Часть 30. Пожар. Не тушите — горите вместе!

      Гермиона скользнула в зал и сразу ощутила, как гул голосов облепляет её.       Сторонники заполнили ряды: их становилось всё больше с каждым собранием, они прибывали, как насекомые на запах. Но среди этого моря лиц её взгляд выхватил только одно — белую макушку. Снежное пятно на тёмной зелени.       Она обогнула ряды скамей, стараясь ступать бесшумно, и заметила, что её привычное место рядом с Малфоем занято. Какой-то молодой волшебник в серой мантии неуверенно пристроился с краю, будто надеясь, что его не заметят.       — Свалил, — бросил Драко, не оборачиваясь и не повышая голоса на соседа.       Значит, всё же заметил её.       Сосед, занявший место Гермионы исчез мгновенно.       Драко даже не проводил его взглядом. Он смотрел перед собой, в затылки впереди сидящих, и лицо его было таким же неподвижным, как у статуи на фасаде Хогвартса. Только пальцы, лежавшие на подлокотнике, чуть сжались, когда Гермиона бесшумно опустилась рядом.       Ведьма присела на освободившееся место и замерла, выпрямив спину и глядя перед собой.       Она принялась машинально считать ряды, головы, мантии. Число сторонников росло и множилось.       Пока они оба молча сидели на первых рядах.       Ни он, ни она не пытались объясниться друг другу в чём-то. Да и нужно ли? Эти двое, казалось, сошлись на единственном, в чём ещё могли быть согласны. На том, что всё, что у них есть общего, это цель. Миссия. Задание, ради которого они здесь.       Драко даже не шевельнулся, когда Гермиона облокотилась на подлокотник и вторглась в его пространство. Он не отодвинулся, но и не подал виду, что заметил. Будто они откатились обратно, в тот самый момент прошлого, когда друг на друга им было глубоко наплевать. Когда они сходились лишь для того, чтобы двигать вперёд их общее дело. И ни шагом дальше.       Том появился на сцене, и дыхание в зале стихло.       Будто каждый из собравшихся разом вспомнил, зачем он здесь. Он не вышел, он проявился из полумрака: безупречный, спокойный, с той особой мягкостью в движениях, какая бывает у хирурга перед первым надрезом.       Реддл заговорил о будущем. О мире, который выстроит из пепла. О том, кто спасёт его. И голос его лился ровно, проникая под кожу, обволакивая и убеждая.       Гермиона старалась не слушать. Она повторяла про себя, что это ложь. Каждое слово, ложь, даже если в нём теплится крупица истины и его желание помогать.       Даже если прямо сейчас на сцене стоял на коленях один из тех волшебников, что десятилетиями терроризировал магический мир и откупался взятками. Даже если этот человек, дрожащий и жалкий, действительно заслуживал возмездия. Всё равно. Это не правосудие. Это яд, поданный в золочёной чаше.       Том обвёл взглядом притихший зал. Он не кричал, не размахивал палочкой. Он говорил негромко, доверительно, и каждое слово падало в тишину, как камень в воду.       — Есть те, — произнёс он, и взгляд его остановился на коленопреклонённом пленнике, — кто не заслуживает места среди нас. Вы знаете их. Вы страдали от них. Они крали, убивали, предавали — и закон отпускал их. Потому что закон боится. Потому что закон куплен. Но мы с вами не боимся. Мы с вами не куплены.       По залу пробежал гул. Одобрительный и голодный. Гермиона смотрела на лица вокруг и видела в них не злобу, а религиозное предвкушение. Эти люди не считали себя палачами. Они считали себя спасёнными. Очищенными. Избранными.       Она слышала в его словах истинные вещи, и это было самое страшное. Потому что грань между правдой и манипуляцией здесь была тоньше лезвия.       Том действительно убирал тех, кого не наказывал закон. Он действительно давал людям то, чего им не хватало: защиту, справедливость, принадлежность. Но платой за это всегда была чья-то жизнь. И сегодня эта жизнь принадлежала тому, кто стоял на коленях.       Зелёный луч сорвался с кончика палочки, и тело на сцене обмякло.       А потом взрыв. Аплодисменты. Ликование. Люди вскакивали с мест, и их лица сияли.       Гермиона не хлопала. Она сидела, вжавшись в спинку скамьи, и чувствовала, как холодок что ползёт вверх по позвоночнику. Она могла бы обернуться, проверить, спит ли Малфой. Не уснул ли он от скуки, как на прошлых собраниях. Но сегодня она не стала. Не смогла оторвать взгляд от сцены, от человека с палочкой, от толпы, что смотрела на него с обожанием.       Драко рядом с ней пошевелился. Она услышала его, когда он переложил ногу на ногу. И всё. Ни слова. Ни смешка. Потому что сегодня даже он, кажется, не спал.       Гермиона заметила перемену раньше, чем осознала её причину. Лицо Тома, только что излучавшее спокойную уверенность проповедника, вдруг осунулось и заострилось.       Что-то мелькнуло в его взгляде, когда он скользнул по дальним рядам. Не испуг, нет, но глубокая, почти неуловимая тень озадаченности. Сжатые губы побелели. Он явно не ожидал увидеть здесь этого человека. А человека, способного смутить Тома Реддла, Гермиона не встречала ещё ни разу.       — Вижу, у нас новенькие?       