Глава 28.Авиакомпания не несёт ответственности за ваши жизни. Вы сами сюда сели

      Гермиона переступила порог комнаты Реддла. Впервые. Она задержалась на мгновение, сама не зная зачем, и бросила короткий взгляд вокруг: ничего лишнего.       Только книги, карта звёздного неба на стене и запах — сандал, старая бумага и что-то ещё, холодное. Как сам Том.       Он вышел из арки спальни, на ходу поправляя манжеты. Всегда безупречен. Всегда так, будто только что сошёл с портрета.       — Проходи, — сказал он, не оборачиваясь. — Я почти готов.       Это прозвучало так естественно, что Гермиона на секунду забыла, кто она и зачем здесь.       Они отправлялись на светский вечер в Министерство. Ежегодное мероприятие, посвящённое реформе магического образования.       Том, как директор Хогвартса, был приглашён в числе почётных гостей. И Гермиона, разумеется, увязалась с ним. Как верная приспешница. Как коллега с большой буквы. Как тень, которая не должна ничего упустить.       Но если честно — хотя она и не признавалась себе в этом, — она хотела быть рядом. Просто рядом. Не с Томом. Скорее , просто занятая делом. Чем угодно, что заглушило бы тишину, поселившуюся в ней за последнюю неделю.       Они не виделись с Малфоем. Не разговаривали. Не сталкивались даже случайно в коридорах, что в Хогвартсе было почти невозможно. Он будто избегал её, а она делала то же самое. Почти синхронно, почти с облегчением.       Они оба, кажется, сошлись на негласном выводе: всё, что между ними произошло, было ошибкой. И лучше сделать вид, что ничего не было вовсе.       Единственное, что их теперь связывало, — сухие отчёты об Асценденте. Она нашла зацепку по последнему компоненту в старом фолианте о минералах. Он сообщил коротко: «Понял, работаю». Она не спрашивала, что именно он делает. Он не уточнял.       Гермиона зарылась в книги с головой, как умела только она. До той самой рези в глазах, до онемения в пальцах, до той спасительной пустоты, когда в сознании не остаётся места ни для чего, кроме фактов. Малфой сразу обозначил, что сидеть и корпеть над горами фолиантов у него нет ни малейшего желания.       Что ж. Она не спорила. Спорить было не о чем. Всё и так было ясно.       — Ты пойдёшь в этом?       Том поправил воротник, и его взгляд скользнул по ней. Сверху вниз, неспешно и оценивающе.       Вопрос застал её врасплох. Она заставила губы растянуться в натянутую улыбку, как струна, которую вот-вот пережмут.       — Тебе не нравится моё платье? — Она оглядела нежно-фиалковый шёлк, что искрился в свете камина, и только под его взглядом вдруг поняла: вероятно, она поступила опрометчиво.       Выбрала именно это. Куда она идёт? Она что, совсем забыла? Она не вписывается туда со своим фиалковым. Там наверняка всё консервативно, вычурно, чёрное, серебряное. Мысль запоздала ровно на секунду.       Том медленно обошёл её, и она почувствовала спиной его присутствие. Как холодок, как от приоткрытой форточки в декабре.       — Нет. Оно неплохое. Ведь оно на тебе. — Он произнёс это с такой расстановкой слогов, что комплимент прозвучал как диагноз. — Просто не твоё.       — По-моему, красивое платье. — Она упрямо вскинула подбородок. — А во что нужно было одеться? Не в форму по квиддичу же. Тем более платье вечернее.       Шутка сорвалась с губ, но разбилась о каменное выражение его лица. Он даже бровью не повёл. Порой ей отчаянно не хватало тех самых глупых, бессмысленных шуток Рона, смеха Гарри.       Той тёплой глупости, что была ей необходима, как ракушке вода, чтобы раскрыться. Но здесь, в этой комнате, шутки замерзали на лету.       Том свёл брови и учтиво качнул головой.       — Тебе оно идёт, Гермиона. Но не в этот вечер. Поэтому я, вероятно, угадал, когда приобрёл для тебя другое. — Он скорректировал её ледяным тоном, в котором не было и тени сомнения. — Оно ждёт тебя за ширмой.       Гермиона оторопела. Открыла рот, закрыла. Кивнула и шагнула за ширму.       А потом увидела этикетку на чехле.       И замерла, не выдержав нервного смешка. Пальцы сжали гладкий шёлк — дорогой, тяжёлый, струящийся, — а глаза зацепились за цифры. Нули, которые не шли ни в какое сравнение с её учительской зарплатой.       — Ох, — выдохнула она из-за ширмы, и голос её дрогнул от смеси ужаса и абсурда. — На учительское жалованье такое не поносишь. Разве что надеть и не дышать.       Том хмыкнул, усаживаясь в кресло. Из мини-бара с тихим звоном вылетели два бокала Когда один наполнился янтарной жидкостью, другой пока ждал.       — Это намёк на то, что тебе следует поднять зарплату?       По его бровям пробежала тень — едва уловимая, почти игривая. Гермиона поняла: он всё же умеет шутить. На свой лад.       — Заметь — не я это сказала, — отозвалась она, и в голосе её мелькнула ответная искра. — Но если ты настаиваешь, я не стану отказываться от пересмотра моего контракта.       Она юркнула за ширму, чувствуя, как уголки губ всё же ползут вверх. Глупо и опасно. Но он рассмешил её.       Гермиона. Та, что любила мягкий беж, нежно-розовый, успокаивающий голубой. Все цвета книжных переплётов, ясного неба и старого пледа, в который куталась в гостиной Гриффиндора.       Та, что верила в добро — пусть и с кулаками. Та, что хотела помогать, лечить, защищать, а не шпионить, лгать и носить чужие платья.       Она стянула свой фиалковый шёлк и он соскользнул на пол бесшумной лужицей. Но не успела надеть новое, как по коже пробежал холодок.       Ветреный, резкий, как на краю скалы перед прыжком.       Платье лежало в руках, и оно было зелёным. Не изумрудным, не травяным — а глубоким, почти болотным, отливающим холодным, чешуйчатым блеском змеиной кожи. Как тина на рассвете.       Она надела его. И даже с этим зелёным — чужим, опасным, скользким — оно было голым. Почти невесомым. Ткань облегала тело с такой откровенностью, что стыдно было бы выйти в нём даже перед постелью, когда ты уже готова скинуть всё и упасть в объятия любимого человека.       Длинное. Закрытое по горло. И при этом спина была обнажена. Так, что нарушало все возможные приличия этого времени. До самого крестца, до той границы, где тело уже не знает стыда. Гермиона сразу догадалась, где оно куплено. Ну конечно.       Тот самый дорогой бутик, куда её затащила Селеста. Когда смеясь, перебирая вешалки с таким видом, будто знала здесь каждый шов. И платье было новым, с иголочки, но мысль о том, что его выбирал не только Том, резанула по нервам. Без доказательств. Просто тень подозрения, от которой не отмахнуться.       Она вышла из-за ширмы.       Складка на копчике, открывавшая спину, колыхалась от каждого движения, и ей впервые в жизни пришлось подхватывать подол, чтобы хвост за спиной не попал под каблуки. Гермиона замерла у зеркала и охватила себя взглядом.       — Выглядишь великолепно.       Звук его каблука — резкий, сухой — стукнул об пол, когда Том вскочил с кресла. Он уже накидывал пиджак, застёгивая пуговицы одну за другой. Медленно. Делая акцент на каждой, разглядывая её.       Она смотрела в зеркало и не узнавала себя. Как бы ни противилась этому платью — оно было совершенным.       Гермиона никогда не видела себя такой. Роковой. Сексуальной. Чужой — и при этом странно, пугающе своей. Это нравилось ей. Даже если платье было полуголым. Даже если за спиной стоял он, а за его плечом, где-то в тени, ей чудился силуэт Селесты.       — Ты готова? — спросил Том, и голос его был ниже, чем обычно. Почти интимным.       — Да, с твоим платьем — определённо.       Она хотела развернуться к нему, но он перехватил её движение раньше, чем она успела. Пальцы застыли над плечом, не коснувшись, и он наклонил голову, глядя только в отражение напольного зеркала. И именно сейчас Гермиона поняла, куда он смотрит. На её спину.       — Это у вас семейное — делать тату?       Он указал подбородком на отражение, и она выгнула шею, разглядывая собственную голую спину, будто видела её впервые. Тату. Как она могла про неё забыть?       На смуглой коже, белыми, почти невидимыми чернилами, был вышит тату меча. Он начинался меж лопаток и уходил вниз, почти до копчика. Тонкий, изящный, но не лишённый силы — той самой, что давала носящей его. Для всех — просто рисунок. Символ.       Для неё — закованное оружие, которое она несла с собой, даже когда у неё отнимали палочку.       Меч Гриффиндора. Тот самый, что был выписан магией на её коже и грел сердце, когда магия могла предать. Меч — никогда. Он ждал своего часа, дремал меж лопаток, но был лишь украшением. Пока.       — Интересная татуировка, — Том зажал нижнюю губу, всё ещё разглядывая её отражение. — Оказывается, в тебе ещё так много сюрпризов. Смею предположить, это какой-то скрытый символ, как и у твоего брата?       Гермиона повернулась к нему и завладела всем его взглядом. Не требовалось, но она поправила его воротник, когда её пальцы съехали сверху вниз, легко, почти интимно.       — Это символ, — сказала она, и голос её прозвучал мягко, доверительно, — того, чему я принадлежу. Я люблю знаки, которые показывают принадлежность к чему-либо. Не рабство. Не клеймо. А выбор. То, что ты сам решил носить на себе.       Том чуть скользнул языком по внутренней стороне губ, будто пробуя её слова на вкус. И нашёл их чем-то вроде нектара — того, что он жаждал испить.       — Точно. Символы...       Он отвёл взгляд на зеркало и развернул её — бережно, но властно, — чтобы показать их пару. Зелёный шёлк на ней, чёрный костюм на нём. Двое в отражении, стоящие слишком близко.       — Я обожаю символы, — продолжил он, и голос его стал глубже, словно он читал заклинание. — Они показывают то, что словами не выразить. Принадлежность. Верность. Путь. Хороший символ не просто украшает кожу, Гермиона. Он ставит печать на душу. И тот, кто его носит, никогда не забывает, кому или чему он служит.       Их взгляды встретились в зеркале. Его — тёмный, горящий. Её — насторожённый, но не дрогнувший.       — У тебя есть такой символ? — спросила она, не отводя глаз.       — Пока нет, — ответил он, и уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. — Но, кажется, я только что нашёл идею.       Гермиона только сейчас осознала. Со всей щемящей, почти неловкой ясностью, что он не касается её.       Все его прикосновения, все мимолётные жесты приходились на ткань: плечо, закрытое шёлком, запястье, прикрытое рукавом, спина. Но только там, где платье ещё оставалось платьем, а не голым телом.       Словно он никогда не позволял себе дотронуться до неё без разрешения. Словно давал ей право самой решать, когда и в каких дозах она позволит ему эту малость. И от этого его уважения к её границам — холодного, старомодного, почти ритуального — ей вдруг стало не по себе. Слишком интимно. Слишком опасно.       — Я сейчас вернусь, — произнёс Том, и голос его прозвучал почти буднично.       Он скрылся за дверью уборной, оставив её одну. И тишина, наступившая в комнате, тут же наполнилась иным звуком. Теперь стуком её собственного сердца.       Гермиона огляделась. Быстро. Хищно. Так, как умела только она: за секунду сканируя пространство, выхватывая детали, считывая возможные тайники.       Взгляд скользнул по корешкам книг, по карте звёздного неба, по пустому бокалу и вдруг зацепился за тумбочку. Письма. Они лежали аккуратной стопкой, сложенные с педантичной точностью. Гермиону будто пронзило током.       Внутри всё оборвалось, мгновенное онемение, словно от укола сильнейшего наркоза, отбросило все мысли, кроме одной — схватить и прочесть.       Что же там? Только один конверт был распечатан, пока остальные нет. Схожие с одинаковой печатью, схожего цвета. И лежали так близко, так небрежно... Чёрт. Да он и не заметит.       Она бросила быстрый, шальной взгляд в сторону двери и, затаив дыхание, поплыла к тумбочке на цыпочках. Каблуки не должны шаркнуть. Сердце колотилось где-то в горле, когда она кончиками пальцев сдвинула верхнее письмо. Адрес. Содержимое само открылось её взгляду — благодаря тому, как небрежно оно было положено поверх стопки.       «Дорогой Том…» — успела уловить она слова извинений, нежности, любви, и фразу «Буду рада встрече, если ты соизволишь…». Затем взгляд метнулся к подписи и ударил наотмашь. Меропа. Отправитель была его мать.       — А если бы эти письма были под запретом? — раздался голос за спиной. — А ты так бесцеремонно в них вчитываешься?       Гермиона ощутила, как онемели кончики пальцев. Но голос его был ровным. Ни гнева. Ни угрозы. Только холодное любопытство.       — Будь они под запретом, ты не стал бы оставлять их так, на виду, — бросила она, не оборачиваясь, и слегка наклонила голову, будто каскад кудряшек мог придать ей невинности. — Да я и не читала. Лишь заметила.       — И что же ты там заметила?       Он проходился по плитке размеренным шагом, будто давая ей время на ответ.       — Она пишет тебе… — прозвучало почти жалобно.       Гермиона пыталась показать ему, что мать, хоть и такая чудовищная, всё же не заслуживает смерти, которую он может, принесёт ей в будущем. Но высказать это напрямую она, конечно, не могла. Нужно было действовать осторожно.       — Вероятно, хочет примириться.       — Не вероятно, а так и есть.       Она встрепенулась.       — Да? Может, это знак? — И тут же осадила себя, поняв, что лезет куда-то не туда. — Впрочем, я не имею права лезть в твои отношения с ней.       — Нет, ты можешь.       Его слова донеслись до неё почти как под водой. На краткий миг ей захотелось припасть к его губам. Захотелось остро, неожиданно, как удара молнии. Но она тут же чертыхнулась этой идеей, загнала её глубоко и заперла на замок.       Гермиона все еще помнила эту проклятую женщину. Мысли о том, что та может раскаяться, застревали в сознании крючком сомнений, но Гермиона верила в раскаяние и искупление души.       Она верила в это свято и была готова показать ему, что такое существует. И он ошибается. Потому что ее цель — остановить создание крестражей, и убедить его прекратить и не создавать их казалось куда сложнее, чем просто найти и уничтожить.       Том оглядел письма и взглянул на Гермиону. То, что он видел, ему явно нравилось.       Она была словно воплощением всего, чего он желал. И самое главное — эта изюминка: она умела видеть границы. Он чувствовал, что девушка куда умнее и потому умеет держать дистанцию. Это льстило ему, хоть порой он и забывал об этом. Неужели ледник его сердца может таять? Странно и глупо.       Но, возможно, это та самая ступень, которой он никогда не достигал и не проходил. Ступень души, где его могут любить и ценить.       Он не мог понять этого, будучи пленником своей извращенной заботы и любви, где прослеживался лишь контроль, выдаваемый им за чувство.       Та любовь, что приправлена горьким перцем и была несъедобна. Но даже сейчас это было верхом его заботы и доказательством того, что он еще не стал тем абсолютным чудовищем, каким мог бы быть.       — Ты видела ее. Эта женщина не способна на раскаяние, — отрезал он с такой ледяной уверенностью, что Гермиона застопорилась, умолкла. Проводя пальцами по ее лицу, будто восхищаясь своим выбором. — Порой мне кажется, ты готова жалеть любой сброд, — слова сорвались с презрением. — Я полагал, ты куда умнее.       — Я лишь хочу сказать, что каждый — даже такая, как твоя мать, — может раскаяться.       Гермиона сама услышала, как жалобно это прозвучало. Как наивно. Как по-гриффиндорски — бросаться на защиту того, кого не знаешь, просто потому, что веришь.       Она верила. Пусть это и звучало абсурдом, пусть кто-то назвал бы её дурой, тыча пальцем, — она верила. И в его раскаяние тоже. Потому что зачатки ещё были. Пока были. Пока он не переступил ту грань, за которой уже никого не слышно. И, возможно, именно она станет этой гранью. Последней.       — Может, нужно дать ей шанс? — её голос дрогнул, но устоял. — Она любит тебя. Пусть эта любовь и извращённая.       — Хочешь поговорить о любви моей матери?       Он вытолкнул её с этой территории. Мягко, но неумолимо. Как выставляют за дверь незваного гостя, даже не повышая голоса. Гермиона сглотнула, пытаясь смахнуть с ресниц набегающий страх. Нельзя переступать черту. Не сейчас. Не с ним.       И всё же это было странно. Неужели их первая ссора? Но ссора эта больше походила на неуклюжий семейный спор, чем на столкновение будущего тирана и его приспешницы.       Никто не швырялся заклятиями. Никто не угрожал. Только слова, повисшие между ними, как недосказанное «прости».       Гермиона поджала губы, пережёвывая все возможные ответы, прежде чем вытолкнуть наружу самый безопасный.       — Я лишь хочу донести, что каждый имеет шанс на исправление. Даже если оно кажется таким невозможным… — она запнулась, чувствуя, что ступает по льду, и лёд этот уже дал первую трещину. — Впрочем, решать тебе. Я не имею права рассуждать, не зная всего.       Держать дистанцию. Вот её задача. Не приближаться слишком. Не выдать, что она уже знает больше, чем должна.       Том прожевал её мысль медленно, прокрутил чёрными зрачками, оглядывая убранство комнаты, будто искал что-то на потолке.       — Может, ты и права, — произнёс он, и голос его был задумчивым, почти далёким. — Впрочем, прошло столько лет… И в письмах она совсем не та, какой я её помню.       Гермиона улыбнулась. Так широко, что заболели щёки. Она не успела даже осознать, что эта улыбка — настоящая. Не натянутая. Не для роли.       — Да. Да, — затараторила она, не веря собственным ушам. — Я рада, что ты так решил.       Том не улыбнулся в ответ. Он накинул пальто на плечи — сначала себе, потом помог ей, и его пальцы, как всегда, коснулись только ткани. Когда она поправила пуговицы, он добавил почти благоговейно, словно произносил что-то, что не должен был говорить вслух.       — Нет. Это не я так решил. Это ты помогла мне понять.       И протянул руку в карман доставая карманные часы-портключ теперь лежали на раскрытой ладони. Гермиона вложила свои пальцы в его. И впервые, задержав дыхание, просунула их чуть глубже. Сквозь его, переплетая.       Тонкие фаланги легли между его костяшек, и жест этот был до того интимным, что у неё самой перехватило горло.       Она не отняла руку. И он не отнял. Только сжал чуть крепче. Ровно настолько, чтобы она почувствовала тепло его кожи сквозь холод серебра.       — Тогда идём, — сказал он, и мир вокруг них свернулся в воронку.

***

      Гермиона шла по коридорам Хогвартса, когда из-за угла её едва не сбил мужчина в длинном чёрном плаще. Он возник бесшумно, как сквозняк из ниоткуда, и лишь в последний миг она успела отшатнуться.       На грудном кармане плаща темнела изумрудная вышивка — знак Министерства, но не рядового клерка, а высшего уровня. Его поступь была слишком плавной, слишком уверенной. Так ходят те, кто привык, что двери перед ними открываются сами, а чужие плечи расступаются в стороны.       Гермиона поздоровалась, стараясь, чтобы голос прозвучал ровно. Мужчина улыбнулся в ответ — слишком мило, слишком белозубо, — и проследовал дальше, даже не замедлив шага. Когда стук его каблуков растаял в конце коридора, Гермиона осталась стоять, прижав ладонь к стене, и медленно выдохнула.       Он выходил из кабинета директора.       Реддл. Министерство. Кресло. Она могла бы поклясться жизнью, что он рвётся туда. Не в советники, не в заместители. Выше. Туда, где решают судьбы мира. И, кажется, у него получается.       Один лысый премьер со слащавым голосом — лишь начало. А за ним — министерские чиновники высшего ранга, что уже сейчас захаживают в Хогвартс, как в собственный штаб.       В кабинет директора она заходить не собиралась. Но червячок любопытства уже прогрыз дорогу и не дал пройти мимо.       Поздоровавшись с секретаршей, Гермиона поймала себя на мысли, что та даже не подняла головы. Привыкла. И правда: она захаживает к директору чаще, чем все преподаватели вместе взятые. Раньше это казалось частью легенды — приспешница, тень, правая рука. Теперь уже и не разобрать, где легенда, а где привычка.       Том стоял у стола, облокотившись на столешницу. Бумаги были разложены веером, но он не читал их. Думал. Над чем-то, что заставляло его пальцы едва заметно постукивать по дереву. Как единственный признак нетерпения, который он себе позволял.       Когда она вошла, он поднял голову, и в его лице мелькнуло что-то иное. Не та холодная приветливость, с какой он встречал её раньше. Сосредоточенность. Почти азарт. Будто он придумал нечто и теперь решал, с кем этим поделиться.       — У тебя уже закончились уроки, Гермиона?       Девушка завела ногу за ногу, вспоминая, когда в последний раз он говорил с ней в таком тоне. Словно хотел ей что-то предложить. Как тогда, когда они убили половину маглов, спасая другую. И она сама не знала, что чувствовать по этому поводу.       — Да. Я свободна, сегодня освободилась раньше.       — Тогда я хочу, чтобы ты составила мне компанию в одном деле. Ты ведь не против.       — Ну, конечно, нет. — Она сделала пару шагов, сокращая плитки на полу, что разделяли их, и улыбнулась — по-кошачьи, так, будто ей за это полагалось блюдце с молоком. — Куда ты — туда и я. Разве я могу отказаться?       На секунду Гермиона потускнела. Всего на миг, но Том заметил. Он всегда замечал. Тень пробежала по её лицу, задержалась в уголках губ и исчезла, спрятанная за привычной улыбкой.       Он приблизился, накидывая пиджак, и его пальцы скользнули по ремню, поправляя его. Жест был до того будничным, до того домашним, что Гермиона на секунду забыла, кто перед ней.       — Расслабься. Сегодня я не собираюсь никого убивать. Только новые знакомства. И, возможно, чаепитие.       Остроконечный нос Тома дрогнул, и по губам скользнула призрачная усмешка. Он смотрел на неё сверху вниз, но она ответила ему взглядом, который поднимался к нему как протянутая рука.       Будто между ними проскочило нечто, ведомое только им двоим.       Будто они вдвоём знали нечто, чего не знал больше никто. Будто «никого не убивать» было их личной шуткой, паролем на двоих.       Гермиона выдохнула и не смогла сдержать ответную улыбку.       И уже через пару часов они стояли перед домом.       Дом, который она узнала бы мгновенно, даже если бы никогда здесь не была. Логово Меропы. Старый, покосившийся, с облупившейся краской на ставнях и мёртвым плющом, оплетавшим крыльцо. Он не выглядел жилым. Он выглядел так, будто сама земля под ним скорбела.       — Мы… навестим твою маму?       Гермиона развернулась на каблуках — круг, ещё круг, — и юбка взметнулась колоколом.       Она всё ещё не верила собственным ушам. Он привёл её знакомиться с матерью. Для неё это всегда было делом интимным, сближающим. Как тот самый шаг, после которого отношения либо рушились, либо становились чем-то настоящим.       А здесь? Здесь она лишь играла роль, шпионила с холодной ясностью разведчика, который не смеет уснуть ни на секунду. Но сердце отчего-то колотилось о рёбра, и в горле стоял застой.       Том заложил руки за спину, и линия его челюсти стала острее — так бывало всегда, когда он принимал решение, которое давалось ему нелегко.       — Я подумал… — начал он и замолчал, будто пробуя слова на вкус прежде, чем выпустить их наружу. — После стольких лет. После её писем. После нашего с тобой разговора. — Он повернулся к ней, и в его глазах мелькнуло что-то, чему она ещё не знала названия. — Может ты и права. Что люди способны искупить свою вину. Что каждому стоит дать шанс. Второй шанс...       Гермиона смотрела на него не мигая. Тот самый человек, что убивал без жалости, что не верил в прощение и считал милосердие слабостью, теперь стоял перед ней и говорил её же словами. Её.       Она сама вложила их в его голову и теперь они возвращались к ней, облечённые в его голос. Его интонацию, его опасную, почти детскую надежду.       — Да… — она закивала, и собственный голос показался ей чужим, слишком высоким, слишком лёгким для тяжести этого момента. — Это верное решение. Очень верное.       Она перевела взгляд на дом, чтобы он не увидел, как задрожали её ресницы.       — Я бы хотела познакомиться с ней, — добавила она тише, и это было почти правдой.              Потому что где-то глубоко, под слоями роли и страха, она и вправду хотела увидеть женщину, которая родила его.       — Думаю, ей стоит знать, кем я стал. И каких высот добился.       Том потёр ладони и направил их в сторону дома. Жест вышел не торжественным, а каким-то будничным, словно он не к матери шёл, а на очередную встречу, где нужно произвести впечатление. Но пальцы его дрогнули у манжеты. Всего на миг. Но Гермиона заметила.       — Что ж, идём. Она уже нас ждёт. — приглашая ведьму с собой.       Она сделала шаг за ним. И ещё один. И замерла, не дыша.       Вот оно. Просто желание быть принятым. Том Реддл — тот самый, что с презрением отшвыривал любые упоминания о матери, что называл её жалкой и слабой, что годами не отвечал на письма, — теперь стоял на пороге её покосившегося дома, выпятив грудь вперёд, расправив плечи, и ждал. Чего? Прощения? Признания? Чуда?       Контраст был оглушительным. Он, безупречный, в дорогом костюме, с осанкой короля, — и этот дом, вросший в землю, как больной зуб в десну.       Слова Тома всё ещё звенели у неё в ушах. Он прислушался. К ней. К Гермионе.       Тот самый Том, что раньше с отвращением обрывал любой разговор о матери, теперь стоял у её порога — и, возможно, с намерением примириться. И всё потому, что она, Гермиона, сумела переубедить его?       Она не знала, гордиться этим или ужасаться.       — Идём, — повторил он, и голос его вернул её к реальности.       Короткий кивок в её сторону и он уже зашагал к крыльцу.       Гермиона сделала глубокий вдох. Воздух был тяжёлым, пропитанным сыростью и той особенной затхлостью, какая бывает только в домах, где давно не открывали окон.       Но странное дело. Сквозь запах тлена, сквозь мокрую штукатурку и прелые листья ей почудилось что-то ещё. Едва уловимое. Пряное. Почти тёплое. Будто где-то в глубине этого увядания ещё теплилась жизнь. Или память о ней.       Том коснулся двери и она распахнулась раньше, чем он успел нажать на ручку. Будто хозяйка стояла по ту сторону и ждала, прижав ладонь к дереву. Должно быть, письмо всё же дошло. Должно быть, она готовилась.       — Здравствуй, Меропа.       Голос Тома прозвучал ровно. Ни холода, ни тепла. Только имя — как печать. Как приговор. Как первый шаг к тому, что должно было случиться.       Не мама. Меропа.       — Ох… Ты пришёл… Наконец-то.       Перед ними стояла не та молодая худощавая женщина из его смутных воспоминаний. Вместо неё была измождённая временем фигура, словно плод, долго сохнувший под палящим солнцем. Хотя, судя по землисто-зеленоватому оттенку кожи, солнца она не видела годами.       Но сейчас в этом лице светилась невероятная, почти болезненная радость. Некогда роскошные чёрные волосы, теперь тусклые и ломкие, были кое-как собраны в жидкую косу — вернее, в то, что она смогла из них сплести.       — Я так рада, что ты пришёл, — её голос, обычно глухой и отсыревший, будто из подвала, теперь дрожал от тепла и волнения. — Ох… ты не один.       — Да. Познакомься — Гермиона.       Том представил её, и в его голосе не было ни тепла, ни холода. Просто факт. Гермиона перебрала костяшки, не понимая, нужно ли протягивать руку. Поняла, что нужно. Вытянула её, как спицу. Слишком прямо, слишком напряжённо.       — Гермиона. Здравствуйте. Рада познакомиться с вами.       — А… — Меропа нервно потёрла тонкие, почти паукообразные пальцы одна о другую. — Рада знакомству. Здравствуй. Ну, чего же… проходите, проходите. Не терпится пообщаться.       Вся её попытка вежливости свелась к протянутым рукам. Жест, от которого Гермиона внутренне сжалась. Но она должна была прикоснуться.       Потому что Том решился открыть ей крупицу своего мира. А для Гермионы, жаждавшей разгадать самую сложную загадку — истинного Тома Реддла, — это было бесценно.       Казалось невероятным: та самая женщина, чьи приступы слепого гнева обрушивались на беззащитного ребёнка, теперь предстала перед ними такой дружелюбной. Почти кроткой. Она шире распахнула дверь, приглашая войти.       Том едва заметным движением руки указал Гермионе вперёд. Она замерла на пороге, ощущая себя чужеродным телом. Сама атмосфера этого места, пропитанная нищетой и увяданием, высасывала из неё силы, как дементоры. И она пришла сюда добровольно.       Дом встретил их сложным, тяжёлым букетом запахов. Сырость, старая штукатурка, пыль, въевшаяся в половицы. И поверх всего едва уловимый, призрачный аромат чего-то недавно печёного. Дешёвого хлеба или овсяного печенья. Полупустые комнаты были убраны с болезненной, тщетной старательностью.       И всё же взгляд невольно цеплялся за одно пятно. На стене напротив входа, у самого потолка, расползалось большое мокрое пятно сырости. Тёмное, с жёлтыми разводами по краям, как старый синяк. Это была попытка замазать, оттереть, спрятать самое очевидное свидетельство запустения. Ради того, кто сейчас стоял здесь.       Том провёл взглядом по убогой обстановке.       Его глаза, холодные и невыразительные, на миг задержались именно на этом пятне.       Словно само пятно было не просто дефектом стены, а подтверждением всего, что он и так знал. Это место. Эта женщина. Это прошлое. Всё вызывало в нём глубочайшую, почти физиологическую омерзительность.       Гермиона заметила этот взгляд. И ей вдруг стало холоднее, чем от сквозняка из дверной щели.       Меропа снова протянула руки. На этот раз медленнее, осторожнее, словно боялась спугнуть.       Её пальцы, иссохшие и нервные, едва коснулись пальцев Гермионы — не сжали, не стиснули, а лишь скользнули по ним, как сухие листья по воде. Будто через этот мимолётный контакт она пыталась прочувствовать живую плоть другого человека. Для неё такая близость была редкостью.       Редким выходом из скорлупы одиночества, ограниченного походами в магазин, где на неё смотрели лишь как на местную сумасшедшую.       — Ох… Идёмте. Я… я уже поставила чай… — Голос сорвался на высокой ноте надежды.       — Мы ненадолго. Чай не нужен.       Том оборвал её холодно, как сталью, когда она замерла в дверном проёме кухни.              Возможно, для него мысль о чаепитии в этом затхлом месте была сродни трапезе на свалке. Он не смотрел на мать — он смотрел сквозь неё, туда, где на стене расползалось пятно сырости.       Но Гермиона, подавленная сокрушительной реальностью происходящего, отчаянно хотела разрядить атмосферу.       Слепить из этого визита хоть что-то, отдалённо напоминающее нормальность. Мать явно жаждала искупления, пусть сын и не принимал его. Но он здесь.       А это значило больше, чем он хотел показать. Или… или он привёл её именно сюда, чтобы Гермиона увидела истинную суть его корней? Чтобы развеялись её иллюзии? Но сейчас она видела лишь глубоко несчастную, больную женщину, рвущуюся к сыну.       Возможно, чувствующую приближение конца и отчаянно желающую замкнуть круг. Гермиона верила — пусть и против всех шансов, — что люди могут меняться. Пусть это редкость. Пусть почти чудо. Но могут же?       — Думаю, у нас будет время.       Гермиона мягко коснулась плеча Тома, уже делая шаг в сторону кухни. И повторила, обернувшись.       — Мы с радостью выпьем чаю и поболтаем немного. Так ведь, Том?       Она протянула руку назад — не приказывая, а словно цепляя невидимый крюк, пытаясь притянуть его за собой. Но тут же одёрнулась, заметив, как дрогнули его ноздри.       Том скользнул взглядом по матери, замершей в тщетной надежде, затем по Гермионе. Челюсть его задвигалась пережёвывая ситуацию, пробуя на вкус, и решал. И всё же тонкие губы разомкнулись.       — Только не надолго. У меня плотный график.       — Ох, вот и отлично…       Меропа вспорхнула, как птица, которую только что выпустили из клетки, и засеменила в сторону кухни. Гермиона выдохнула, не заметив, что всё это время не дышала. А Том уже шагнул следом, и его спина была прямее, чем когда-либо.       — Гермиона… Какое интересное имя. — Меропа выговорила его медленно, пробуя на язык, как незнакомое блюдо.       Хозяйка вытерла руки о передник — машинально, не глядя, — и пригласила в глубь кухни, где стол был накрыт с той особой, отчаянной аккуратностью, какая бывает только у тех, кто ждал гостей годами. Блюдца, чашки — всё разномастное, но расставленное по линейке. Салфетки, сложенные уголком. Всё кричало: «Я старалась».       — Никогда не слышала такого имени, — добавила она, и в голосе её мелькнула тень извинения, будто это она была незваной гостьей в собственном доме.       Гермиона не нашлась что ответить и просто улыбнулась. Улыбка вышла натянутой, как всё в этой комнате. Она поймала себя на том, что идёт ровно за спиной Тома — как тень, как приспешница, как та, кем она и должна была казаться.       Меропа замерла на полпути к столу. Её рука дрогнула в воздухе, едва не коснувшись плеча Гермионы, но тут же отдёрнулась, будто она боялась, что прикосновение осквернит девушку. Вместо этого она резко провела ладонью по лицу, смазывая влагу волнения на скулах.       Движение вышло скомканным, почти стыдливым. Она явно не ожидала, что сын явится с кем-то. Но Меропа не одичала от общества просто выпала из него. Как выпадают из времени, и теперь пыталась наверстать упущенное.       Том взмахнул рукой, как дирижёр, дающий знак оркестру, и стул сам отъехал от стола. Он сел, не глядя на мать. Меропа вздрогнула.       Взгляд её метнулся к стулу, потом к сыну, потом к Гермионе. Магия. В её доме. Она проморгалась, сглотнула, но промолчала. Только пальцы, сжимавшие край передника, побелели.       — Вы, наверное, устали с дороги… — залепетала она, пытаясь заполнить паузу. — Поездка, должно быть, долгая и сложная… Добраться в этот город не так-то просто.       — Мы переместились через порт-ключ, — ответил Том ровно, без интонации, и его взгляд впился в лицо матери. — Мы совсем не утомились в поездке.       Он смотрел на неё, как смотрят на лабораторную мышь. Меропа побегала зрачками — от сына к Гермионе, от Гермионы к сыну, — и вдруг хлопнула в ладоши. Резко. Наигранно бодро.       — Ох, да… Хорошо. Как это… удобно.       Пока она говорила, Гермиона двигала стул руками — сама, без магии, — и усаживалась так осторожно, будто под сиденьем была заминирована бомба. Стул скрипнул. Меропа всё ещё стояла, не зная, куда деть руки.       Между ними повисла тягостная, немая пауза.       На кухне Меропа засуетилась с лихорадочной, жалкой старательностью. Она ставила на стол потертые кружки, дрожащими руками раскладывала печенье на треснувшем блюдце. Гермиона сидела, сознательно придвинувшись к Тому так близко, что ее бедро коснулось его.       Без слов, лишь этим прикосновением, она словно говорила: Я здесь.       Она пыталась подарить ему ощущение близости, поддержки, которой он, возможно, никогда не знал, и которая сейчас требовала от неё титанических усилий просто не сбежать.       Через несколько мучительных минут перед ними дымились кружки с травяным чаем.       Том не смотрел на мать, не собирался с ней говорить. Сам факт его присутствия под этой прогнившей крышей казался ему поступком колоссальной, почти невероятной снисходительности. Высшей мерой, на которую он был способен.       Меропа не сводила с него глаз.       Мать лишь уселась напротив, прямо перед Томом. Теперь контакт был неизбежным, зримым, как открытая рана. Гермиона лихорадочно прокручивала в голове возможные вопросы – что-нибудь о погоде, о доме, о чае – любую соломинку, чтобы разбить ледяную глыбу молчания.       Было очевидно: сам Том говорить с матерью не намерен. Он привел меня сюда не для разговора, – пронзила ее догадка. Он организовал это «знакомство» как демонстрацию.       Ей казалось, весь этот визит был тщательно поставленным спектаклем, где Меропа играла роль главного экспоната. Том хотел показать Гермионе источник, гниющий корень, из которого он, якобы, так успешно вырвался.       Но Гермиона видела глубже. Да, Меропа была искалечена нищетой, одиночеством и, возможно, безумием.       — Вы… друг другу? — Меропа замерла, ее взгляд скользил между ними, туманный и непонимающий.       Пока ее глаза не остановились на их руках, будто ища подтверждения догадки. Очевидно, она видела в Гермионе его девушку или жену. Надежда, смешанная с робостью, мелькнула в ее взгляде.       — Коллеги. Работаем вместе, — Гермиона четко произнесла, сильнее сжав кружку, словно хрупкий фарфор был единственной опорой в этом нарастающем кошмаре.       Слово повисло в воздухе, холодное и безличное. Если верную последовательницу его идей, человека, чьи мысли он считал своими, можно было назвать "коллегой"...       Но Том промолчал. Гермионе была почти благодарна за это. Ведь произносить слова, описывающие истинную природу их запутанных, опасных связей, она не смела и не хотела.       — Работаете вместе… — Меропа прожевала губы, словно перемалывая неприятный вкус следующего вопроса. — И где?       Она жила в таком отшельничестве, что отрезала себя не только от магловского мира, но и от магического. "Ежедневный Пророк" не пересекал ее порога десятилетиями.       — В магической школе, теперь я там директор. — Том произнес медленно, отчетливо выделяя слово "магической".       Его взгляд, острый и аналитический, сканировал лицо матери, выискивая малейшую трещину.       Меропа застыла в жалкой попытке улыбки, но левое веко начало мелко, неудержимо дергаться. Нервный тик, след болезни или сокрушительного напряжения, которое она уже не могла контролировать.       — Той самой, где я учился, когда покинул тебя. Школа чародейства и волшебства — Хогвартс. — Он выдержал паузу ровно на слове «покинул», и оно повисло в воздухе, как приговор. — Теперь Гермиона и я обучаем юных волшебников. Тех, в ком просыпается дар. Тех, кому некому объяснить, что магия — не проклятие.       Гермиона слышала, как он расставляет акценты: «покинул», «дар», «некому объяснить». Каждое слово — гвоздь. Каждое — в крышку гроба, который Меропа сама себе сколотила годами страха.       Удовлетворение, тёмное и безжалостное, зажглось в его глазах. Он наконец выбил её из жалкой скорлупы притворного спокойствия, оголил старую, гноящуюся рану. Меропа съёжилась, будто зверёк, втянув голову в плечи. Теперь он мог говорить о ней свободно, дразнить её, зная, что вся власть в его руках. Стоило ей только пискнуть, проявить слабость — и он мог сотворить с ней нечто, что заставило бы её содрогнуться от воспоминаний о собственных давних вспышках гнева. Но в тысячу раз хуже.       Гермиона кожей чувствовала это натяжение. Всю опасную игру, готовую прорваться жестокостью. И отчаянно рванулась перевести стрелки.       — Вы что-то готовите? — выпалила Грейнджер, и внутри будто взорвался салют облегчения. — Кажется, что-то подгорает.       