Часть 29. Лететь можно не только на самолёте, но и с самолёта. Выбирайте вариант, который вам по душе
6 июля 2026, 15:36 Гермиона выложила всё Драко.
Про визит к Меропе, про пирог и магию, про нож, про крик. И главное, про то, как Том отвёл палочку. Про то, что не убил. Что это, возможно, и был тот самый переломный момент. Та точка невозврата, которую им удалось обойти.
Мысль укладывалась в голове так гладко, так заманчиво, что порой Гермиона ловила себя на почти ликовании.
Что, если она предотвратила создание крестража. Сломай первое звено, и вся цепь рассыплется. Будущее изменится.
Всё выглядело именно так.
Словно они успели вовремя. Словно она только что предотвратила создание первого крестража. Если это действительно был тот самый момент, значит цепь событий уже нарушена.
На деле же она просто успокаивала себя.
Заговаривала, как заговаривают зубную боль, лишь бы хоть на шаг сдвинуться с мёртвой точки. А больше всего Гермиона ненавидела неопределённость. Задачи без точного ответа, и уравнения без решения.
Но радоваться было некогда. Нужно продолжать следить. До периода, который они с Дамблдором вычислили когда-то, оставалось не так много времени. Если верить расчётам профессора, время для создания первого крестража почти истекло. Если этого не произошло сейчас, вероятность становилась всё меньше.
Она отчиталась Малфою, сухо, по пунктам, как докладывала начальству. Он кивнул. Тоже сухо. И на этом всё.
Они разошлись по разным концам коридора, как расходятся незнакомцы в толпе.
И судя по тому, как каждый из них сторонился другого. Пока их диалог теперь сводился к строго рабочим фразам и ни словом больше, это было именно так.
Гермиона слышала, как его шаги затихают за поворотом, и не позволила себе обернуться. Он тоже не обернулся. В этом было что-то до жути правильное. И что-то до жути неправильное. Но разбираться, что именно, не было ни сил, ни права.
Всё усложняло то, что влияние Тома росло иначе, чем в её времени.
Там всё было до ужаса просто. Он убивал неугодных, выстраивая мир по своей линейке, и любой, кто видел его хотя бы раз, понимал, что это тиран, это тьма, это конец. Здесь же он представлял собой нечто иное. Не захватчика, а символ. Не карателя, а спасение.
Это уже не было привычным сборищем, спрятанным в подполье.
Не те осторожные встречи в заброшенных залах, куда приходили с оглядкой, пряча лица под капюшонами. Теперь собрания Тома Реддла стали открытыми, почти торжественными. Словно культ сбросил старую кожу и выполз на свет, уверенный в своей неуязвимости.
В её времени за скопление такого количества людей вокруг фигуры сомнительного толка давно бы привлеклись органы магического правопорядка. Авроры нагрянули бы с рейдом ещё на этапе формирования, выявили бы лидера, допросили бы каждого. Но здесь, в пятидесятых, о подобных вещах мало кто задумывался всерьёз. Сам термин «культ» не нёс в себе той угрозы, какую он приобрёл позже.
Никто не представлял, насколько глубоко такая организация способна проникнуть в сознание тех, кто считает себя её частью, и перекроить их изнутри.
Собрания перестали умещаться в четырёх стенах, и тогда их перенесли на улицу.
Теперь они проходили на открытой площадке. Круглая сцена в центре, а вокруг неё плотными кольцами выстраивалась толпа. Люди приходили десятками, сотнями, заполняя пространство от края до края.
Они стояли плечом к плечу, обратив лица к тому, кого ждали, и в их глазах горел тот самый огонь, который Гермиона уже научилась распознавать.
Но самым тревожным было не количество собравшихся, а то, что магическая стража порядка не обращала на это никакого внимания. Ни одного патруля, ни одного аврора, ни одной проверки.
Будто кто-то наверху закрыл глаза. Будто существовала негласная договорённость, невидимая рука, придерживающая закон за плечо.
Гермиона стояла в толпе и смотрела на сцену, но мысли её крутились вокруг другого.
Том уже обзавёлся связями. Не обычными сторонниками среди запуганных и отчаявшихся, а настоящими рычагами влияния где-то там, в кабинетах Министерства, среди тех, кто мог прикрыть его деятельность одним росчерком пера. Он больше не был одиночкой с палочкой и амбициями. Он становился системой. И система эта работала на него безотказно.
Именно поэтому собрания проходили открыто, почти демонстративно.
Именно поэтому никто не задавал вопросов. Именно поэтому на круглой сцене, под открытым небом, уже выстраивались первые ряды приверженцев, а воздух дрожал от предвкушения. Они пришли лицезреть своего лидера.
Однажды, стоя в очереди в булочной в Косом переулке, Гермиона услышала обрывок разговора двух дам.
Одна, понизив голос до заговорщицкого шёпота, настойчиво звала другую в некое место.
«Там тебе откроют глаза», — говорила она. «Ты обретёшь таких же, как ты. Тех, кто поймёт. Тех, кто поможет». Она не называла место. Но Гермионе и не нужно было. Она знала его. Она сама была оттуда.
Только её туда не вели речами о спасении от всего заразного и жестокого, как эти адепты призывали других, даруя им освобождение и помощь, которых не давал остальной мир. Гермиона знала, что это обманка. Безупречно выстроенная, позолоченная, пахнущая надеждой, но обманка.
Том не только влюблял в себя прихожан. Он давал им право думать, что он является героем, пришедшим спасти их. Что он и есть ответ на их молитвы.
Это не было вербовкой на примитивном уровне. Это было искусство. Он излечивал души, что приходили к нему за помощью. Тех, кто просил справедливости, когда закон от них отворачивался, он наделял этой справедливостью. Тем, кто потерял всё, он возвращал смысл.
Сломленных он поднимал с колен, вкладывая в руки не просто надежду, а нечто более осязаемое. Принадлежность, общность, цель.
Мир, который он строил, не знал жестокости и несправедливости.
Он строился на благих побуждениях, на обещании защиты, на праведном гневе против тех, кто «довёл магический мир до ручки». И люди шли. Шли сотнями.
Потому что впервые за долгое время кто-то не просто говорил им, что всё будет хорошо, а делал. Действовал. Давал то, чего не давали ни Министерство, ни авроры, ни старые законы.
Гермиона стояла в очереди, сжимая в руке мешочек с выпечкой, и слушала, как две незнакомки сговариваются о встрече «там, где им помогут», и не могла отделаться от холода, ползущего по позвоночнику.
Гермиона вышла из булочной и сразу заметила впереди ту самую даму в зелёной косынке. Та, озираясь, приняла из рук стоявшего у дверей человека сложенную бумагу. Ту самую, листовку с названием организации, о которой Гермиона знала больше, чем хотела бы.
Дама спрятала бумагу в складках мантии, но уголок предательски торчал наружу, алый на тёмной ткани, как сигнал опасности.
Гермиона ускорила шаг. Она завернула за угол почти одновременно с незнакомкой и на мгновение замешкалась, высчитывая, как бы половчее преградить путь. Вышло неловко, когда они столкнулись.
Дама отшатнулась, принялась бормотать извинения и попыталась обойти Гермиону слева, потом справа. Но Грейнджер уже заметила красный край и выхватила листовку из складок мантии одним быстрым, почти грубым движением. Бумага смялась в пальцах.
— Что вы делаете! — взвизгнула дама, и голос её сорвался на писк. — А ну отдайте сейчас же!
Гермиона не отдала. Она смяла листовку до конца, шагнула к урне у стены и выбросила бумажный комок. Только потом обернулась.
Дама смотрела на неё во все глаза, прижимая руки к груди, будто перед ней стояла не молодая волшебница с выпечкой в свёртке, а уличная грабительница.
— Если вы умная женщина, вы туда не пойдёте, — произнесла Гермиона, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Поверьте мне. Что бы вам ни пообещали, цена окажется гораздо выше, чем кажется сейчас.
Дама часто заморгала, и в её взгляде плескался страх пополам с возмущением.
Но она не кинулась к урне. Не попыталась достать смятую бумагу. Только отступила на шаг, втягивая голову в плечи.
— Послушайте, — продолжала Гермиона, чуть смягчая тон, — я знаю, что вам обещают. Понимание. Защиту. Справедливость. Это звучит красиво. Именно так и должно звучать, чтобы вы поверили. Но всё, что там происходит, построено не на спасении. Это ловушка. Сначала вам дадут почувствовать, что вы особенная, что вас наконец услышали. А потом вы поймёте, что слышат вас ровно до тех пор, пока вы повторяете чужие слова. Там не лечат души. Там их перекраивают. И однажды вы проснётесь и не узнаете себя. Пожалуйста, поверьте мне.
Дама молчала. Её губы дрожали, пальцы теребили край мантии, но она не произнесла ни слова.
Только перевела взгляд на урну, задержала его на мгновение и снова посмотрела на Гермиону, но уже без злости, с глубоким, почти животным испугом.
Будто перед ней стояла не спасительница, а та, кто только что лишила её последней надежды.
Она обошла Гермиону по широкой дуге, прижимаясь к стене, и быстро зашагала прочь. Гермиона не стала её окликать.
Она стояла и смотрела, как фигура в зелёной косынке растворяется в уличной толпе, и думала о том, что одна спасённая душа лишь капля в море. А море это с каждым днём становилось всё глубже.
Она уже хотела уйти, прежде чем поняла, что даже не спросила, почему эта женщина собиралась туда идти.
Не спросила, чего ей не хватает. Не спросила, что у неё случилось. Просто решила за неё. Почти так же, как это делал Том.
***
Гермиону разбудили в полночь. Стук и тонкий голос профессора Эбигейл Стоун просочились в сон и выдернули её из него рывком. Она перевернулась на другой бок, зарываясь лицом в подушку, и что-то бессвязное пропищала в ответ. Часы на тумбе мигнули, показывая глубокую ночь. Ну что ещё? Что от неё может понадобиться в такую темень? Она сползла с кровати, закуталась в куртку, снятую со спинки стула, и приоткрыла дверь, еле сдерживая зевок. Веки слипались, и волосы торчали в разные стороны. — М-м? — промычала она, почёсывая нос, когда отворила дверь. — Кажется, сейчас ещё ночь. Гермиона сонно тёрла глаза, когда перед ней выросла высоченная фигура профессора Стоун. Коллега возвышалась над ней, кутаясь в неизменную шаль, и пучила глаза так, будто увидела самое страшное преступление века. Её пальцы судорожно комкали края шали у груди, и весь вид этой женщины кричал о катастрофе громче любого пожарного колокола. — Это возмутительно! — выпалила она, и голос её сорвался на высокую, почти визгливую ноту. — Просто невозможно! У нас чрезвычайное происшествие! Гермиона поёжилась. От шеи до копчика пробежал озноб, холодный и колючий, когда воображение мгновенно нарисовало самое худшее: пожар в башне, нападение на учеников, Тёмная Метка над крышей. Но реальность, как всегда, оказалась куда прозаичнее, и уже через секунду она поняла: ничего не горит. Кроме, разве что, праведного гнева её коллеги. — Уму непостижимо! В нашей школе! — продолжала кипятиться профессор растениеводства, задыхаясь от негодования и прижимая руки к груди так, будто у неё сейчас начнётся сердечный приступ. — И до такой наглости дошли, вы только подумайте! Бессовестные дети! В такое время, в таком месте! Сон слетел мгновенно. Спина Гермионы выпрямилась, и она услышала тихий треск собственного позвонка. — Где? Что такое? — Сердце забилось о рёбра. — Что случилось? — Как что?! — Эбигейл всплеснула руками, и шаль сползла с одного плеча. — В подвале Слизерина никто не спит! В их гостиной, в подвале, творится чёрт знает что! Они там веселятся и распивают спиртные напитки! В такой интеллигентной школе! Немыслимо! Повисла пауза. Тягучая, звенящая. Гермиона выдохнула, и ветер от её выдоха мог бы сдуть худощавую леди к противоположной стене. — И всё? Лицо Стоун застыло. На секунду показалось, что её сейчас хватит инсульт. — Что значит «и всё», Гермиона?! Молодая волшебница впервые в этих стенах почувствовала, как её отчитывают. Не директор, не Том Реддл, а коллега вдвое старше, с седым пучком и трясущейся шалью. И спина сама собой скрючилась. Теперь прямой осанки как не бывало. — То есть... ужасно. Немыслимо. — Она закивала, подбирая слова. — Конечно, я просто еще не проснулась, поэтому медленно и соображаю. — Простите, что разбудила вас, Гермиона, — Стоун выдержала паузу, и её поджатые губы побелели, — но, насколько мне известно, именно вы отвечаете за дисциплину в их крыле. Или я ошибаюсь? Может быть, эту обязанность с вас сняли, а мне забыли сообщить? Твою мать. Комендантский час. Она должна была проверить посты. Должна была обойти коридоры. Но Реддл, Малфой, этот чёртов театр, поцелуй, и еще этот поход к Меропе. — Да, да. Вы абсолютно правы, дежурная я, — она уже натягивала рукава, ища палочку. — Немедленно идёмте. Гермиона семенила за коллегой, пока та почти летела по коридору. Стоун неслась впереди, и её шаль развевалась за спиной, как боевое знамя. — Уму непостижимо! Стоило директору покинуть школу, как они превратили её в какой-то клуб! Просто возмутительно! Всех их ждут объяснительные и наказание! Она верещала, не оборачиваясь, и голос её эхом разлетался по каменным сводам. Гермиона слушала и думала о том, что эта женщина, кажется, искренне верит, будто дети в школе должны вести себя как взрослые. Не шуметь. Не смеяться. Не жаждать веселья после отбоя. Да, Гермиона была возмущена тем, что её разбудили. Да, это неподобающее поведение. Но про себя она соглашалась с теми, в подвале. Они же дети. У них выходные. Им хочется смеха, общения, глупостей. Пусть даже с нарушением правил. Как и ей когда-то. Она вдруг подумала, а что бы она отдала сейчас, чтобы оказаться на такой вечеринке среди своих? Особенно на тех, что устраивал Гриффиндор в её время. С сидром, с игрой в «правду или действие», с Фредом и Джорджем, запускающими фейерверки в три ночи. Но теперь она учитель. Теперь она должна нести порядок. Поэтому она кивала, как метроном, еле успевая спускаться по извилистым лестницам в подвал. — Это же неслыханно! В нашей школе, и такое непотребство. Ну, ничего, их родителей известят незамедлительно. Пусть объяснят, как они воспитали детей, если те позволяют себе подобные выходки. Я добьюсь, чтобы этот вопрос рассмотрели на ближайшем заседании попечительского совета. Гермиона оборвала эту заносчивую леди. Не словом, а молчанием. Стоун, не услышав поддержки за спиной, зыркнула через плечо. И Гермиона окаменела. Даже МакГонагалл в её времени не смотрела так укоризненно или даже Снейп. — Вы так не считаете, мисс Грейнджер? — В голосе профессора зазвенел холод. — По-вашему, это нормально — нарушать порядок в школе? — Нет, не нормально, профессор. — Гермиона выпрямилась, подбирая слова. — Просто они дети. У них выходные. Конечно, им хочется отдохнуть. Будто у вас в ваше время не было подобного... Она осеклась. Эбигейл не моргала. И по этому лицу, сухому, поджатому, лишённому даже намёка на улыбку, Гермиона вдруг поняла: нет. Не было. Профессор Стоун всегда была такой. Правильной. Злой. И, что самое страшное, скучной. Гермиона осознала, что рассуждает сейчас как одна из студенток, а не как преподаватель. И добавила твёрже, с металлом в голосе: — Но это неподобающее поведение в любом виде. И его следует пресечь немедленно. Твёрдый тон убедил профессора растениеводства. Стоун почтительно моргнула, развернулась и зашагала дальше. А Гермиона выдохнула и поспешила следом, чувствуя себя так, будто только что избежала отработки у собственного декана. Они вышли в общий коридор, когда с другого конца к ним уже спешили двое. Драко, заспанный, взъерошенный, в мятой рубашке, шагал чуть позади профессора Слагхорна, который двигался куда активнее, чем Гермиона привыкла видеть. Старик на ходу почёсывал колпак, который, вероятно, забыл снять второпях. Он так спешил на это «ЧП» прямо в колпаке, в ночной мантии, с выражением лица человека, которого оторвали от чего-то приятного. Гермиона рассеянно пересчитала змей, извивавшихся по стенам. Сейчас они интересовали её больше, чем заспанный Малфой. Честное слово. А потом из-за угла выплыла Селеста. И Гермиону коротнуло. От виска до солнечного сплетения будто прошел электрический разряд. Она тут же захотела отвернуться, но не успела. Её взгляд уже зацепился за то, как эти двое оказались рядом. Селеста что-то шепнула, склонившись к плечу Драко, и её губы дрогнули в ленивой усмешке. Что они делали до того, как их позвали? Почему явились вместе? Гермиона заколола эту мысль, как холодным оружием. Резко. Без права на развитие. Вместо этого она вскинула подбородок и устремила взгляд на дверь гостиной. Широкие входные створки молчали, не пропуская наружу ни единого звука: ни смеха, ни шороха, ни предательского звона бутылок. Можно было подумать, что подземелье вымерло, но Гермиона знала лучше. За этими дверями кипела жизнь, просто кто-то догадался наложить хорошие заглушающие чары, и теперь вся компания веселилась в полной уверенности, что их никто не слышит. Она сглотнула, но ком в горле никуда не делся, только стал тяжелее, будто она проглотила раскалённый камень. Гермиона была уверена, что злость взялась исключительно из двух источников: во-первых, из-за Стоун, которая выдернула её из постели в полночь, а во-вторых, из-за самих детей, возомнивших, будто выходные отменяют любые правила. Злость требовала выхода, и лучше уж выплеснуть её на провинившихся учеников, чем на ту, чьё присутствие сейчас жгло где-то под рёбрами. На ту, что стояла слишком близко к Малфою. На ту, что касалась его плеча, пока Гермиона делала вид, будто считает змей на стенах. Ученики, по крайней мере, заслуживали разноса. А вот за то, что творилось у неё внутри, разноса не заслуживал никто. — Это просто немыслимо! — продолжала яриться Стоун. — Мне сообщил один из портретов! Уму непостижимо — эти негодяи ещё и сняли их со стен, чтобы всё провернуть втихую! Селеста кивнула, и в её смехе прозвучало что-то похожее на одобрение. — Дети вышли на новый уровень организованности, — протянула она, сверкнув зелеными глазами. Драко скептически почесал затылок, и весь его вид говорил: «Зачем я вообще здесь?» — Да, верно. Идёмте, — скомандовал Слагхорн, наконец сдёргивая с головы дурацкий колпак. Он приосанился, как генерал перед битвой, и первым шагнул к главному входу в гостиную Слизерина. Гермиона выдохнула. Расправила плечи. И шагнула следом. Но не успели они сделать и шага, как профессор Слагхорн, уже успевший приложить палочку к дверному косяку, виновато обернулся и сообщил, что дети закрылись изнутри. Им потребуется минута, чтобы сломать их чары. Он произнёс это почти извиняющимся тоном, будто сам был отчасти виноват в том, что слизеринцы оказались такими предусмотрительными. Старик вздохнул, поправил ремень и принялся за дело, бормоча себе под нос что-то про молодёжь, которая в его время тоже шалила, но никогда не попадалась. И в этот самый момент, когда торжественность комиссии достигла своего пика, а профессор Стоун уже набрала в грудь воздуха для новой гневной тирады, тишину разбило покашливание. Смешанное с язвительным смешком. Четыре пары глаз одновременно повернулись к источнику звука. Драко стоял, засунув руки в карманы, и выглядел так, будто его заставили присутствовать на собственных похоронах. Гермиона заметила, как его зрачки медленно поползли вверх, словно он спрашивал у потолка, за какие грехи его разбудили среди ночи. Губы парня уже сложились в первую язвительную фразу, и она могла поклясться, что услышала беззвучное «Мерлин, дайте мне поспать». Если он сейчас это произнесёт вслух, Стоун его прибьёт. Без вариантов. И Гермиона, как ни странно, не была уверена, что станет его спасать. — И по этому поводу собрали такую комиссию? — протянул Малфой, лениво приподнимая и опуская плечи. — Чтобы утихомирить кучку школьников, может, хватило бы и одного преподавателя? — Что, простите, мистер Грейнджер вы сказали? Гермиона заметила, как дрогнули брови профессора Стоун, и ей самой захотелось сделать шаг назад. Но Драко, кажется, ещё не осознал, с кем связался. — Нет, просто... — он осёкся, не выдержав взгляда Стоун. Того самого, от которого у Гермионы холодели коленки. Даже Снейп в её времени не пугал Малфоя так, как эта женщина в шали. Снейп был опасен. Стоун была неумолима. И абсолютно лишена чувства юмора. — Давайте, пожалуйста, обойдемся без ваших вечных шуточек, профессор, — осадила его пожилая леди, и слово «шуток» в её устах прозвучало как «преступлений». Она отвернулась, взмахнула палочкой и принялась распахивать двери гостиной, увлекая за собой группу поддержки. Профессор Слагхорн всё ещё мял в руках колпак. Селеста улыбалась уголком губ, предвкушая зрелище. Гермиона прошла мимо Драко. Даже не взглянула. Только воздух качнулся, тот самый, что ещё пах бурбоном и тем, чего не случилось. Гостиная Слизерина встретила их гулом. Едва Стоун взмахом палочки распахнула створки, как звук ударил по ушам: музыка, смех, звон бутылок и чей-то восторженный визг. Вечеринка, которую они ожидали увидеть, не шла ни в какое сравнение с реальностью. Она была огромной. Такой, что, кажется, на ней присутствовал не только факультет Слизерин. В толпе мелькали галстуки Гриффиндора и шарфы Когтеврана, а в дальнем углу кто-то явно пытался спрятать за спиной пустую бутылку. Гермиона скользнула взглядом по лицам и замерла. Минерва. Юная, раскрасневшаяся, с бокалом в руке. Она сидела на подлокотнике кресла и что-то шептала на ухо однокурснице из Когтеврана, и на лице её было написано такое беззаботное счастье, что Гермиона чуть не поперхнулась воздухом. Она невольно переглянулась с Драко. Тот смотрел, туда же не мигая. Знали бы они оба, что та самая Минерва МакГонагалл, что будет отчитывать их в будущем, сама стояла сейчас посреди подпольной вечеринки с бокалом в руке и видом заговорщицы. Стоун хлопнула магией по проигрывателю, и музыка захлебнулась, а тишина наступила такая, будто всех одновременно ударили немым заклятием. Дети затихли. Лица их вытянулись, и даже самые смелые из них уже понимали свою участь. Профессор Гриффиндора такого не спустит. Профессор Слизерина стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу, и явно не знал, кого начать ругать первым, своих или чужих. Дама в шали отчитывала всех. Голос её не повышался, но каждое слово падало, как приговор. — Я от вас не ожидала... — начала Стоун, обводя взглядом провинившихся, и в списке тех, на ком задержался её взор, оказалась не только Минерва. Другие ученики, тихие, прилежные, те, что никогда не славились нарушениями, стояли опустив головы и выглядели так, будто их казнят на рассвете. — Просто невероятно, что тут не замешан Ботфорд, — хохотнула Селеста, лениво оглядывая толпу. — Обычно он стоит в первых рядах, а тут его нет. Гермиона и Драко одновременно кивнули. Такой кипиш, и без Ботфорда? Быть того не могло. — И где же нам найти мистера Ботфорда? — съязвила Стоун, приказывая детям расходиться. — Просто странно, что его здесь нет. Неужели он оказался куда умнее, чтобы не участвовать в этом? Драко задрал левую бровь так, что она почти скрылась под чёлкой. — Не думаю, что Ботфорда тут нет, — хмыкнул он с той особой интонацией, которая всегда бесила Гермиону. Он будто знал наверняка. Будто смотрел на Ботфорда и видел себя юного, наглого, уверенного, что можно спрятаться у всех на виду. Гермиона сощурилась. Она могла бы дать руку на отсечение: Малфой говорит о себе. — Да, но его здесь нет, — возразила Стоун. — В комнату к нему загляните, — бросил профессор по полётам, даже не оборачиваясь. — Уверен, он может быть там даже не один. И как же смешно и стыдно стало, когда Эбигейл с Гермионой поднялись в спальни и обнаружили, что в некоторых комнатах мальчиков припрятались ученицы с других факультетов. А в одной из них, у дальней стены, сидел тот самый Джеймс Ботфорд. Не один, разумеется. Рядом с ним, наспех укрытая мантией не по размеру, пряталась Алиса, и оба выглядели так, будто хотели провалиться сквозь каменный пол. — Полагаю, вы были правы, профессор, — сухо кивнула Стоун, спускаясь обратно к Драко, и тон её голоса был почти уважительным. Гермиона даже заметила, как уголок губ пожилой леди дрогнул, не то одобрение, не то принятие того факта, что этот молодой преподаватель всё же знает, о чём говорит. Драко принял это как комплимент. Расправил плечи. Слегка склонил голову ровно на тот градус, который не выглядел бы насмешкой.***
Гермиона зарывалась в книги до поздней ночи, особенно теперь, когда библиотекарша прониклась к ней доверием и выдала личный ключ. Это был жест особого расположения, почти посвящение, и Гермиона не собиралась его растрачивать попусту. Она выудила все фолианты, какие только нашлись о роде Мраксов, и принялась изучать их с утроенной силой. Генеалогические древа, пожелтевшие записи о браках и наследствах, обрывочные упоминания в старых протоколах Министерства — ничто не ускользало от её внимания. Среди прочего она наткнулась на имя Корделии Мракс, прямого потомка Мраксов и, следовательно, родственницы Меропы. Дальше — больше. Корделия оказалась провидицей, ведуньей, чей дар передавался по крови. Гермиона сидела над этой страницей, боясь дышать, пока смысл не обрушился на неё целиком. Все предсказания Меропы, её видения о сыне, её пророчества о войне и крови переставали быть бредом сумасшедшей. Они обретали жуткую, почти осязаемую основу. Она закинула затёкшие ноги на соседний стул и дочитала последнюю страницу, когда стрелки на часах подсказали ей, что ещё можно успеть застать библиотекаршу. Та наверняка пригласит её на чай в свою каморку, как делала это уже не раз, и Гермиона была не против. Она подобрала стопку книг, прижала их к груди и двинулась вдоль стеллажей. За вторым поворотом она услышала возню. Книги едва не выпали из её рук. За углом, между шкафами, зажимались школьники. Гермиона отшатнулась, прикусывая язык, и едва не откусила его себе в прямом смысле. — Чёрт бы вас побрал! — выругалась она, запоздало сжимая зубы. — Это же библиотека! Немедленно прочь! Она узнала их раньше, чем захотела. Зелёный галстук Слизерина, красный шарф Гриффиндора, наглое шипение и испуганный писк. Джеймс Ботфорд и Алиса. Опять. Снова. В том самом месте, где совершенно невозможно уединиться и при этом совершенно невозможно удержаться. Гермиона прикрыла лицо книгой, будто это могло стереть увиденное. — Простите, простите! — заверещала Алиса, пока Гермиона смотрела куда угодно, лишь бы не на них. — Немедленно скройтесь, пока я вас всех баллов не лишила! — Да, да, простите, — мыкалась Алиса, пятясь к выходу. Ботфорд молчал, но она чувствовала его взгляд. Прожигающий, наглый, совершенно не раскаивающийся. Гермиона не стала отводить книгу от лица. Ещё чего. Прятаться от взгляда какого-то ученика? Но смотреть на них было выше её сил. — Простите, профессор, мы не то что вы... — начала Алиса, но Гермиона уже указала на дверь и обернувшись к ним спиной. — На выход! Или я сейчас пойду к Стоун! Дети исчезли так стремительно, что только пятки засверкали. Гермиона опустила книгу на стол и оперлась на неё обеими руками, переводя дыхание. Вот ещё. В таком месте. Как вообще додумались? И смелости ведь хватило, и изворотливости. Гермиона не была такой правильной, и всё же ей потребовалось усилие, чтобы не услышать в своей голове голос Малфоя с его обычным «зануда ты». Она мотнула головой, будто вытряхивая из ушей застрявший звук, и сосредоточилась на полке перед собой. Книга легла на место, на своё законное место на полке. Гермиона задвинула её до упора и выдохнула, радуясь, что мысли о блондине исчезли так же быстро, как появились.***
Том слегка приподнял локоть, и этот жест был одновременно приглашающим и уверенным в себе. — Думаю, тебе стоит немного абстрагироваться от работы. Это поднимет настроение, — произнёс он, с лёгким нажимом выделив последнее слово, словно для него всё было очевидно. — Работа меня нисколько не утомляет, — ответила она ровно. — Но я не против выбраться из школы. Вспомнив его утренние слова об обязанностях, добавила с едва заметной ноткой сомнения. — А разве тебе не нужно отлучиться по делам? — Да, нужно было, — коротко поправил он. Гермиона сжала губы. Слова вертелись на языке: ей до зуда хотелось спросить, что за дела, куда он уходил, с кем говорил. Но она сдержалась и спрятала руки под стол, переплетя пальцы так, что костяшки побелели. Том никогда не раскрывал карт до конца, и Гермиона знала. За каждым его словом стоит что-то ещё, невысказанное, спрятанное в тени. Ей отчаянно хотелось заглянуть за эту завесу, но она боялась сделать неверный шаг. С ним никогда нельзя было угадать. Поэтому она балансировала, как канатоходец над пропастью, взвешивая каждую реплику, каждый взгляд. Но всё равно не зная, насколько близко ей позволено подойти. Том протянул ей порт-ключ, и в этом жесте не было ничего угрожающего. Но каждый раз, когда его пальцы оказывались в нескольких дюймах от её ладони, память подбрасывала ей другую картинку. Но далеко в будущем. Его длинные пальцы, но в ином свете, в ином времени, творящие такое, от чего до сих пор стыла кровь. Однако шли месяцы, и она всё реже вздрагивала. Его рука больше не казалась ей орудием пытки. Она видела тонкую, почти прозрачную кожу, голубоватые вены под ней, изящные костяшки. И когда она вкладывала свою ладонь в его, в груди больше не поднималась едва уловимая рябь холода. — Дела были, — тихо сказал он. — Но я закончил их раньше. Поэтому я весь твой. Её плечи, сведённые судорогой, дрогнули и опустились. Она позволила себе этот короткий выдох, едва заметный кивок. Его пальцы сжались на локте, и мир вокруг них исчез, чтобы собраться заново в совсем другом месте. Они зашли в один из трактиров, и Гермиона сразу отметила разницу. Не тот, куда она с Малфоем попала в первый день прибыв в это время, где воздух был спёртым от дешёвого эля и чужого пота. Этот был лучше, чище, словно здесь не подавали ничего, что могло оставить пятно. Том помог ей снять пальто, приподнял, и вешалка тотчас протянула свои костлявые ветви, принимая верхнюю одежду с бессловесной учтивостью. Гермиона ощущала странный диссонанс от всего, во что её втянуло, словно в воронку. Внутри неё беспрерывно ворошилось смутное, не оформившееся чувство. Она делает что-то не так. Или, напротив, давно утратила нить того, чем на самом деле занималась. Следить за Реддлом, вот её цель. Цель, которая медленно, почти незаметно перетекала во что-то большее, чему она не находила ни названия, ни объяснения. А ведь Гермиона всегда умела раскладывать всё по полочкам, систематизировать, упорядочивать хаос. Сейчас же она терялась, с ощущением. Будто кто-то вырвал из её системы главный провод. И теперь всё замигало и засбоило. Она, как опытная прорицательница, слишком хорошо знала: пророчества не абсолютны. Они шатки, переменчивы, и многое зависит от того, как их исполнять. А что, если всё это неспроста? Что, если никакого крестража не будет? До сегодняшнего дня Том не создал ни одного. А значит, он не раскалывал душу. Как в её мире. Эта мысль ломала привычную систему координат, не позволяя понять, что делать дальше. Что, если всё это ошибка, и Том не станет тем ужасом, который покроет мир океаном крови? Или же она уже давно поддалась, так же, как те его прихожане в его секте, просто не замечает этого? Но Гермиона привыкла мыслить с разных позиций. Словно в её голове вечно заседал собственный консилиум экспертов, готовый разобрать любую ситуацию на составные части. И она точно знала одно: должна быть настороже и думать в первую очередь головой. Так она и делала. Строго по инструкции. Строго по правилам, которые стали её догмой. — О, и вы тут, идите к нам! Внутри Гермионы всё мгновенно остыло. В дальнем углу она сначала поймала изящную вытянутую руку Селесты, а затем, в тёплом медовом свете свечей, светловолосую макушку Драко. Стало дурно. Видеть здесь Малфоя и Селесту она хотела меньше всего на свете. Но Селеста уже преодолела расстояние между ними за считанные секунды. Холодные губы чмокнули Гермиону в щёку, словно провели замерзшей розой. Гермиона качнула головой, задавая беззвучный вопрос. Том не ответил, даже не повёл бровью, но она уже поняла: Селеста здесь не по его приглашению. Её собственные губы дрогнули, спрятав разочарование. Она-то думала, что вечер будет только их. А потом пальцы блондинки легли на её плечо. Селеста щебетала что-то про удачное совпадение, но Гермиона не слышала слов. Она чувствовала только эту руку, под которой плечи деревенели, отказываясь подчиняться. — Вы как раз вовремя! Мы только пришли! Селеста уже тащила их к своему столику, не давая ни секунды на раздумья. Она шагала первой, уверенная, что все последуют за ней, и на ходу, не поворачивая головы, бросила официантке. — Эй, ты! Придвиньте стулья, и побыстрее. Нас теперь четверо. Официантка вздрогнула и засуетилась, хватая стулья от соседнего стола. Селеста уже опустилась на своё место и выхватила меню, пробегая по нему острым ноготком. Перед тем как двинуться следом, Том слегка коснулся локтя Гермионы. Всего на секунду. И взглянул на неё с молчаливым вопросом: если она не хочет, они могут уйти прямо сейчас. Он не произнёс ни слова, но она прочла это в его глазах. Гермиона помотала головой, искренне не понимая, с чего он вообще это взял. Она была уверена, что на её лице не отразилось ничего лишнего. Ни тени. Ни намёка. И так оно и было. — Что за глупости, — улыбнулась она Реддлу, и улыбка эта легла на лицо ровно, как хорошо подогнанная маска. — Вместе веселее. Она села, и пальцы тут же занялись юбкой. Поправили, одёрнули, разгладили складку, которой никто, кроме неё, не заметил бы. Лишь когда ритуал был закончен, она подняла глаза на Малфоя. Медленно и точно преодолевая сопротивление воздуха. Её приветствие было коротким, сухим, как глоток ледяной воды. Он ответил тем же. Со стороны могло показаться, что они просто обменялись любезностями. Но между ними, едва уловимо, искрила сломанная проводка, и никто не заметил. Фальшивые родственники надо отдать им должное, играли убедительно. — Тут отличная кухня, вы не пожалеете! — Селеста уже вовсю изучала меню, и её острый ноготок скользил по строчкам, выискивая лучшее. — Я, пожалуй, возьму лосося в сливочном соусе, он здесь просто тает во рту. И спаржу на гарнир. А тебе, Гермиона, советую начать с тыквенного супа с мускатным орехом — он у них божественный, я всегда заказываю, когда прихожу. Или если хочешь чего-то полегче, то салат с грушей и голубым сыром. Что скажешь? Она наконец оторвалась от меню и посмотрела на Гермиону с той особенной настойчивостью, которая не терпела отказа. Гермиона едва успела перевести взгляд с Малфоя на неё и растянуть губы в подобии заинтересованной улыбки. Она слушала в пол-уха, всё ещё чувствуя на себе чужое присутствие справа, и её пальцы бессознательно теребили край салфетки. Вдруг Селеста нахмурилась. Когда её палец, будто обвиняя кого-то, неуверенно скользнул от брата к сестре. Она заметила напряжение за столом, но попыталась обернуть это в шутку, не придавая ситуации серьёзного значения. Разговор быстро перетёк в шутки. Все четверо уже вели непринуждённую беседу. Гермиона пыталась убедить себя, что отвлеклась от мыслей о Малфое, по крайней мере, так она постоянно повторяла. Но стоило ему появиться рядом, как её внимание невольно цеплялось за каждое его движение. Лёгкий взмах его руки, или стук портсигара. Грейнджер словно пыталась читать в этих мелочах какой-то язык, ища в каждом микродвижении подсказку о том, что он на самом деле думает. Гермиону поражало, с какой лёгкостью Малфой держится. Для неё этот вечер был штормовой качкой. Где каждое неосторожное слово, каждый случайный взгляд в его сторону отдавались внутри глухим ударом. А он сидел, развалившись на стуле, и выглядел так, будто происходящее вокруг занимало его ровно настолько, насколько занимает жужжание мухи за окном. Селеста вела себя под стать ему — лениво, уверенно, не оставляя пространства для неловкости. Гермиона старалась не смотреть. Но взгляд сам цеплялся за детали. Как напрягаются костяшки его пальцев, когда он подносит сигарету к губам. Как перекатываются бугорки под кожей при затяжке. Он курил не для удовольствия, не от нервов — он курил для эстетики. Каждое движение было выверенным, почти театральным, и это раздражало её сильнее, чем сам дым. Ей всегда хотелось зыркнуть на него и выдать что-нибудь про то, что курить вредно, как она делала с Гарри и Роном, не задумываясь. Но не с ним. Только не с ним. С человеком, который мог знать эту грань и не переступать её. Не вешаться. Не превращаться в зануду. Она почти завидовала ему. Малфой умел то, чего она не умела никогда. Как выразился бы Рон из того прошлого, из которого её вышвырнуло. Затрахать голову другим. Заполнить чужое сознание другим, не оставляя места ни для чего другого. Вот так. Точно. Только вот Гермиона так не могла. А Малфой, кажется, был в этом экспертом. И теперь та хрупкая грань, которую они достигли как команда, стёрлась. От неплохой команды не осталось и следа. Снова они опять стали теми двоими невыносимых врагов, что терпят друг друга по необходимости. Он смотрел сквозь неё. Она не грезила им. Всё вернулось на круги своя. Вечер, к её удивлению оказавшийся не таким неприятным, как думалось сначала, подходил к концу. Драко и Селеста покинули бар первыми. Гермиона чувствовала, как подошвы туфель словно отрываются от пола. Она парила — или ей только казалось, что парила, — на волне собственной лжи, и ложь эта стала уже почти уютной. Она выучила язык лжи так же, как когда-то выучила древние руны. Теперь она болтала на этом языке свободно, с лёгким акцентом, который никто не замечал. Ещё пара реплик, ещё одна понимающая полуулыбка, и вот она уже смеётся над остротой Селесты, а та склоняется к ней через стол и делится чем-то сдавленным шёпотом, явно не предназначенным для мужских ушей. Гермиона подхватывала этот шёпот, возвращала его, подкрашивала ответной доверительностью, и блондинка расслаблялась, оттаивая. Так оттаивает лёд на стекле, когда с той стороны прижимают ладонь. Она не ошиблась в своих расчётах. Подруг у Селесты не было. Гермиона вычислила это давно. Теперь они сидели почти плечом к плечу, и со стороны могло показаться, что это две старые приятельницы, которые наконец вырвались на вечер вдвоём. Когда пары разошлись — Селеста упорхнула первой, Малфой поднялся следом, даже не взглянув, — Гермиона осталась с Томом. Вино уже разлилось по её телу теплом, подкрасило пятнами шею, и в голове стало пусто, как в зале, где начинали гасить свечи. Гости вокруг редели, голоса уплывали в дальний угол, а она сидела и смотрела на огонёк свечи, не в силах собрать мысли в стройный ряд. Только лёгкий гул, только приятная усталость, только лицо Тома напротив. Гермиона проводила Селесту лёгким взмахом пальцев и поймала ответный воздушный поцелуй, почти дружеский. Пока ей не отвлекли. — Кажется, он тебя ревнует, — прошелестел Том. Слова пробежали по телу искрой, поджигая внутренности. Гермиона замерла с бокалом в руке. Пальцы её скользнули по запотевшему стеклу, оставляя мутный след. — А...? Что ты сказал? Она повернулась к нему, всё ещё прижимая прохладный бокал к ладони, словно он мог остудить жар, возникший от его шёпота. — О чём ты, Том? Мягкая, почти ленивая улыбка коснулась его губ и исчезла, оставив только прищур. Он не торопился. Ему нравилось наблюдать за ней в такие минуты. — О твоём брате, конечно. О ком же ещё, — Том чуть склонил голову к плечу и посмотрел на неё с тем самым выражением, которое всегда означало: он видит больше, чем говорит. — Он весь вечер не сводил с меня глаз. Будто прожечь дыру во мне хотел. Ты что, не заметила? Гермиона молчала. Она заметила. Заметила каждую секунду этого чёртова вечера. — Вероятно, ему не нравится, что мы вместе, — закончил Том, и в его голосе не было ни угрозы, ни торжества. Только констатация факта. Только лёгкое, почти неуловимое любопытство. Гермиона оторвала взгляд от точки на столе, за которой терялась в мыслях, и наконец поняла, к чему он ведёт. Трудно было сказать, волновало ли это Тома вообще. Если он чего-то хотел, чужая ревность вряд ли стала бы для него препятствием, скорее топливом. Но сама мысль о том, что её брат смотрит на него с такой неприкрытой собственнической настороженностью, не пугала его. Старший брат, вечный защитник, который не умеет иначе. Со стороны это выглядело именно так. — Его не должно волновать, с кем я. — Бокал опустился на стол с глухим стуком, куда громче, чем она рассчитывала. Пальцы на долю секунды задержались на прохладном стекле, прежде чем отстраниться. — Впрочем, не обращай внимания на его лицо. Он всегда ходит с такой миной. Ему редко что-то нравится. — Гермиона позволила себе короткую паузу, провела ладонью по юбке, разглаживая складку, которой не было. — Тем более его слова ничего не решают. Вряд ли я стану его слушать. Том наблюдал за ней, не перебивая. Его пальцы медленно вращали бокал на столе, и тёмная жидкость внутри лениво повторяла это движение. Когда он заговорил, голос его прозвучал на тональность ниже. — Я заметил. Она подняла на него глаза, пока он продолжал. — Тебя сложно заставить делать то, чего ты не хочешь, или запретить. Мне это нравится. Гермиона выдержала его взгляд, не отводя своего. Что-то в его словах заставило её сердце пропустить удар, но она не подала виду. Только сглотнула. Только снова поправила бокал, который стоял идеально ровно. Она не удержалась. Её рука легла на его ладонь сама собой, мягко, почти неслышно, словно это тело знало то, чего разум ещё боялся признать. И в тот же миг напряжение, которое она носила в себе весь вечер, стекло с плеч, будто кто-то осторожно снял тяжёлую мантию. Тело обмякло. Ей вдруг перехотелось говорить, ни одной лишней фразы, ни одного умного слова, которыми она обычно прикрывалась, как щитом. Только молчание. Только тепло его ладони под её пальцами. Только этот момент, в котором она наконец перестала быть чьей-то сестрой, чьим-то примером, и позволила себе просто быть с ним.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!