Голос его прозвучал глухо, будто из граммофона, и зал, повинуясь невидимому дирижёру, развернулся к дверям. В конце этого коридора, у самого входа, стояла она. Том направил палочку в ту сторону, но не для удара, не для угрозы, а для приглашения, широкого, и даже радушного.       — Ну что же вы... Проходите, раз пришли к нам.       Гермиона оперлась на подлокотники и развернулась всем корпусом, вытягивая шею. И тут же похолодела. Меропа.       Даже издалека, даже среди десятков голов, она узнала её по жидкой косе, что стала будто ещё тоньше с их последней встречи, и по тому, как женщина судорожно теребила что-то на груди, спрятанное за тканью хлопкового платья.       — Малфой! — Гермиона толкнула соседа в плечо, не заботясь о том, как это выглядит со стороны. — Это она! Она!       — Кто она? — Драко встряхнул головой, выныривая из своих мыслей.       — Меропа. Его мать. Ну же, смотри! Что она здесь делает? Мерлин всемогущий, зачем ей было приходить?       Гермиона не могла подобрать слов. Казалось, её зажали между двумя невидимыми плитами, которые медленно сдвигались.       Ничего хорошего это не предвещало. Ничего.       Меропа уже шла по проходу. Медленно, запинаясь, озираясь на лица, которые разглядывали её с любопытством, с жалостью, с безразличием. Она прижимала к груди то, что висело у неё на шее, и губы её беззвучно шевелились.       Она читала молитву, проходя сквозь толпу магов, как шла бы сквозь строй демонов. Гермиона сидела в нескольких рядах от прохода и не могла понять, заметила ли её она.       Но та, казалось, и не искала никого взглядом. Она поднялась на сцену, когда Том пригласил её, и замерла, щурясь от света, падающего на лицо.       Он встал за её спиной, не касаясь, лишь повёл рукой, поясняя залу: вот, смотрите, ещё одна заблудшая душа, ещё одна ищущая спасения. Для большинства собравшихся она была лишь одной из многих. Одно из запуганных, запутавшихся, пришедших за помощью. И лишь для немногих, для тех, кто знал, она была матерью того, кто всё это создал.       — Скажи им, — произнёс Том, и голос его был мягок, как шёлк на горле. — Скажи, зачем ты пришла.       Меропа стояла перед ним, перед всеми ними, и пальцы её судорожно тёрли что-то на груди, спрятанное под выцветшей тканью. Она дёргалась, как птица, попавшая в силок, и отвечала односложно, глотая половину звуков. Зал замер, всматриваясь, считывая чужака. Чужачка здесь была она, а не он.       Том улыбался. Криво, почти нежно, но Гермиона видела за этой улыбкой не тепло, а расчёт. Собирался ли он вредить ей?       То, что он делал, было куда изощрённее. Он стоял за её спиной и давал ей увидеть масштаб всего, что создал. Зал, полный своих последователей, преданные глаза, власть, раскинувшаяся до самых дальних рядов.       Для женщины, что всю жизнь считала сына порождением зла и собственной ошибкой, это и было высшей карой. Не смерть. Не пытка. А это: стоять на сцене перед сотнями тех, кого она называла дьявольским отродьем, и молчать, пока он говорил за неё.       Гермиона скребла ноготком по подлокотнику, не в силах отвести взгляд. Она знала будущее, знала, чем всё может закончиться, и от этого знания сидеть на месте было невыносимо. Но она сидела, вжавшись в скамью, и смотрела, как Том плетёт свою паутину.       Он начал с простого. Задал вопрос, мягкий, почти участливый, и Меропа, запинаясь, ответила. Он кивнул, будто соглашаясь, и задал следующий. Ещё один. И ещё.       Гермиона слышала, как меняется его интонация. От заботы к лёгкому недоумению, от недоумения к наводящему полувопросу. И вот уже не он спрашивал, а она оправдывалась. Сама не заметила, как попала в капкан.       — Ты боишься, — проговорил Том, и это был не вопрос. — Я вижу. Боишься того, что в тебе. Боишься того, кем ты могла бы стать. Кто-то внушил тебе этот страх, правда? Кто-то, кто не понимал твоей природы. Кто-то, кто называл твой дар проклятием.       Меропа дёрнулась, будто её ударили. Пальцы на груди сжались сильнее. Она не ответила, но её молчание было громче слов. Том чуть склонил голову, и его голос стал ещё тише, ещё проникновеннее, так, что зал подался вперёд, ловя каждое слово.       — Те, кто не обладает магией, часто называют нас злом. Ты слышала это с детства, верно? «Ведьма», «порождение сатаны», «проклятая». Они твердили тебе это годами, пока ты сама не поверила. И ты пыталась вытравить из себя то, что было твоей природой. Пыталась быть такой, как они. Но разве они приняли тебя? Разве они дали тебе покой?       Она замотала головой, не ему, а кому-то невидимому, кому-то из своего прошлого, кто до сих пор стоял у неё перед глазами. Том сделал полшага вперёд, всё ещё не касаясь, всё ещё держа дистанцию, но зал уже чувствовал. Это не допрос, это освобождение.       — Вот что делают маглы, — произнёс Том, обращаясь уже к толпе, но глядя по-прежнему на неё. — Они запугивают нас. Они заставляют нас стыдиться того, что мы есть. Они отнимают у нас дар ещё до того, как мы успеем его осознать. — Он обвёл зал взглядом, и голос его набрал силу. — Эта женщина не враг. Она жертва. Их жертва. И таких, как она, сотни. Тысячи. Тех, кого убедили, что магия грех. Тех, кого сломали раньше, чем они успели расправить крылья.       