Но Меропа уже тоже почувствовала. Запах подгоревшего. Он вползал в комнату медленно, неумолимо, как дым перед пожаром. Шипящий пирог в печи грозил превратиться в уголь. Готовка никогда не была её сильной стороной, не была предметом гордости.       — Ну как же так… — прошептала она с отчаянием, распахивая дверцу плиты. Горячий воздух ударил в лицо, и она закашлялась, замахала полотенцем. — Ах, ах, ах… Я же делала всё по рецепту!       Том не шевельнулся. Он сидел за столом и наблюдал. За тем, как его мать дрожит у плиты. И в его лице не было ничего — ни жалости, ни гнева, ни даже скуки. Только холодное, изучающее терпение.       Клуб едкого дыма ударил в лицо хозяйки дома, заставив закашляться. Она лихорадочно схватила металлический лист и швырнула его на столешницу, словно горячий камень. На нем лежал не пирог, а обугленный, дымящийся ком. Жалкая пародия на угощение, символ всего этого вечера.       — Это должен был быть вишнёвый пирог… — её голос дрогнул, обрываясь на каждом слоге. Пальцы, ещё дымящиеся после недавнего ожога, нервно теребили подол фартука,— Я… я всё делала по рецепту. Даже ягоды пересчитывала… Как же так получилось?..       Она подняла глаза к сыну, но тот смотрел сквозь неё. Как сквозь грязное стекло, за которым ничего не разглядеть. И разглядывать не хочется.       — Бывает же, — бесцветно резюмировал он.       Гермиона подскочила раньше, чем осознала, что делает. Стул отъехал с резким скрипом, и она уже была на ногах, уже шагнула к плите, уже выхватила прихватку.       — Я могу помочь!       Меропа бормотала что-то невнятное об испорченном визите, нервно перебирая жидкую косу. Пальцы её дрожали, губы тряслись, а взгляд всё лип к лицу сына, словно искал там хоть каплю понимания. Хоть тень прощения. Она так старалась. Так отчаянно, так безнадёжно старалась, чтобы всё прошло идеально.       Гермиона уже была рядом. Схватила прихватку, помогла убрать раскалённый противень. Жар ударил в лицо даже сквозь ткань, и она зажмурилась на секунду.       Том не шевельнулся. Он сидел и смотрел. Мучительно медленно, с отстранённым видом вытирая ладони о колени дорогих брюк. Жест вышел брезгливым, будто сама атмосфера этого дома липла к коже.       Он предвидел это. Не пожар пирога — нет. Но хаос. Жалкое фиаско Меропы, её унизительную растерянность, её тщетные попытки быть нормальной. Всё это идеально вписывалось в его сценарий. Подтверждало его картину мира: слабость, некомпетентность, убожество всего, что связано с его происхождением.       — Я всё испортила… Испортила, — забормотала Меропа, безумно мотая головой. — Я так старалась…       — В этом нет нужды, — произнёс Том ровно, без единой эмоции. — Мы с Гермионой уже поели. Да и я ненавижу вишню.       Он неспешно отпил из кружки, и его глаза — холодные, оценивающие — скользнули по матери, затем по Гермионе. В них читалось глухое удовлетворение. Не торжество. Не злорадство. Просто подтверждение того, что он и так знал: она никчёмна. Всегда была. Всегда будет.       Гермиона стояла у плиты, сжимая прихватку, и чувствовала, как внутри что-то обрывается. Не от жалости к Меропе — хотя и от неё тоже. А от того, с какой лёгкостью он это проделал. С какой хирургической точностью. Он даже не прикоснулся к ней. Просто сидел и смотрел, как она тонет. А она, Гермиона, пыталась вычерпать воду ладонями. И понимала: он не уйдёт отсюда, пока не увидит дно.       Гермиона стояла неподвижно, чувствуя, как чужая боль пропитывает воздух, липнет к коже, оседает на языке горьким пеплом.       Она стояла между ними, измазанная этой семейной драмой, и не должна была здесь находиться. Не должна была видеть этого. Не должна быть тут.       Но она здесь. И если это судьба — а прорицательница из неё, кажется, всё же вышла, и теперь это знание прорастало в ней, как сорняк, от которого не избавиться, — то у судьбы есть свойство вести туда, куда нужно.       Даже через грязь. Даже через боль. Даже через этот дом. Может, всё это ведёт к чему-то важному. К тому, ради чего она и появилась в это время. Может, смысл есть.       — Я сейчас всё исправлю, — выдохнула Грейнджер, и голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Это не проблема.       Она выхватила палочку. Одно плавное, выверенное движение и пирог на подносе вздрогнул, будто вдохнул, и преобразился. С румяной корочкой, хрустящим по краям, истекающая сладким соком начинка. Запах вишни и корицы поплыл по кухне, вытесняя гарь.       — Видите? Ничего страшного. Как будто ничего и не было. — Она повернулась к Меропе. — Теперь можно к столу.       Том, не шевельнувшийся за всё это время, медленно перевёл взгляд на пирог, затем на Гермиону. Ни слова. Только лёгкий, едва уловимый изгиб брови. Будто она только что сделала ход в игре, которого он не ожидал.       Меропа вскрикнула. Резко, пронзительно, словно раненое животное. Костлявые пальцы метнулись ко рту, прикрывая его, будто она только что увидела нечто кощунственное. Но не исправленный пирог, а акт черной магии, совершенный прямо у нее на кухне. Глаза ее, расширенные до предела, впились в Гермиону. В них не было благодарности. Только ужас. И непонимание.       — Ты… что это… что ты сделала?       Она мотала головой — от Гермионы к пирогу, от пирога к палочке в ее руке. Движения были дергаными, как у сломанной куклы. Гермиона опешила, застыв с палочкой наготове, не успев еще осознать, что именно пошло не так.       Том же даже не шелохнулся. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и на его лице блуждала тень того самого, заранее просчитанного удовлетворения. Будто он знал. Знал, чем обернется этот жест. Знал реакцию матери на магию — не как на помощь, а как на вторжение, как на напоминание о том самом кошмаре, что когда-то обрушился на нее.       — Это же… же…Никакой магии! — Голос Меропы сорвался на визг, как лопнувшая струна. — Никакой магии в моем доме! Никогда!       Она закружилась на месте — беспомощно, как подстреленная птица, шаря руками по воздуху, по стене, по столу. Будто искала невидимую дверь.       — Никакой… Никакой магии в моём доме…       Гермиона сделала шаг назад, опуская палочку. Том закатил глаза — театрально, почти цинично, и в этом жесте было больше презрения, чем в любом его слове. Он предвидел это. Знал свою мать лучше, чем она сама. Знал, что любое проявление волшебства в ее присутствии обернется криком, слезами и мольбами. И сейчас он смотрел на это не как на трагедию, а как на финальную сцену давно надоевшего спектакля.       — Магия. В моем доме. — взгляд матери заметался по кухне, натыкаясь на стены, на пирог, на Гермиону, и в нем читался животный, липкий страх. — Убирайся! Зачем она пришла? Зачем ты привел ее сюда?! Чтобы снова… снова это…       Гермиона в ужасе отпрянула, ее взгляд инстинктивно метнулся к Реддлу. Его глаза… Они были черными. Не просто темными, а абсолютно черными, бездонными и холодными, как космическая пустота.       И по мере того, как Меропа теряла связь с реальностью, путалась в собственных движениях и словах, эти черные глаза Тома становились лишь глубже, спокойнее, словно вбирали в себя весь этот хаос. Всю боль, всю истерику, как черная дыра поглощает свет.       В них не было ни сочувствия, ни раздражения. Лишь всепоглощающее равнодушие наблюдателя, фиксирующего ожидаемый результат эксперимента.       — Я должна... должна... — Меропа пробормотала, как загнанный зверь, и метнулась к лестнице, исчезнув за углом в темноте коридора.       Звук ее торопливых, спотыкающихся шагов затих наверху.       Гермиона и Том остались одни на кухне. Тишину нарушало лишь тихое шипение – тонкая струйка пара поднималась от идеального пирога, разделяя их, как призрачная граница между двумя мирами. Том медленно, почти чувственно, втянул воздух носом.       Он закрыл глаза на мгновение, и на его губах впервые за весь вечер дрогнуло подобие искренней, темной услады. Вот теперь этот аромат стал правильным.       Теперь, когда источник стыда и хаоса сбежал. Теперь, когда остался лишь плод магии и его собственная, чистая победа над невыносимым прошлым. Этот запах теплый, домашний, уютный – пах для него не воспоминаниями, а триумфом.       — Думаю, нам пора, — он поднялся из-за стола с грациозной легкостью, будто сбрасывая невидимую пыль этого места.       Гермиона все еще кожей ощущая отчаяние Меропы, ее тщетные попытки хоть как-то угодить, ее старание. Он не просто не дал ей шанса – он растоптал его ногой, наслаждаясь хрустом. И все это – спектакль. Он сам привел ее сюда, чтобы... что? Чтобы унизить мать перед свидетелем? Чтобы продемонстрировать Гермионе беспомощность всего, что он презирает? Чтобы получить садистское удовольствие от ее слома?       — Почему ты не сказал, что она так реагирует? Я бы не стала колдовать. Ты мог бы предупредить меня еще за порогом. Я бы не доставала палочку.       Глупый вопрос. Она сама это поняла, едва слова сорвались с губ. В голове уже складывалась картинка — не случайность, а спектакль. Он дал ей выйти на сцену. Дал произнести реплику. И теперь она стояла в луче прожектора, а он смотрел из зала.       — А ты так и не поняла этого? — произнёс он, обводя кухню прощальным взглядом.       — В этом и был весь твой план?       Её взгляд вонзился в него, как бурав в толщу льда. Где-то там, под этим панцирем, должна была быть душа. Но добуриться не вышло.       — Усугубить и без того ее недуг? Она больна, Том. Ей нужна помощь. Настоящая помощь. Лекарства, уход, лечение... — Гермиона говорила с жаром, в котором смешались надежда, ярость и глубокое профессиональное понимание, пусть и почерпнутое из мира маглов.       Она видела эту картину ясно, как врач, ставящий предварительный диагноз: шизофрения? Тяжелое депрессивное расстройство с психотическими эпизодами? Последствия давней травмы?       Мир магии с его зельями и заклинаниями был слеп к таким тонкостям душевных ран. Даже лечение в Святом Мунго сводилось к успокоительным или изоляции. А маглы... маглы научились видеть болезнь, а не злую волю, лечить разум, а не наказывать за его слом.       — Это не ее вина, что она нестабильна! — голос Гермионы сорвался, она пыталась докричаться до него сквозь его вечную мерзлоту. — Может её нужно показать специалисту. Целителю, который понимает не только сломанные кости, но и сломанные мысли. Она же... она не в себе, она не виновата, что у нее нарушена психика.       В памяти Гермионы всплывали образы из магловских больниц, из газетных статей: старики с пустым, потерянным взглядом; люди, чья личность растворилась под натиском болезни; те, кого она видела на войне, чьи светлые умы были искажены проклятьями или недугами до неузнаваемости. Это был не злой умысел, а трагедия. И оставлять Меропу гнить в этом доме, было преступлением.       — Она заслужила то, что с ней стало. — слова Тома были как удар тупым топором, рубящий не по живому, а по уже мертвому дереву. — Она всегда была такой, ненормальной, что пеклась только о своем ничтожном боге!       Холодная констатация факта.       — Мне нечего ей предложить, Гермиона. Лечение тут бессильно. Она сама избрала свою судьбу, когда отреклась от магии. Предпочла магловского бога и прочую ересь той силе, с которой родилась.       Голос его был ровен, но в нем звучала вековая, замороженная горечь. Но сам факт того, что он ещё не достал палочку, было чудом.       — Она выбрала эту гниль. Добровольно. — Он резко вскинул голову, словно стряхивая паутину воспоминаний, плевать ему было на все эти прошлые драмы. — Вместо магии, что текла в ее крови, — он приблизился, его движение было неестественно плавным, бесшумным, как скольжение тени или змеи.       Реддл обтек стол, не задев ни одного предмета, и внезапно возник перед ней, нависая, загораживая свет из окна. Его фигура казалась больше в полумраке кухни.       — Так ответь мне Гермиона. Нужно ли спасать того, кто сам обрёк себя на гибель? Того, кто уже давно сгнил изнутри?       Гермиона издала сдавленный, жалкий стон — но услышала его только она сама.       Он говорил с убийственной, болезненной правдой, и каждое слово било в цель. Пока она отчаянно цеплялась за призрак его человечности, за те редкие, скупые искры, что он иногда показывал ей, он выносил приговор. Не только Меропе. Себе. Его слова были эпитафией собственной душе, и от этого веяло таким холодом, что у неё перехватило горло.       Но она не была наивной. Давно перестала. За годы войны она повидала такого, что грань между чёрным и белым истёрлась в серую пыль. Она видела, как убивали герои. Видела, как жизнь загоняла в угол, не оставляя выбора. Видела всё.       И всё же знала: упорствовать и стараться — вот её суть.       Каждый может измениться, если ему помочь, если направить к свету. Может, это слова Альбуса. А может, она уже давно запуталась и повторяет их как молитву, в которую боится перестать верить.       Именно сейчас, как бы она ни понимала его правоту, согласиться полностью она не могла. Что бы он ни говорил. Что бы ни навешивал на своих последователей. Она всегда будет стоять на своём. Железно. И она не знала, что должно случиться, чтобы её идеология пошатнулась.       Малфой был не прав. Она не слабохарактерная. Да, сейчас она могла согласиться с Томом в какой-то части. Да, она всё ещё видела в нём того, кого попытается спасти — как вечная спасательница, что рвётся на амбразуру, не думая о себе. Но это не слабость. Это выбор.       Судьба. Она снова напомнила себе о ней. Может, она не просто здесь. Не просто рядом с ним. Не просто входит в ту часть его души, которую он ей показывает. Может, судьба даёт ей шанс использовать это. И она использует.       — Разве есть смысл спасать того, кто уже обречён?       — Есть, — произнесла она вслух, и голос её прозвучал тихо, но твёрдо. — Если он сам этого искренне захочет. Главное — увидеть в нём проблески. И этого будет уже достаточно.       Не дожидаясь ответа, даже не взглянув на неё, Том развернулся и направился к выходу. Шаги — бесшумные, неумолимые, как у приговора, который не требует аплодисментов. Гермиона всё ещё чувствовала спиной не звук, а присутствие — будто призрак Меропы стоял за плечом, немой свидетель этого окончательного, бесповоротного отречения.       Она уже почти выскользнула из дверного проёма, когда воздух рассекло.       Рука вцепилась в каштановые волосы. Голову рвануло назад — резко, жестоко, так что шея хрустнула, а в глазах вспыхнули белые звёзды. Она не успела даже моргнуть. Не успела дёрнуться к палочке.       — Поганая ведьма! — Голос Меропы был хриплым, как наждачная бумага, и точным, как удар ножницами по горлу. — Помесь грязи!       Перед глазами мелькнул холодный блеск. Столовый нож, выхваченный из ниоткуда, летел к горлу. Прямо, знающе, без промаха.       Гермиона инстинктивно сжала губы, пытаясь выдавить заклинание, но язык будто прилип к нёбу. Нож был слишком близко. Слишком ровно нацелен. Слишком хорошо знал дорогу.       Том оказался быстрее.       Мгновение и он уже стоял между ней и беснующейся тенью, материализовавшейся из темноты коридора. Рука Меропы, сжимавшая зазубренный кухонный нож, описала короткую, яростную дугу. Лезвие с глухим, чавкающим звуком впилось в ткань и плоть — раздирая локоть сына.       — Какого дьявола!       Рык Тома был больше ярости, чем боли. Левая рука уже рванулась к внутреннему карману плаща, выдирая палочку. Ядовито-зелёный свет заиграл на кончике. Заклинание готово было сорваться. Жестокое и смертоносное.       — Нет! — вмешалась Гермиона.       Девушка врезалась в него плечом, сбивая прицел. Всем телом, всем весом, всей отчаянной верой в то, что ещё можно остановить.       — Стой!       Меропа съёжилась у стены, превратившись в дрожащий комок страха и ненависти.       Глаза её, налитые кровью, безумно вращались, целясь в Гермиону. Влажные губы судорожно шевелились, выплёвывая обрывки магловских молитв и бессвязных проклятий.       — Ведьма… Ведьма! Грязь! Грязь! — Её вопль был хриплым, раздирающим горло. — Осквернила… Господи… изгони… кровь нечистая…       Она металась, как загнанная крыса, не решаясь снова броситься, но и не в силах опустить нож.       — Применила магию в моём доме! Применила! Магию! Магию! Посмела, посмела...       Гермиона стояла, прижавшись спиной к Тому, чувствуя, как его кровь капает на пол — размеренно, горячо. А в голове билось одно: он заслонил её.       Он, Том Реддл, закрыл её собой от ножа собственной матери. И теперь она закрыла собой его — от него самого.       Шипение матери Тома превратилось в вой: «Чувствую твой запах, помесь! Ты пахнешь грязью!» Меропа била не наугад? Или она знала, кто стоит перед ней?       Темная, почти черная кровь Тома Реддла капала на иссохшую древесину пола. Каждая капля шипела, впитываясь в гниль, оставляя жирные, чернильные пятна. Гермиону трясло – не только от страха, но и от шока. Он защитил меня. Подставил руку. Принял удар.       — Привел… ведьму… в дом… — Меропа захлебывалась, ее дыхание хрипело. — Осквернил… святое место… Господь… видит… накажет…       — Хватит! — Рев Тома оглушил дом.       Он не глядел на рану, хотя алая река уже заливала манжету его безупречной рубашки, просачивалась сквозь ткань и стекала по пальцам. Его внимание было приковано к Меропе, и к ее безумию.       — Магия — грех! — Голос Меропы дребезжал, как разбитый колокол. — Господь уничтожит её! Вычешет вас всех, как паразитов!       С каждым её словом Том сжимался, как пружина, готовая выстрелить. Он больше не был тем запуганным мальчишкой, что прятался в чулане, когда мать находила его с палочкой в руке. Тогда она била его до полусмерти, не ведая, что её кулаки — грех тяжелее всякой магии. Теперь он стоял над ней, как палач над жертвой, и в его глазах не было страха. Только ледяная ярость.       — Я позволил тебе жить, я дал тебе шанс! — Его голос взрывался, как перегруженные динамики, рвущие барабанные перепонки. — Хотя поганый магл-отец не имел такой возможности!       Гермиону окатило ледяным душем. Отец. Он убил его. Но она смотрела на Тома — и не чувствовала крестража. Значит, этот судьбоносный момент дал ей ещё одну улику. Он убил отца, но не создал крестраж. Значит, она была права.       Меропа может быть именно той переломной точкой. Именно здесь, именно сейчас. И что, если Гермиона только что спасла этот перелом? Потому что Том не собирался убивать мать. Не сегодня. Он пришёл к ней. Он слушал её. Он дал ей шанс.       Он шагнул ближе. Меропа съёжилась, как мышь перед змеёй, вжимаясь спиной в стену, выставив перед собой дрожащий нож. Но Том уже не останавливался.       — И сейчас ты должна благодарить не своего поганого бога, а ведьму. Потому что если бы не она сейчас, я бы убил тебя!       Он развернулся, не дожидаясь ответа. Дверь под толчком его магии распахнулась и ударилась о внешнюю стену с такой силой, что ручка треснула. Щепки брызнули на крыльцо.       Гермиона осталась стоять в коридоре — между дрожащей Меропой и исчезающей спиной Тома.       — Ты должна остановить его.       Меропа прошипела это, и её взгляд — мутный, но пронзительный — впился в Гермиону, как гвоздь. Голос вдруг стал твёрже. Будто рассудок на секунду вернулся к ней или, наоборот, отступил окончательно, оставив только ясность безумия.       — Он — зверь, которого я породила. Антихрист во плоти. И я отвечу перед Господом за это. Перед Престолом. На Страшном Суде. За то, что не убила его, когда могла.Он приказывал мне, а я ослушалась. Даже показал мне что грядёт, а я все равно не смогла. У меня было ведение будущего. Он показал мне.       Гермиона уже почти шагнула за порог, но последние слова сработали, как магнит. Она обернулась.       — Что вы видели? Кто показал?       Меропа закивала — часто, судорожно, как заведённая кукла.       — Господь. Он и показал. Я видела его. Он показал ведение ещё до того, как мой сын родился. Господь послал мне видение — не сон, нет, не сон. Откровение. Я видела, что он принесёт в этот мир. Реки крови. Горы пепла. Войну, что окрасит небо в багрянец. Я носила Зверя под сердцем и знала это. Знала! И это только моя вина. Мой грех. Моя чаша, которую мне предстоит испить до дна.       Она потёрла ладонями мокрое лицо — резко, будто пыталась содрать с себя кожу.       — Я должна была убить его ещё в колыбели. Задушить. Утопить. Господь велел мне — а я не смогла. Не смогла… — Голос её сорвался в хрип, плечи затряслись. — Он явил мне видение грядущего: мир в огне, и он стоит над ним, как князь тьмы. А я, его мать, склонилась перед ним. Я не смогла, Гермиона. Не смогла оборвать эту жизнь, хоть и знала, чем она обернётся.       Она вцепилась в руку Гермионы — внезапно, цепко, с неожиданной силой.       — Не дай ему совершить то, что я видела. Исправь мою ошибку. Убей змею, пока она не отравила мир. Ты ведьма — так сделай то, на что у меня не хватило духу. Ради всего святого. Ради всех, кто ещё жив. Ради тех, кого ты хочешь спасти.       Гермиона стояла не шевелясь, чувствуя, как холод от пальцев Меропы ползёт вверх, к локтю, к плечу, к сердцу. Она смотрела в эти безумные, налитые ужасом и верой глаза — и понимала: эта женщина не просто боится.       Она знает. Знала всегда. И именно это знание сделало её такой. Не ненависть. Не жестокость. А пророчество, которое она не смогла остановить.       Гермиона выдернула руку почти с отвращением, а Меропа всё шептала о несчётных жертвах, о крови, что прольёт её сын. Слова били наотмашь. Девушку затрясло, будто по венам пропустили электрический разряд. Всё, что она знала о прорицании, всё, что вычитала в фолиантах, разлетелось в пыль.       Она, Гермиона Грейнджер, всегда находившая ответы в книгах, теперь стояла с пустотой в голове и одним-единственным вопросом: что стало причиной?       Видение, посланное Меропе как неотвратимый рок, или сама мать, годами вдалбливавшая в сына, что он дьявол, и тем самым сотворившая пророчество собственными руками?       Гермиона вышла следом за Томом, шагая по скрипучим обломкам двери.       В горле стоял привкус кислого. Будто ей через воронку залили яд, и теперь он разъедал всё внутри. Надежды. Иллюзии. Саму веру в возможность понять этого человека.       Он выжигал её дотла, оставляя лишь пепел недоумения и ледяной, всепроникающий ужас от того, что она только что увидела. От того, что она только что услышала.       Отец убит. Крестража нет. Значит, убийство отца не раскололо душу. Но почему? Потому что он не вложил в него намерения?       Потому что там была только ярость — слепая, животная, без того тёмного, почти сакрального смысла, что требуется для создания крестража? А сегодня? Сегодня она сама встала между ним и матерью. Сама отвела его палочку. Сама остановила его.       И что теперь? Она предотвратила раскол души или, наоборот, запустила его?       Дала Меропе ещё один день, ещё одну неделю, ещё один шанс — чтобы Том потом, позже, в другую минуту, с другой яростью, всё-таки довершил начатое? И тогда крестраж будет создан — не в холодной расчётливости, а в осознанной, выстраданной ненависти, которая окажется куда страшнее.       Она не знала. И от этого незнания внутри всё леденело.       Ведьма шла за Томом, глядя в его прямую спину, и не могла понять, кто она сейчас.       Спасительница, что выиграла время, или соучастница, что невольно поднесла фитиль к пороховой бочке.