Часть 31. В случае пожара закройте дыхательные пути. В случае культа — откройте глаза.

      Гермиона нырнула за тяжёлую ширму и застала Малфоя именно там, где и ожидала.       В углу, над бокалом, с таким видом, будто он владел этим баром и всеми его запасами.       — Почему ты в баре, а не с учениками? Ты же их сопровождаешь. Сегодня день посещения Хогсмида, Малфой. Ты отвечаешь за них. А вдруг с ними что-то случится, пока ты тут прохлаждаешься? Ты хотя бы знаешь, где твои младшекурсники, или мне не спрашивать?       Драко неспешно провёл пальцами по волосам, зачёсывая их к макушке, и сделал глубокий глоток из бокала.       — Я предлагал им пойти со мной в бар. Но они отказались.       Гермиона сомкнула губы так плотно, что они почти исчезли с лица.       — Что? Ты предлагал им пойти в бар? Школьникам? — Она бы не удивилась, если бы это оказалось правдой. В конце концов, это же Малфой.       — Лучше пусть пьют со мной. Под моим присмотром.       Челюсть Гермионы отвисла, и она на секунду зависла, уже совершенно не понимая, где заканчивается его ирония и начинается что-то, за что их обоих могли бы уволить.       — Да угомонись ты. — Драко отмахнулся, даже не взглянув на неё. — Никуда я их не звал. Шляются где-то, я не обязан ходить за ними по пятам. Как нагуляются, отведу их обратно. Целых и невредимых, между прочим.       Гермиона выдохнула так, будто разом осушила все лёгкие.       Ей давно пора было привыкнуть. Малфой, каким бы он ни был, вряд ли поступил бы так безответственно. Свои обязанности учителя он исполнял, как сказала бы она сама, спустя рукава, но на деле — вполне хорошо.       Просто никогда не признавал этого вслух. И она не собиралась ему об этом говорить. Во всяком случае, не сегодня.       — Впрочем, я не за этим тебя нашла, чтобы учить тебя, как следить за детьми.       — Тогда выкладывай и не мешай мне спиваться. У меня, знаешь ли, график. С одиннадцати до двух я трагически пью в одиночестве, и ты в него не вписана.       Малфой медленно потянул шею, разминая застывшие мышцы. Пытаясь справиться с раздражением от того, что она снова его нашла. Впрочем, он и сам собирался её искать. После того, что произошло.       Гермиона подтянула плащ ближе к себе и села напротив. Дождь был проливной и холодный. Она попала под него, когда отвела своих учеников в театр, и отправилась искать Малфоя.       Потому что была уверена, что он где-то в барах. И оказалась права. Она выбрала самый приличный — и нашла его.       Слишком легко. Слишком точно. Кажется, она начала понимать его гораздо лучше, чем хотела бы. Переведя тему, Гермиона быстро огляделась по сторонам.       — Я думаю, это кольцо у него на руке, — Гермиона прижала пальцы к губам, понизив голос до почти неразличимого шёпота. — Кольцо Марволо… он носит его постоянно. Я помню, как Альбус нашёл его и пытался уничтожить.       Она говорила быстро, почти захлёбываясь, перескакивая с одной детали на другую — вытаскивая из памяти всё, что когда-то слышала.       Драко перестал пить. