изменилось. Взгляд, до этого скользивший по ним обоим с холодным, почти ленивым интересом, теперь замер. Остановился. Прирос к бледной коже Драко, к тёмным линиям татуировки, что змеилась под завёрнутым рукавом. Что-то мелькнуло в глубине его зрачков.              — Вот и всё тогда, — она почти резко поправила воротник пальто, заканчивая весь этот спектакль.              И она не та дурочка, за которую Драко её принял. Не слабовольная фанатичка, которой можно помыкать, чьи решения якобы диктует кто-то другой. Она сама. Всё сама.              — Мы можем идти? — обратилась она к Реддлу.              Её голос прозвенел громче, чем она рассчитывала. Почти звонко. Почти требовательно. И Том наконец вернул на нее черные зрачки.              Но она увидела это. Как его зрачки заторможенно разглядывали руку Драко.       — Да, — произнёс Том с заминкой, которая сказала ей больше, чем любые слова. — Конечно.              Гермиона вылетела за порог первой. Но за спиной, вместо ожидаемых шагов, повисла тишина. Она обернулась.              Том не шелохнулся. Рука его была поднята ладонью вверх, в направлении к запястью блондина. Не прикасаясь. Но взгляд уже впился в тёмные линии под задравшимся рукавом. Гермиона увидела, как расширились его зрачки. Всего на долю секунды. Но этого хватило.              — Интересная татуировка, — заметил Том и потому, что он пялился только на рисунок он тоже на миг забыл зачем тут. — А главное необычная. Такой рисунок редко встретишь.              Он осёкся. Не договорил. Но она видела: что-то в его голове уже замкнулось. Шестерёнки провернулись. Мысль оформилась. И если бы она не знала точно, что у него самого Темной метки ещё нет, то могла бы поклясться, что думает он сейчас о ней. Она помнила: его предплечья — те, что он закатывал на собраниях, — всегда были чисты. Пока чисты.              — Эта?       Драко развернул рукав, и змея на его коже блеснула в свете факелов.       — Да, именно, — Том замер, не мигая. — Эта. Татуировка. Или, скорее, некая тёмная метка. На твоей руке.       Он выговорил это медленно, пробуя каждое слово. И Гермиона вдруг поняла: он не просто видит символ. Он его узнаёт. Даже если сам пока не понимает, откуда.       Драко дернул ткань, задирая рукав до локтя и открывая предплечье целиком. Чёрные линии на бледной коже проступили отчётливо, хищно. Змея, выползающая из глазницы человеческого черепа. Клеймо, оставленное другим временем, другим Тёмным Лордом, и сейчас, в полумраке коридора, оно горело, как предзнаменование.              — Я лишь единожды сталкивался с таким символом, — продолжил Реддл, и теперь его голос обрёл ту особую глубину, какая появлялась у него на лекциях, когда тема задевала его по-настоящему. — Это было в горах Нубийской пустыни, к югу от древнего Мероэ. Там есть храм, который не значится ни в одной карте. Храм Апофиса, Змея Хаоса. Его построили отступники от египетского культа, те, кто верил, что тьма не враждует со светом, а предшествует ему. Что хаос — не разрушение, а изначальный порядок, который глупцы боятся принять.              Он сделал паузу. Перевёл взгляд с татуировки на лицо Драко.              Обладатель татуировки облокотился на дверной косяк — плечом, потом всем корпусом, — почти забыв, что стоит перед начальством. Перед лидером секты, в которую он входил. Теперь он складывал руки на груди, будто поддерживая разговор с приятелем. С коллегой. Уж точно не как приспешник, продумывающий каждое слово наперёд.              Сейчас Малфой брал от момента всё.              — Как интересно, — протянул блондин фальшиво-вовлечённо, почёсывая подбородок. — Тот, кто мне её нанёс, никогда не говорил откуда узнал про неё.              Он повернул запястье, прокрутил руку в воздухе так, будто татуировка была грязью, которую он сам только что заметил на коже. Жест — небрежный до оскорбительного. Гермиона за его спиной едва не застонала вслух.              — Уж не в Нубии ли набил? — спросил Реддл.              — Нет, так далеко меня не забрасывало, — Драко задвинул ногу за ногу, устраиваясь на косяке с той грацией, которая бесила её ещё со школы. — Хотя одно моё путешествие было еще дальше.              Он усмехнулся собственной шутке, и в этой усмешке Гермиона прочитала всё. Намёк на прыжок во времени, на ту бездну лет, что лежала между ними и этим коридором. Том, разумеется, понял иначе.              — Любопытно, — повторил он, и теперь в его голосе не было светской любезности. Только чистый, голодный интерес. — Именно жрецы этого храма заверили меня, что знак рождён только там. И мало кто о нём знает. И давно она у тебя?              Драко поднял глаза к потолку, словно считая века, а не годы.              — Я тогда ещё учился в школе. Все тогда что-нибудь набивали, и я набил. Так скажем, это портак по молодости. — Он растянул губы в приторной улыбке. — Молодой был, глупый.              Том не отреагировал на язвительность. Даже бровью не повёл. Гермиона тем временем крутила у виска — яростно, почти отчаянно, — умоляя Драко замолчать или хотя бы перестать компрометировать их перед человеком, который читал людей как раскрытые книги.              — Вряд ли этот символ можно назвать портаком, — произнёс Том, и что-то в его лице замкнулось. Он принял решение. Про себя, но бесповоротно. — Работа выполнена превосходно. Уверен, её оставил опытный художник.              — Я так ему и говорил, — Драко повёл плечом, и подтекст его слов могла прочитать только одна. — Может, его призвание — рисовать и посвятить этому жизнь. А не тем, чем он занимался.              Гермиона сжала кулаки. Ей хотелось самой закатать рукав Малфоя обратно, схватить его за шкирку и вышвырнуть в коридор. Но она стояла и улыбалась, чувствуя, как сводит скулы.              — Жрецы называли его «Меткой Подчинившегося», — заговорил Том, и голос его вдруг обрёл ту особую глубину, какой он читал лекции. — Они верили, что змей Апофис, проглатывающий солнце каждую ночь, однажды поглотит и смерть. А тот, кто носит его знак, станет частью этого пиршества. Но не жертвой, а сотрапезником.              Он склонил голову, и свет факела скользнул по его скулам, делая лицо резче. Старше. Опаснее.              — Смерть — не конец, а лишь порог. А те, кто отмечены, переступают его первыми. По доброй воле. По праву силы. — завершил мысль Драко.              Потому что Малфой знал этот текст наизусть. Тёмный Лорд его времени высекал эти слова на каждом, кто провинился. И сейчас, в полумраке чужого коридора, в чужом времени, у него на спине снова заныли старые шрамы — память, вбитая под кожу. Но он не подал виду. Только проморгался чаще, сбрасывая фантомную боль.              — Совершенно верно, — согласился Том с той же лёгкой, почти светской интонацией.              Гермиона слушала, и ледяная игла медленно входила ей под рёбра. Она знала, откуда он возьмёт вдохновение. Знала, во что превратится этот знак в будущем. В его руках и под его знаменем. А сейчас она стояла и смотрела, как он впервые примеряет его на язык, пробует на вкус. Ещё не Тёмный Лорд. Ещё только профессор Реддл, который делится воспоминаниями о путешествии. Но в глазах его уже горел тот самый огонь. Он уже прикидывал, как этот символ ляжет на знамя. Как будет выглядеть на предплечьях тех, кого он назовёт своими.              И Драко — чёрт бы его побрал — только что подарил ему эту идею. На блюдечке. С ленивой ухмылкой и скрещёнными на груди руками.       Драко заложил руки в карманы. Пока весь его вид кричал: я старший брат, я закон. Но за этой старательностью сквозило напряжение. Как струна, готовая лопнуть от одного неверного прикосновения.       — Раз теперь разобралась с делами на завтра. То думаю пора завершить день. Считаю, что ей пора спать.       Хватит ломать комедию, Малфой. Гермиона едва не заскрипела зубами.       Она стояла между ними, как пергамент, натянутый на раму.       — Думаю, Гермиона уже достаточно взрослая, чтобы отпрашиваться у брата, — вмешался Том.       Ни один мускул на его лице не дрогнул. Но воздух стал плотнее. Драко ухватился за этот спектакль почти с облегчением. Злость было проще превратить в издёвку, чем признаться себе, что произошло несколькими минутами раньше.       У Драко открылось второе дыхание. Такое пьяное, лихое, самоубийственное. Кончики пальцев горели. Гермионе хотелось поднять руку к виску, и отчаянно прокрутить пальцем: Ты что творишь, идиот?!       — Он шутит! Не слушай его… — Она махнула в сторону двери, и голос её дрогнул, выдавая панику под маской раздражения, — Ложись спать, Драко, немедленно!       Её «Сестринский» тон. Отчаянный. Но такой бесполезный.       — Да, — бросил Драко, не глядя на неё. — Но я должен знать, где она, куда и с кем.       — Уверяю тебя, со мной она в полной безопасности.       Они говорили о ней, будто её здесь не было. Пока девушка стояла, сжав кулаки, и боялась. Не Реддла. Не Малфоя. Боялась, что Драко ляпнет что-то лишнее, и всё рухнет. Одно неверное слово и ложь рассыплется в пыль.       — Если никто не заметил, то я тут! — прогремела она. — И я сама вправе решать!       Гермиона поправила задравшиеся рукава. Развернулась к Тому всем корпусом, завладев его вниманием, как завладевают оружием.       — Извини. Может, в следующий раз? Театр вымотал меня, да и завтра много дел, как оказалось.       И как бы она ни старалась не поворачивать головы, это «театр» прожигало ей висок взглядом.       Малфой провёл языком медленно, почти с наслаждением по внутренней стороне зубов. Победа. Она гонит Реддла, точно так, как он и рассчитывал. И всё же в этом «иди» для Реддла он не услышал отзвука собственной участи. А зря.       — Спокойной ночи, — учтиво качнул головой Том.       Ни один мускул. Ни одна трещина в маске. Он вышел и дверь за ним закрылась с тихим, почти вежливым щелчком.       А потом Гермиона посмотрела на блондина.       И как бы Малфой ни пыжился, расправа настигла и его. Гермиона скрестила руки, завела ногу за ногу и кивнула на дверь.       — Ты тоже. Спокойной ночи.       Он моргнул. Раз. Другой. Открыл рот и осёкся, наткнувшись на её взгляд. Не гневный. Не обиженный, лишь уставший. Будто она только что пробежала, марафон и у неё не осталось сил даже на то, чтобы злиться.       — Ты серьёзно? — вырвалось хрипло у парня.       — Да, серьезно.       Она выгнула бровь. Сначала одну потом другую, и этот микроскопический жест сказал больше, чем любая тирада: Ты правда думал, что останешься? После всего, что ты тут устроил?       Он вышел. Дверь закрылась. Гермиона осталась одна — в комнате, где воздух всё ещё пах ими обоими.

***

      Дверь захлопнулась. Драко шагнул в полумрак коридора и на секунду прикрыл глаза, привалившись плечом к холодному камню. В голове гудело. Не от бурбона — от неё.       От того, что случилось. От того, что не случилось. Когда он успел скатиться до этого? До дрожи в пальцах, до вкуса её губ, до того, чтобы выставлять себя идиотом перед Реддлом? Клокотало только желание разрядить напряжение. Нахер всё. Нахер её.       Он ткнулся пальцами в замок. Движения — неловкие, заплетающиеся. Дверь подалась с глухим скрипом.       — Можно тебя?       Малфой медленно, слишком медленно он развернулся.       Том стоял в нескольких шагах. Как тень в тени. Руки сцеплены за спиной, осанка безупречна. Как и нечитаемое лицо.       — Ты что, пьян?       Том не моргнул. Даже не повёл бровью. Просто ждал. И в этом ожидании было больше угрозы, чем в занесённой палочке.       Драко выдохнул и за долю секунды собрал себя в кулак. Плечи расправились. Подбородок вздёрнулся. Внутри ещё плясал жар огненной воды, но внешне перед Томом стоял эталон собранности.       — Нет. С чего такой вывод?       Реддл позволил себе едва заметную заминку. Но ни один мускул на его лице не дрогнул. Он не сканировал — он читал. Как открытую книгу. Почти всех.       — Завтра ровно в десять. В моём кабинете, — голос его был гладок, как отполированное серебро, но в нём угадывалась тяжесть — та самая, что предшествует приговору. — Состоится комплексная проверка вашего соответствия Кодексу преподавательской этики. Раздел третий: «Требования к личной репутации и поведению персонала». Особое внимание будет уделено пункту о строжайшем запрете на появление на территории школы в состоянии, несовместимом с исполнением профессиональных обязанностей. А именно — под воздействием одурманивающих веществ. Будь готов дать объяснения этому вечернему состоянию. Не опаздывай.       Пьяная расслабленность блондина исчезла без следа. Безупречная осанка. Холодная, отточенная ясность во взгляде. Искусство перевоплощения, доведённое до абсолюта.       Драко мог бы хмыкнуть — так громко, что услышала бы даже Гермиона в соседней комнате. Но не хмыкнул. Просто стоял в темноте, привалившись плечом к двери, и прокручивал в голове одно и то же.       А сам-то Реддл. Шёл с ней, значит, «на звёзды посмотреть». Ага, конечно. А теперь стоял и отчитывал его, как провинившегося мальчишку. Начальство. Ему можно. Он же директор.       Драко не был удивлён. Он и сам был таким. Когда-то. В другой жизни. Тогда не он выслушивал наставления в коридоре. Это перед ним вытягивались по струнке. Тогда он пользовался положением легко, не задумываясь, с той же ленивой грацией, с какой сейчас Реддл назначал ему выговор. И плевать, что сам только что собирался разложить Гермиону на пледе у Чёрного озера. Ему можно. Он начальство.       От этого узнавания было почти тошно. Почти смешно. Драко стоял, выпрямив спину, и видел в Реддле собственное отражение. Кривое. Холодное.       Он никогда в жизни не мог вообразить, что будет занимать какую-то должность. Кроме должности слуги Тёмного Лорда. На работе, где ему станут делать замечания. Где он будет кивать, держать лицо и выполнять. По причине — стыдно признаться, — что у него могут отнять премию. Не жизнь. Не свободу. Не магию. А премию.       И от этого было почти смешно.       — Пункт тридцать четвёртый, раздел «Привилегии резидентов», — голос Драко зазвучал чётко, артикулируя каждое слово, как хорошо смазанный механизм. — Для доказательства нарушения требуются свидетельства ущерба или нарушения порядка. Однако сегодня — каникулярный период. Учеников в стенах Хогвартса нет. Следовательно, согласно букве Устава…       Левый уголок его губ пополз вверх. Не дерзкая усмешка, а скорее тонкой полуулыбкой адвоката, балансирующего на грани допустимого с судьёй.       — …преподаватели, постоянно проживающие на территории учебного заведения, обладают правом на личное время и неприкосновенность приватной жизни в своих апартаментах и общих зонах вне учебных часов. Это включает, — он сделал убийственно значимую паузу, и его взгляд встретился со взглядом Тома, — отдых по своему усмотрению при условии полного отсутствия нарушения общественного спокойствия, шума, ущерба имуществу или угрозы безопасности. Моё вечернее времяпрепровождение, — он мягко развёл руками, демонстрируя пустоту коридора и абсолютную тишину вокруг, — не нарушило ни одного из этих пунктов. Ни шума, ни погрома, ни… излишнего внимания.       Том помедлил. Чуть качнул головой, взвешивая что-то про себя, но с места не двинулся.       — Интересная трактовка, мистер Грейнджер. — голос Реддла был гладок, но ни одобрения, ни осуждения. Только констатация факта. — Завтра в десять. Не опаздывай. Всего хорошего.       Он не двинулся. Не дал ни единого знака, что разговор окончен. Но Драко уже знал: аудиенция завершена. Том склонил голову — ровно на тот градус, который полагался по этикету. Не ниже. Когда скрылся в коридоре.

***

      Гермиона проворочалась всю ночь. Утро пролетело почти незаметно. Выходные и праздники, где дети были предоставлены сами себе. Она помогала младшекурсникам рисовать стенгазету к предстоящему мероприятию.       Рисовать она не умела и вообще не любила подобную суету, но именно сегодня ей отчаянно нужно было чем-то себя занять.       Разговоры с учениками немного притупили боль. Смешные истории, неловкие вопросы, восторженные глаза. Всё это хоть ненадолго отодвигало вчерашний вечер. Тот самый вечер, который до сих пор оставлял на губах привкус поцелуя.       Когда последний ученик, радостно махнув рукой, убежал, Гермиона почувствовала, как маска бодрости начинает сползать. Она попрощалась с ребятами и медленно двинулась в сторону преподавательских комнат. Собираясь продолжить отвлекаться уже более привычным способом. Отвлечением проверкой домашних заданий.       По пути она заглянула в учительскую. Успела выпить чашку чая с библиотекаршей мисс Уилс, которая возмущённо жаловалась на какого-то ученика, вернувшего редкую книгу в совершенно неподобающем виде.       Гермиона, почти автоматически, подсказала, как можно аккуратно вычислить виновника. Не для наказания, а чтобы объяснить мальчишке, почему с книгами так обращаться нельзя.       Забрав внушительную стопку пергаментов, она попрощалась с мисс Уилс и вышла из кабинета.                 До коридора преподавательских спален мысли почти не беспокоили её. Но стоило только свернуть за угол и увидеть знакомые тяжёлые двери, как внутри будто начали рваться маленькие хлопушки.       Каждый шаг отдавался глухим напоминанием.       Её дверь была прямо рядом с дверью Малфоя.       Она сгрузила стопку пергаментов на стол и несколько секунд просто стояла, глядя на неё, будто это могло дать ей ответ. Потом резко развернулась и вышла в коридор из своей комнаты.       Подойдя к двери Малфоя, Гермиона подняла руку, чтобы постучать. Кулак замер в воздухе. Пальцы неприятно онемели, словно отказывались подчиняться. Она шикнула на себя, раздражённо дёрнула плечом и уже почти развернулась, чтобы уйти, когда внутри снова всё закрутилось.        «Что ты делаешь, идиотка?» — мысленно обругала она себя.       Что она ему скажет?       «Привет, не хочешь сходить вместе на ужин?»       Или «Извини, что выгнала тебя вчера»?       Оба варианта звучали фальшиво. Она даже не была уверена, что хочет извиняться. Да, вчерашний вечер оставил на ней отпечаток. Горячий, тяжёлый, опасный. Его поцелуй до сих пор отдавался лёгким электричеством на губах. Но это было скорее эхом того, почему она так отчаянно скучала. По прошлому, по тому времени, когда всё было проще и сложнее одновременно.                 Малфой был куском того прошлого, из которого она когда-то с болью вырвалась. И всё же…       Гермиона снова переступила с ноги на ногу, собирая остатки решимости. Зачем она вообще здесь стоит? Что она хочет? Не бросится же она ему на шею и начнёт целовать. Конечно, нет.       Ей достаточно будет его реакции. Если он захлопнет дверь и скажет что-нибудь едкое, холодное, привычно ядовитое — она поймёт, что всё сделала правильно. Что вчерашняя ночь была ошибкой. Что сомневаться было разумно.       Так она себя убеждала.       А в груди что-то медленно тянуло вниз, словно тяжёлый груз скользил по пищеводу. Сердце билось неровно, непривычно громко. Она чувствовала себя неуверенной школьницей, хотя уже давно забыла, что такое настоящая неуверенность и эта тяжесть под рёбрами.       Сейчас ей просто хотелось увидеть его. Или хотя бы услышать голос. Даже если он будет злым.       В голове метался взбешённый снитч, не давая ни одной мысли задержаться достаточно долго, чтобы стать разумной.       Она не знала, что скажет Малфою. Не знала, зачем пришла. И уж точно не понимала, почему до сих пор хочет продолжения.       Будто среди холодного, чужого космоса прошлого они оба вдруг наткнулись на что-то родное. Как в промозглую погоду неожиданно найти хижину в лесу и развести огонь.        Идея постучать пришла раньше, чем она успела её обдумать. Два быстрых, почти робких удара прозвучали по дереву.       Гермиона не заметила, как завела руки за спину, словно так могла спрятать предательское волнение.       Дверь не открывалась.       Она выдохнула — облегчённо, почти счастливо — и уже начала разворачиваться, когда за спиной раздался тихий скрип петель.       Дверь отворилась.       На пороге стоял Малфой.       Он лениво облокотился о косяк. Взъерошенные, молочно-белые пряди падали на лоб. Простынь на бёдрах завязана с той небрежностью, которая стоила ему добрых пяти минут перед зеркалом.       Но когда он резко вскинул голову, напрягая шею, разглядывая её — становится ясно: он тоже не ждал.       Он тоже мог сомневаться из-за вчерашнего.       Пока он молчал, Гермионе вдруг показалось, что он уже пожалел о том поцелуе. Что вчерашний вечер был для него всего лишь минутной слабостью. Он не успел открыть рот, как она заговорила первой. Слишком быстро, слишком резко.       — Мне нужны пергаменты. Лишние. У меня закончились. А я знаю, что ты ими почти не пользуешься.       Она ковыряла ноготь за спиной, ругая себя за этот тон.       — Не хочу тащиться на шестой этаж к завхозу.       Голос надломился, съехал куда-то не туда:       — Но если ты занят или у тебя их нет, я пойду.       Драко выдохнул и провёл пятернёй по шее. От загривка вниз, к воротнику, где кожа ещё хранила тепло подушки. Жест вышел смазанным, почти судорожным. Так двигается человек, которого вырвали из сна и швырнули в реальность, где всё уже пошло не так. Он моргнул раз, другой и только потом заговорил.       Гермиона уже готовилась к язвительному плевку. К привычному «что, Грейнджер, пергаменты кончились вместе с идеями?»       Но он говорит низким, хриплым, почти чужим голосом:       — Есть, заходи и бери.       Она шагнула через порог.       — Ты не идёшь на ужин?       — Я не голоден.       Две фразы — и её будто окатили кипятком, а затем швырнули в снег. Короткая переброска словами, за которой не стояло ничего. Ни интонации, ни намёка на то, что между ними вообще что-то было. Он вёл себя так, словно не случилось ровным счётом ничего. Ни поцелуя. Ни ссоры.       Гермиона почти позавидовала этой реакции.       Она постаралась придать себе такой же вид. Скучающий, отстранённый, и гордо задрала нос. Могла бы ещё пролепетать что-то о том, что сегодня подают на ужин, но решила: это будет лишнее.       Комната почти не отличалась от её собственной. Те же стены, та же планировка. Но там, где у неё царил рабочий хаос — разбросанные книги, мятая постель, пергаменты, забытые на полу, — у Малфоя всё было в стерильном, холодном порядке. Даже пепельница, переполненная окурками, смотрелась так, будто её выставили по линеечке.       — Спасибо. И где пергаменты? — буркнула она, сдаваясь.       Нужно было просто забрать их и уйти. Не дать ему заговорить. Не дать себе задержаться.       — В столе, — он кивнул в сторону дальнего ящика. — Вон в том. Их там полно. Бери, сколько хочешь.       Девушка прошла к столу, чувствуя спиной его взгляд. Или не чувствуя. Может, он уже отвернулся. Может, ему было всё равно.       — Нет, в левом, — поправил Драко, когда она уже нагнулась к правому ящику.       Гермиона выдвинула ящик, и принялась перебирать пергаменты, не глядя на них. Просто чтобы занять руки. Просто чтобы не думать о том, как тихо в этой комнате. И как громко — в её собственной голове.       Драко не упускал ни одного её движения. Он смотрел, как она тянется. Как ткань блузки натягивается на лопатках. Как вспрыгивает с колен.       Гермиона отложила пергаменты на стол, делая вид, что готовится спросить что-то важное. Хотя впервые ощутила, что не знает, что сказать. Как завести разговор? Как будто она теперь не взрослая девушка, которая преподаёт в школе, а школьница с первых курсов, что робела и краснела перед мальчиками.       Драко почесал ногтем бровь, и она на миг заподозрила, что он тоже ищет, что ей сказать.       Но их перебили.       — Кто там?       Из соседней спальни вышла Селеста. И по тому, как ведьма застёгивала сережку на ухе и была без обуви, Гермиона ощутила, как внутренности склеились в густую массу. Будто она стояла посреди чужой комнаты и вдруг поняла, что здесь для неё никогда не было места.       Грейнджер уже взялась за дверную ручку, когда услышала за спиной ленивый голос Селесты:       — О, Гермиона, привет.       Она заставила себя не броситься к выходу, как загнанная лань. Пальцы на секунду сжались на ручке, но она развернулась плавно, с той размеренной грацией, какой не обладала от природы и которую пришлось долго тренировать перед зеркалом.       — Привет, Селеста. Кажется, я не вовремя. Не буду отвлекать. Я, за пергаментами зашла, — она растянула проказливую улыбку, — Свои закончились, а идти к противному Эвергерсу не хочется. После его лекции о том, что пергаменты не бесконечные, чувствуешь себя так, будто ты не за бумагой пришла, а фамильное серебро у него отбираешь.       Она закатила глаза, точь-в-точь как делали все ученики, когда речь заходила о старом завхозе. Будто на эту должность брали исключительно тех, кто был так похож на Филча.       — А-а, ну да, — Селеста подхватила растягивая слова, — к этому гному лучше не подходить. Сама порой побаиваюсь его.       Гермиона хихикнула — напускное, лёгкое, — и на секунду они стали почти сообщницами.        — А ты что, работать собралась? В последний выходной? — Селеста лениво поправила платье, и жест этот был до того хозяйским, до того собственническим, что Гермиона на секунду перестала дышать. — Так и просидишь за проверкой домашней работы?       Гермиона не хотела, но заметила на блондинке. Кружевной край воротника был порван. Неровно, торопливо, словно его рвали в спешке, пытаясь как можно быстрее раздеть женщину. Или ей показалось.       — Ага, — ответила она коротко. Ломаный слог едва не выдал её с поличным.       — Так не пойдёт, — Селеста облокотилась своим плечом на Драко, явно не собираясь отпускать этот выходной. — Может, сходим в кафе все вместе? Я проголодалась. А то ужин, который готовят в школе, скоро сведёт меня с ума. Жаль, что сюда совы не приносят доставку еды, как письма.       Селеста хохотнула. Гермиона заставила себя хохотнуть в унисон. Края губ растянулись, словно их тянули крючками.       — Я знаю одно новое заведение, оно открылось недавно, мы можем сходить…       Гермиона представила, как будет сидеть с ними за одним столом, и внутри всё сжалось. Сейчас ей хотелось только одного — исчезнуть. Скрыться, как нашкодивший ребёнок, которого вот-вот поймают.       — Нет. Спасибо за предложение, но нет. Я хочу лечь пораньше. Ладно, пойду, не буду вам мешать.       Она изобразила самую убедительную улыбку, на какую была способна, и почти скрылась за дверью, когда в спину ей ударил голос:       — Гермиона, ты бумаги забыла.       По венам будто пустили чистый ток от электростула. Голос принадлежал Малфою.       — А… да, точно.       Она обернулась. Драко протянул ей стопку пергаментов. Его пальцы на мгновение коснулись её. Гермиона выдернула бумаги, махнула рукой в общем прощании и буквально вылетела в коридор.        Дверь своей комнаты она закрыла уже почти бегом.       Вокруг температура скакала. То ли по телу, то ли вокруг неё. Жар в щеках, холод в пальцах, тяжёлое, больное биение где-то под рёбрами. Она прислонилась спиной к двери и медленно сползла по ней на пол, прижимая пергаменты к груди, как щит.       Она не просидела и пяти секунд. Тело рванулось вверх, как механизм, который кто-то резко перезагрузил. Пергаменты полетели на кровать. Изо рта вырвался короткий, злой смешок.       Ещё чего.       Как можно было быть такой идиоткой? Думать, что для Малфоя она — не просто удобный вариант на вечер? Что у них может быть хоть что-то, кроме старой ненависти и нового голода?       Ему был нужен секс. Он его и получил. Не от неё — так от следующей. А она, дура, чуть не встала в эту очередь.       Гермиона ценила себя слишком сильно, чтобы стать очередной. Но от этой мысли по позвоночнику всё равно ползло холодное, многоногое отвращение.       На следующее утро Гермиона почти убедила себя, что вчерашний инцидент стёрся из памяти.       Она брела по коридору, старательно избегая встреч с Селестой или Малфоем. Впрочем, второй, как и первая, вообще не появлялся в школе. Это только подтвердило её догадку: они, скорее всего, провели выходной где-то вместе.       Странно, но даже это осознание не пустило в ней корни ревности. Или она просто научилась очень хорошо прятать их глубоко внутри.       Выйдя во двор, она буквально натолкнулась на Тома, который, видимо, только что аппарировал на территорию школы.       Поначалу она хотела побыть одна. Затеряться среди стеллажей библиотеки, как запойный алкоголик, который ищет забвения в бутылке. Но что-то резко толкнуло её в затылок на встречу к нему.       — Привет, — произнесла она.       Том заметил её сразу. Галантно склонился и поцеловал тыльную сторону ладони. Гермиона до сих пор не могла привыкнуть к его манерам. Порой она чувствовала себя рядом с ним простой девчонкой с бала, пока он оставался безупречным джентльменом.       — Ты уже освободился?       — А что, хочешь куда-нибудь сходить?       — Да, — ответ выстрелил слишком быстро, почти без предохранителя.       Том поравнялся с ней и протянул согнутый локоть. Она вложила руку, чувствуя тепло его тела через ткань.       — У меня мало времени, — сказал он тихо, — но на тебя я его всегда найду. Вижу, ты не в настроении?       Он заметил. Хотя она выглядела совершенно обычно. Или это была его особенность — видеть даже то, что она тщательно прятала.       — Здравствуйте, — вежливо поздоровались проходившие мимо ученики.       Гермиона на миг взяла передышку, провожая их взглядом. Когда ребята скрылись за углом, она уже была собраннее, чем обычно.       — Да так лишь усталость. Готовила программу на предстоящий семестр.       Том слегка свёл тёмные брови, но скорее с восхищением.       — На предстоящий семестр? Сколько часов в сутках у тебя?       — Просто я не могу сидеть без дела, ты же знаешь.       — Это точно, — улыбнулся он.       — Да и премию никто не отменял. Я же не просто так усердно работаю.       Том усмехнулся и приложил палец к губам, заговорщически шепнув:       — Премия у тебя уже в кармане.       Гермиона не сдержалась и улыбнулась глазами.       Том достал из кармана порт-ключ. Это были старинные карманные часы на цепочке, и провернул их в пальцах. Серебро блеснуло в тусклом свете, цепочка скользнула змейкой по костяшкам и замерла. Он смотрел куда-то вдаль, туда, где за чугунной оградой журчал фонтан, но зрачки его скосились — к ней.       — Полагаю, семейные ссоры?       Гермиона замерла. Всего на долю секунды, но внутри будто что-то оборвалось и ухнуло вниз. Откуда он знает? Что именно знает? Она попыталась удержать лицо, но мышцы предательски дрогнули. Где-то у уголка губ, где-то под веком. Может, он не заметил. А может, заметил всё.       — Ну, почти. Но это пустяк. — волшебница не могла понять, видны ли ему те крошечные спазмы лицевых нервов, что выдавали её с головой.       Читает ли он её по частоте сердцебиения? Слышит ли, как пульс зачастил у горла? Или она просто придумывает себе его всеведение, наделяя его способностями, которых у него пока нет? Но то, как он задал вопрос — мягко, почти участливо, — говорило об одном: он что-то смыслит в человеческих душах. Вряд ли чудовище способно понимать печаль. А он понял.       — Тогда я точно должен поднять тебе настроение. Ходить хмурой тебе совсем не идёт.       Гермиона кивнула. Медленно. Благодарно. И положила ладонь на тыльную сторону его руки. Туда, где только что скользила серебряная цепочка.       Её пальцы пробежались по длинным фалангам, ощущая прохладу его кожи и твёрдость костяшек. Она придвинулась ближе. Почти вплотную, чувствуя, как воздух между ними сгущается перед рывком.       Аппарация всегда давалась ей ощутимо: пересушивало горло, скручивало желудок, и нужна была опора, чтобы прийти в себя после хлопка. Сейчас опорой был он. Его рука. Его тепло — или то, что она принимала за тепло.       Она задержала дыхание. И мир вокруг них свернулся в туннель.