Он снова повернулся к Меропе, и теперь его голос был почти ласков.       — Ты не ошибка. Ты не проклятие. Ты то, чем тебя создала природа. И ты имеешь право на свою силу. На свою кровь. На свою магию. Ты ведь чувствуешь это, правда? Где-то глубоко. Там, куда они не добрались.       Меропа всхлипнула.       Пальцы её нервно теребили край одежды, точь-в-точь как тогда, на кухне, над обугленным пирогом. Она вела себя странно, будто не до конца понимала, где находится и зачем пришла. Гермиона смотрела на неё и сомневалась, в здравом ли уме та пребывает.       Казалось, Меропа жаждала выдохнуть «сын мой», но сдавленный стон застрял в горле и не мог прорваться наружу.       Гермиона стиснула пальцы на коленях.       Зачем? Зачем она явилась сюда? Неужели леденящее предчувствие, сдавливавшее грудь с той самой минуты, когда она заметила жидкую косу в дверях, было правдой? Неужели кара, которую он готовил для других, обрушится теперь и на неё?       Том стоял неподвижно, и его высокий силуэт доминировал над замершей толпой. Палец, изящный и смертоносный, указал на Меропу, застывшую у края сцены.       — Эта женщина здесь, — его голос, низкий и вибрирующий, заполнил зал без малейшего усилия. — Меропа Мракс. Моя кровь. Моя мать.       Он сделал паузу, позволяя шёпоту удивления пробежать по рядам.       Его взгляд скользнул по ней с холодным, клиническим интересом, каким рассматривают музейный экспонат. Не живое существо, а свидетельство чужой ошибки.       — Я бы солгал вам, если бы не рассказал всей правды. Но я здесь не для того, чтобы лгать. Я никогда не лгу. Посмотрите на неё ещё раз. Посмотрите внимательно. Вы видите перед собой не просто заблудшую душу. Вы видите трагедию нашего рода. Трагедию, рождённую страхом. И презрением.       Зал загудел, когда до них дошёл смысл его слов. Те, кто мгновение назад смотрели на Меропу с жалостью и недоумением, теперь разглядывали её иначе. С жадным, голодным любопытством. Мать. Мать самого Реддла. Та, что дала жизнь их лидеру. Та, что теперь стояла перед ними — жалкая, запуганная, дрожащая.       Том медленно прошёлся по краю сцены, и его глаза сверкали, ловя взгляды сторонников.       — Она презирает магов. Но в этой спеси, в этом высокомерии она презирает и себя. Она считает себя ничтожной. Ничтожной из-за капли магической крови в её жилах. Из-за того, что была рождена среди нас. Она позволила маглам сломить её дух, принизить её сущность! — Он резко повернулся к Меропе, и его взгляд был подобен удару. — Потому что страх, вот её истинный владыка.       Меропа попятилась, но отступать было некуда. Том смотрел на неё, и в этом взгляде не было ненависти. Только холодная, почти научная констатация факта. Будто он вскрывал её перед всеми, слой за слоем. Но не ради мести, а ради наглядного урока.       Но через секунду его лицо смягчилось.       Он прижал сложенные ладони к губам, и голос его зазвучал иначе, с той особой, пасторской теплотой, от которой у Гермионы всегда холодело внутри.       — Но я рад. Рад, что она пришла сюда. Рад, что мы с вами можем показать. Показать, что кровь в ней не спесь, а дар. Дар, который дал ей не магловский бог, в которого она верит. Этот дар дала ей сама природа. Сама магия.       Он воздел руки, обращаясь теперь ко всем, и зал подался к нему, как подсолнухи к солнцу.       Внутри Гермионы всё клокотало и бродило, подступая горьким комом к горлу. Она видела, Меропу. Она беспомощно шевелила губами, пытаясь вставить хоть слово, как её запавшие глаза метались, ловя взгляд сына. Но Том уже направил на неё ледяное острие своей воли, а за ним, и взоры всей паствы. Меропа стояла на сцене, как бабочка, пришпиленная к бархату, и не могла пошевелиться.       Грейнджер перевела взгляд на Драко. Он смотрел на сцену, и лицо его было неподвижным. Только желваки на скулах ходили, медленно, ритмично. Словно он пережёвывал что-то, что не мог проглотить.       Том мерил сцену шагами. Звук его каблука прокатился по залу, как удар колокола. Он кружил медленно, не сводя глаз с матери, и зал замирал с каждым его шагом.       — Скажи мне, мама. — Слово «мама» он произнёс так, что оно прозвучало одновременно лаской и пощёчиной. — Неужели ты и вправду веришь, что твой бог, — он выдержал паузу ровно на этом слове, и губы его дрогнули в усмешке, — дал тебе не дар, а проклятие?       Меропа втянула голову в плечи и зашептала что-то беззвучное. Пальцы на груди сжались сильнее, перебирая край платья.       — Где же он, твой бог? — продолжал Том, и голос его становился всё мягче, всё вкрадчивее, отчего каждое слово било в цель с удвоенной силой. — Почему он не протянул тебе руку, когда ты гнила в этой лачуге? Почему не дал тебе хлеба, не дал тебе сил, не дал тебе ничего, кроме страха? Если он так любит тебя, — он обвёл рукой зал, и жест вышел театральным, — то где же его любовь, мама? Где?       Он остановился в двух шагах от неё, глядя сверху вниз.       — Твой бог слабый бог. Он боится нас. Боится магии. Боится силы, которую сам не может понять. Он приказал тебе ненавидеть то, что в тебе есть, потому что он ничтожен перед этим. А ты послушалась. Ты поверила ему. Ты предала свою кровь, свой дар, себя саму ради бога, который даже не способен защитить тебя от простуды.       Он наклонил голову, и улыбка его стала почти печальной. Почти человеческой.       — Скажи мне, что он дал тебе взамен? Скажи им, — он повернулся к залу, широко разводя руками, — что дал тебе твой магловский бог? Крышу над головой? Любовь? Покой? Или только страх, только стыд, только ненависть к собственному сыну?       Меропа затряслась. Губы её беззвучно зашевелились, и на секунду Гермионе показалось, что она сейчас рухнет на колени прямо там, на сцене. Но Том не дал ей упасть. Он протянул руку, не касаясь, лишь обозначая жест, и голос его вдруг стал другим. Куда громче, твёрже, и властнее.       — Вот что делают маглы. Вот что делает их бог. Он не спасает. Он калечит. Он отнимает у нас наших матерей, наших братьев, наших сестёр. Он превращает их в запуганных, сломленных существ, которые боятся собственной тени. И это не любовь. Это рабство.       Гермиона сидела, вцепившись в подлокотники, и чувствовала, как холод расползается от солнечного сплетения к кончикам пальцев. Она видела белое лицо Меропы. Том не просто оскорблял её веру. Он вырывал её с корнем. На глазах у сотен свидетелей. И делал это с той же хирургической точностью, с какой делал всё.       — Нет!       Голос Меропы разрезал воздух. Она больше не сжималась, не прятала лицо в плечи. Пальцы её судорожно тёрли грудь, сминая и без того ветхую ткань.       Гермиона уже видела этот перепад однажды: от запуганной и сломленной до серьёзной, почти вменяемой. Так было в коридоре её дома перед самым нападением. Так было и сейчас.       — Вы глупцы! — Меропа обвела зал безумными глазами, и голос её зазвенел, усиленный акустикой каменных стен. — Все вы. Каждый из вас. Глупцы, если верите в это.       Она сильнее сжала что-то на груди, спрятанное под платьем, и ткань натянулась так, что, казалось, вот-вот прорвётся. Пока вздувались вены на тонкой шее.       — Вы идёте, за ним как стадо овец, и не знаете, что вас ведут на убой.       Она не обращалась к сыну. Будто его и не было на сцене. Будто он исчез, растворился в тенях, и перед ней стояли только они, сотни лиц, обращённых к ней в ожидании чуда. Она вознесла руку к сводам, и жест этот был не мольбой, а предостережением.       — Я видела будущее. Он дал мне его. Господь показал мне, что грядёт, и там, — она выдохнула, почти захлебнувшись словами, — там для вас нет места. Вы думаете, что ищете здесь спасение, но здесь вас ждёт только смерть. Смерть ваших детей. Смерть ваших жён и мужей. Вы слабые, жалкие овцы, и вы не знаете, что настанет день, когда вы поймёте: он не бог. Он дьявол, пришедший отравить этот мир.       Зрачки её сдвинулись вбок, туда, где стоял Реддл, и на мгновение замерли. Но она тут же отвернулась, будто смотреть на него было невыносимо.       — И придут они. Четверо. Первый, Война. Он проскачет по землям, и брат пойдёт на брата, сын на отца. Второй будет, Чума. Она выкосит целые города, и воздух станет ядом. Третий, Голод. Ваши дети будут умирать с пустыми животами, а вы будете грызть землю, чтобы заглушить боль. И четвёртый, Смерть. С косой, что не знает пощады, и глазами, что не различают праведников. И впереди них, он. Тот, кого вы называете спасителем. Он поведёт их. Он станет вашим концом. Апокалипсис, которого вы жаждете. От которого он обещает вас спасти. Будет носить его лицо.       Она замолчала. Грудь её тяжело вздымалась, рука всё ещё была поднята к небу, а по щекам текли слёзы, беззвучные, быстрые, почти незаметные. Зал молчал. Никто не смеялся, никто не выкрикивал обвинений.       Гермиона сидела не дыша. Она знала, что Меропа говорит правду. Не потому, что верила в магловского бога или в пророчества сумасшедшей. А потому, что сама видела это будущее. Видела Войну, что разорвала магический мир на части. Видела Чуму, Тёмную Метку, что висела над домами, как приговор. Видела Голод без хлеба, и надежды. И видела Смерть, что шла за ними по пятам.       Драко рядом с ней не шевелился. Она слышала только его дыхание, слишком частое для того, кто только что был равнодушен к этому. Он тоже понял. Понял, что Меропа только что при всех назвала сына дьяволом. И что Том не простит этого никому.       Реддл стоял неподвижно. Лицо его было спокойнее, чем вода в замерзающем озере. Он не прерывал. Не возражал. Он дал ей договорить до конца. И именно это пугало больше всего.       — Это всё, мама?       Он чуть пожал плечами, и в этом движении было столько искреннего, чуть детского недоумения, что зал дрогнул. Без гнева, и угрозы. Только лёгкая, едва уловимая усмешка, спрятанная в уголках глаз.       Будто всё, о чём она только что кричала, было не пророчеством, а забавной шуткой, которую он позволил ей досказать из вежливости. Плечи его колыхнулись, когда он сдержал смешок, и этого хватило.       Толпа заметила. Подхватила. Зал взорвался хохотом, грубым, лающим, жестоким. Они смеялись над ней, над её богом, над её пророчеством, над её жалкой, трясущейся фигурой на сцене. Том молчал, давая им нахохотаться вдоволь, и лишь наблюдал, спокойно и ласково.       Меропа металась взглядом по толпе. Она явно ожидала другого. Может ярости, удара, проклятия. Но сын не набросился на неё, а стоял и улыбался, что било сильнее любого заклинания. Гермиона видела, как дрожат её пальцы на груди. Как губы беззвучно шевелятся, то ли в молитве, то ли в проклятии.       Том слегка похлопал в ладоши, призывая зал к порядку, и театрально смахнул крохотную слезинку с уголка глаза.       — Ладно. Довольно. — Его тон был отеческим, снисходительным. — Спасибо, что повеселила нас.       Толпа снова взревела, на этот раз выкриками. «Ведьма!», «Еретичка!», «Ей место в психушке!» — неслось со всех сторон.       Кто-то свистнул, кто-то зааплодировал. Они больше не видели в ней мать своего лидера. Они видели посмешище, жалкую сумасшедшую, что осмелилась перечить их богу.       Но Меропа не слушала их. Её зрачки впились в Тома, и в них не осталось ни страха, ни мольбы. Только холодная, отчаянная ясность. Глаза Меропы сузились, будто женщина смотрела не на сына, а на того, о ком только что пророчила. На дьявола.       — Ты не бог, каким хочешь быть для них, — выдохнула она.       — Разве? — Том наклонился к ней, сократив расстояние до полушага. — А по мне, в мире нет более настоящего бога, чем я. Посмотри же на них.       Он не обернулся к залу. Не указал на толпу. Но она и без того смотрела, видела обращённые к нему лица, горящие глаза, приоткрытые рты. Видела обожание. Видела веру, ту самую, которую он выстроил из праха и пепла, по кирпичику.       — Разве по ним не скажешь, что я и есть их бог? — Том выпрямился, и зал снова взревел, доказывая, подтверждая, славя. — Я и есть их бог. А твой магловский, которому ты преклоняешься, лишь нелепый вымысел. Я реален. Я здесь. Я даю им то, что они хотят. То, что им нужно. То, чего твой бог не дал тебе.       Он выдержал паузу, и в наступившей тишине прозвучал вопрос, тихий, вкрадчивый, страшный:       — Тогда кто из нас настоящий бог, а, мама?       — Убить ведьму!       Выкрик раздался откуда-то из задних рядов, резкий, хриплый, и зал подхватил его мгновенно, как сухой хворост подхватывает искру.       «Убить!», «Наказать!», «Ведьма!» — голоса слились в единый пульсирующий ритм, и воздух в помещении сгустился, стал горячим и вязким. Они скандировали это с тем же воодушевлением, с каким минуту назад славили своего лидера, и переключение вышло таким стремительным, что у Гермионы на секунду помутилось в глазах.       Она похолодела так, что ноги отнялись сами собой. Не метафора. Она действительно перестала их чувствовать. Кровь превратилась в лаву, густую, обжигающую, и эта лава толкала её вперёд, требовала действия, требовала немедленно что-то сделать.       Ведьма подскочила на месте, но Драко выставил ногу поперёк её стоп, и она рухнула обратно на скамью с глухим стуком.       — Ты что удумала? Сиди и не высовывайся.       Она развернулась к нему всем корпусом, шикнула, как разъярённая кошка, и глаза её вспыхнули. Как он мог? Как он мог сидеть здесь и смотреть, как её, пусть чужую, пусть сломленную, пусть безумную, сейчас разорвут на части? Как он мог ожидать, что она будет просто наблюдать?       — Разве можно сидеть и смотреть?       Слова вырвались у неё сдавленным шёпотом, похожим на всхлип. Она смотрела на сцену, где Меропа всё ещё что-то бормотала и раскачивалась.       — Да можно. Сиди и смотри. — Драко бросил это, не поворачивая головы.       — Да ну тебя, сама справлюсь.       Она выдохнула это как приговор. Короткое, хлёсткое, безнадёжное. И соскользнула со скамьи, как мяч отскакивает от стены. Проход поглотил её мгновенно.       — Твою мать, Грейнджер, да чтоб тебя, — прошипел Драко ей в спину, потирая брови, когда она вырвалась из ряда и заметалась между скамей.       Он не побежал за ней. Не схватил за руку. Только смотрел, как её фигура пробирается всё ближе к сцене, и молча проклинал тот день, когда согласился прыгнуть в прошлое вместе с этой невозможной, невыносимой, ведьмой.       Она его уже не слышала. Гермиона петляла между скамей, огибала чужие плечи, наступала на подолы мантий и не извинялась. Она не знала, что сделает. Не знала, что скажет. Она знала только одно: если Том сейчас убьёт Меропу, если сделает это на глазах у толпы, под этот дикий, голодный вой, то случится то, чего она боялась больше всего. Крестраж. Или перелом. Или и то и другое сразу.       Она была уже у подножия сцены, когда остановилась. Не поднялась. Только вскинула голову и впилась взглядом в Тома, пытаясь поймать его глаза, пытаясь без слов сказать ему то, что не могла произнести вслух. Ты не должен. Ты же сам говорил, дать ей шанс. Ты же сам согласился. Вспомни. Вспомни.       — Что ты делаешь? — Гермиона вонзила в него взгляд, и серые глаза блеснули сталью. — Она же не в себе.       Том даже не повернулся.       — Вернись в зал.       Но её каблук уже ударил по ступени, резко, звонко, и она шагнула вперёд.       — У неё приступ, или что это? Она же бред несёт!       — Гермиона, немедленно вернись в зал.       Она пропустила его слова мимо ушей. Второй шаг. И тут он обернулся, но не полностью, лишь повёл головой, но его тёмный взгляд ударил её, как хлыст. Она замерла на полушаге.       — Я повторять дважды не буду.       Горячая волна прокатилась по позвоночнику от его приказа. От затылка до копчика, и только теперь Гермиона осознала, с кем говорит. С кем посмела говорить таким тоном.       А со сцены уже доносился дрожащий речитатив Меропы. Её ладонь всё время лежала на груди, словно придерживая крестик. Она раскачивалась, пока тёрла что-то за пазухой, и её сухие губы шевелились, роняя слова, похожие на молитву и безумие одновременно.       — Я раба божья твоя, повинуюсь... повинуюсь тебе и вижу, что сотворила... ныне воочию, Господи, ты показал мне всё... вижу и верю, и ныне знаю, что ты не лгал мне... ты всё предвидел, и я не подведу тебя... исполню... Больше не ослушаюсь...       Гермиона стояла, замерев, и чувствовала, словно по коже проходит заряд, как коснуться оголённого провода. Том развернулся к толпе, раскрыл ладони и продолжал вещать. А зал уже скандировал, требуя её смерти, и голоса сливались в единый пульсирующий гул.       Том вынул палочку из ножен.       Раздался выстрел.       Голова Гермионы хрустнула от резкого поворота обратно к сцене, и она увидела картину, которую не могла осознать сразу. Меропа. Мёртвая.       Кровь уже растекалась по доскам сцены, заполняя трещины, как река в половодье. В её пальцах был зажат револьвер, старый, магловский, нелепый в этой руке, и он выпал, не успев сделать второй выстрел. Или успел? Запах пороха ударил в ноздри, густой и едкий, будто выстрелов было два.       И за первым падением, женским, бесшумным, последовало второе. Тяжёлое.       Том рухнул навзничь, и по белоснежной рубашке, прямо в центре груди, начал распускаться огромный алый бутон. Смертельный, неумолимый, растущий с каждым ударом его затихающего сердца.       Магия отхлынула от тела Гермионы. Она схватилась за грудь, расцарапывая кожу сквозь ткань, и пульс её зачастил, забарабанил, будто пытаясь догнать чужой и ускользающий.       — Том... о нет, нет...       С другой стороны к нему уже летела Селеста. Она упала на колени, не заботясь о роскошном платье, и её руки заметались над ним, не смея коснуться.       — Нет, нет... Том, ты слышишь меня? Ты слышишь меня? Том! — Она заглядывала в его лицо, но голова безвольно завалилась набок. — Да что вы стоите! Кто-нибудь! Немедленно помогите! Помогите же! Он умирает!       Тишина накрыла зал, как саван. Даже над ними, казалось, сгустилось и заткнуло рот каждому, кто был под ним.       Гермиона попятилась. Пространство вокруг неё потеряло очертания, расплылось, и она повисла в этой пустоте, не чувствуя пола под ногами. Что это? Конец?       То, о чём они с Дамблдором вычислили? Не рождение крестража, а его предотвращение.       Меропа сделала то, что видела. Убила его. Остановила. И значит, будущее изменено. Значит, то, ради чего они прыгнули в прошлое, свершилось, и свершилось именно потому, что она, Гермиона, остановила его тогда, в том доме. Не дала ему убить мать. А теперь мать убила его сама. Ценой собственной жизни.       Хотелось выдохнуть. Но горло онемело, будто она наглоталась снега.       Селеста истошно вскрикнула, падая на копчик, и отползла от тела. И Гермиона наконец очнулась. Она бросилась на сцену, в тот самый миг, когда пропитанная кровью спина того, кто должен был быть мёртв, шевельнулась.       — Давай, я помогу, Том, помогу, — забормотала Селеста, обхватывая его за плечи и помогая опереться на себя.       Она развернула его к залу. Том повис на ней, и Селеста хватала ртом воздух, не в силах осознать то, что видела: от раны, зиявшей в его груди минуту назад, не осталось и следа. Только алая кровь на рубашке, только бледная кожа под ней, совершенно целая.       Гермиона стояла и чувствовала, как уменьшается, сжимается, будто эти двое, Том и Селеста, вырастают над ней, заполняя всё пространство. Он воскрес. Крестраж не был предотвращён. Он был создан. Прямо сейчас. У неё на глазах.       Но страшнее самого воскрешения было то, что случилось следом.       Толпа, только что замершая в немом ужасе, всколыхнулась. Сначала робко, неуверенно, а затем всё громче, всё яростнее по залу прокатился гул. Кто-то выкрикнул «Воскрес!», и слово это подхватили, понесли, как огонь по сухой траве.       — Господь послал нам его! Он вернулся!       — Сын божий… сын божий…       — Возрождение! Свершилось!       Они молились.       Падали на колени прямо там, где стояли минуту назад с жаждой крови в глазах.       Скрещивали руки на груди, воздевали их к небу, раскачивались и нашёптывали слова, больше похожие на исступлённый речитатив. Их лица, ещё недавно искажённые гневом и требованием казни, теперь светились. Слезы текли по щекам. Незнакомые люди хватали друг друга за плечи, обнимались, рыдали.       — Он принял смерть за нас… и восстал!       — Бессмертный… истинный свет…       — Мы видели чудо! Мы свидетели!       Какая-то женщина в первых рядах рухнула на колени и прижалась лбом к каменному полу. Мужчина рядом с ней выкрикивал слова благодарности, и голос его срывался в хрип. Они больше не видели ни мёртвой Меропы, ни лужи крови, ни револьвера, откатившегося в сторону.       Они видели только его. Того, кто только что был мёртв, а теперь стоял, поддерживаемый Селестой, и смотрел на них. Живой и воскресший.       Том всё ещё висел на плече Лестрендж, и со стороны могло показаться, что он слаб, что ему нужна помощь. Но Гермиона видела другое: как медленно расправляются его плечи, как выпрямляется спина, как он поднимает голову и обводит зал взглядом. Он не был слаб. Он принимал поклонение.       — Сын божий… — прошелестело где-то слева, и этот шёпот подхватили, понесли по рядам.       — Он избран… он отмечен…       Гермиона сглотнула.       В горле пересохло так, что каждый глоток воздуха царапал. Она поискала глазами светлую макушку в толпе и нашла. Драко стоял, вжавшись в колонну, и смотрел на происходящее с тем же немым ужасом, что разливался сейчас по её собственным венам. Их взгляды встретились. Она не смогла ни кивнуть, ни подать знак. Только сглотнула снова.       Для них, для этих сотен людей, только что свершилось нечто большее, чем просто спасение их лидера. Для них сам Господь отметил его. Сам Господь вернул его с порога смерти. И теперь они не просто верили в него. Они верили в его божественность.       А он, Том Реддл, стоял над ними, залитый кровью, и принимал их поклонение, как принимают дары. Как принимают судьбу.       Гермиона всё ещё находилась в каком-то астрале. Коридоры Хогвартса проплывали мимо, смазанные, чужие, и собственные шаги казались ей невесомыми, будто она шла не по каменным плитам, а сквозь толщу воды.       Она вернулась в школу словно призрак, ещё не до конца понимая, где заканчивается увиденное и начинается реальность.       В кабинете Тома уже суетилась Селеста.       Она то заглядывала ему в лицо, то порывалась вызвать целителей, то снова принималась допрашивать его о самочувствии. Том сидел в кресле, откинув голову на спинку, и отвечал сдержанно, даже тише обычного.       Гермиона молча протянула ему бокал воды и улыбнулась, мягко, заботливо, но всё её внимание было сосредоточено не на его лице, а на руке. На той самой руке, что приняла бокал.       На кольце-печатке, что блеснуло в свете камина. Она смотрела только на него, и внутри всё сжималось от холодной, почти невыносимой уверенности: оно. Крестраж. Там. На его пальце.       — Со мной всё хорошо, Селеста.       — Я переживаю. Может, всё же вызвать целителя?       — Нет, — отрезал Том, и бокал с водой тихим стуком опустился на столик.       — Но я всё же вызову. Эта сука чуть не убила тебя, и я хочу знать, что ты в порядке, — в голосе Селесты звенела неподдельная тревога. — И слушать ничего не желаю. Скоро вернусь.       Она выпорхнула за дверь, и та затворилась с глухим щелчком. Двое остались наедине.       Гермиона потянулась к его ладони, мягко, едва касаясь, и взяла её в свои руки.       — Ты как? Что чувствуешь?       Её пальцы пробежались по его костяшкам, разминая их, и этот жест со стороны выглядел как забота. И он был заботой. Но ещё он был способом узнать то, что она не могла спросить напрямую. Что он ощущает после создания крестража? Понимает ли сам, что сотворил?       Том поправил чёлку, упавшую на лоб, и выпрямился. От его усталости не осталось и следа.       — Как никогда лучше. Я бы даже сказал, никогда не чувствовал себя так хорошо, как сейчас. А ты?       Вопрос застал её врасплох. Она моргнула и на секунду замешкалась.       — Я?..       — Да, ты.       — Ну… Не меня же прострелили. — Она растянула губы, но улыбка не добралась до глаз.       Он провёл рукой по губам, задержав на её лице взгляд дольше обычного.       — Это же ты воскрес из мёртвых. Поэтому я хочу знать, как ты, — повторила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Но это не имеет значения. Думаю, Селеста права, тебе бы показаться целителю. Чтобы не было последствий.       — Не могла бы ты налить мне выпить?       — Да, конечно.       Она подскочила с кресла и направилась к барному столику. Пальцы её слегка дрожали, когда она наполняла бокал янтарным виски, и жидкость едва не перелилась через край. Том принял бокал и сделал несколько жадных глотков, не поморщившись.       — Я всегда знал, что у неё беды с головой, — произнёс он, и усмешка его была злорадной, почти жестокой. — Но теперь она нашла то, что искала. Может, это и был знак божий, о котором она так твердила. — Он поднял на неё взгляд исподлобья, тяжёлый, испытующий. — Может, я и правда особенный и он выбрал меня.       Гермиона закивала, как заведённая, стараясь быть той, кого он ожидал увидеть.       — Безусловно. Бессмертие, это поистине удивительно и даётся только избранным. Но как? Ты сам как думаешь? Как так получилось, что в тебя выстрелили, а ты воскрес?       Она вернулась в кресло и поддалась вперёд, заглядывая снизу вверх, приблизившись почти вплотную. Том отставил бокал и провёл пальцами по бровям, разминая их.       — Потому что я избран. — Улыбка тронула его губы, медленно, уверенно. — А как ещё это объяснить. — Может, всё к этому и шло.       Том задумчиво провёл пальцами по подбородку и на мгновение ушёл в себя, в те дебри мыслей, куда не было доступа никому. Он смотрел сквозь неё, будто её и не было в комнате. Будто он говорил не с ней, а с самой судьбой.       — К тому, что я был избран. Для чего-то великого. — Он медленно, почти благоговейно выдохнул эти слова. — И сейчас я на верном пути. Ты так не считаешь?       Гермиона хмыкнула, но этот хмык вышел уже не растерянным, как раньше, а почти с придыханием. Конечно, она считала. Только не то, что ему хотелось бы услышать.       — Считаю. Ещё как считаю. — Она подалась вперёд, понижая голос, будто делилась сокровенным. — То, что я увидела на сцене, тому подтверждение. Разве может кто-то ещё воскреснуть, если это не божий промысел? Камня Воскрешения у тебя в кармане, я полагаю, не было.       Она хихикнула, но смешок вышел нервным, и он это уловил, чуть дрогнул уголок его губ, а взгляд стал острее. Гермиона тут же подобрала ноги, одёрнула юбку, собирая себя в аккуратную, контролируемую форму.       — Я тоже так думаю, Том. Что это, если это не знак судьбы, не знамение, то что? Говорю тебе, как прорицательница. Я такое вижу сразу. Судьба отметила тебя. Иначе не объяснить.       Том медленно кивнул. Он словно опробовал её слова на вкус, и они ему нравились.       — Вот и я о том же. — Его голос зазвучал ниже, глубже, обретая ту особенную интонацию, с какой говорят о вещах, не подлежащих сомнению. — Я всю жизнь жил с мыслью, что я не такой, как все. Что я особенный. Что рождён для чего-то великого, того, что не способен постигнуть ни один обычный волшебник. А я способен. Я всегда это знал. И вот теперь я вознаграждён.       Он повернул голову и посмотрел на неё в упор, не как на собеседницу, а как на свидетельницу его величия.       — Да и камня у меня нет, Гермиона, — добавил он, подхватывая её сарказм с лёгкой, почти снисходительной улыбкой. И в этом была единственная правда, которую он не исказил.       — Ну вот, — она развела руками, и улыбка её стала шире, почти до боли в скулах. — А других способов воскреснуть я и не знаю. Значит, остаётся только одно объяснение. Ты был избран. И теперь весь мир это увидел.       Гермиона всматривалась в него, стараясь разглядеть хоть что-то за тёмными зрачками. Но сколько бы она ни вглядывалась, там не было ничего. Или она просто не видела. Её взгляд снова упал на его пальцы, и она заметила, что Том машинально прокрутил кольцо на пальце. Тот самый жест, которого она раньше не замечала. Или не придавала значения. А теперь этот жест кричал ей о том, о чём она не могла спросить.       Её рука снова легла на его ладонь, накрывая кольцо. Пока внутри всё кричало, достать палочку и обезоружить его.       Кончики её пальцев коснулись холодного металла, и на долю секунды она представила, как сдёргивает его одним резким движением. Как бежит. Как всё заканчивается. Но вместо этого она лишь мягко сжала его ладонь и отпустила.       — Тебе нужен отдых. Я пойду. — проговаривая чуть с задержкой, ведьма поднялась.       С этими словами она вышла из кабинета. Дверь закрылась за ней с мягким щелчком, отрезая её от того, что она только что видела.       Коридоры Хогвартса гудели.       Школьники высыпали из классов, болтали, смеялись, строили планы на вечер. Никто из них не знал, что произошло час назад.       Никто не представлял, что человек, чей кабинет только что покинула Гермиона, только что воскрес из мёртвых. Для них этот день был обычным. Самым обычным.       Гермиона шла сквозь толпу, рассеянно кивая на приветствия, и чувствовала себя призраком, застрявшим между двумя мирами. В одном только что пролилась кровь и свершилось непоправимое. В другом дети обсуждали домашнее задание.       — Да что мне эта учёба? — донёсся до неё обрывок разговора. Группа старшекурсников стояла у подоконника, и один из них, высокий, с галстуком Слизерина, говорил громко, не стесняясь. — Я и так знаю, кем стану.       — Да ты ему не сдался, Эмэт, — фыркнул кто-то из приятелей.       — Как раз такие ему и нужны. — Парень гордо выпрямился, и его голос зазвучал увереннее. — Воландеморт ищет преданных. Тех, кто не боится. Тех, кто готов продолжать его дело. И я буду среди них.       Имя, которое пока пряталось в тени, прозвучало обещанием. Ещё не прогремело на весь мир, ещё не заставляло вздрагивать, ещё не ассоциировалось с кровью и войной.       Для этих мальчишек оно было другим. Символом. Знаком принадлежности к чему-то великому. Они переглянулись и засмеялись, но в их смехе не было насмешки над тем, о ком они говорили. Только восторг. Только предвкушение.       Гермиона прошла мимо, не замедляя шага. Никто не заметил, как натянулась кожа на костяшках в сжатом кулаке. И даже дети, которые не знали его, уже тянулись к нему. Не подозревая, что это солнце однажды сожжёт их дотла.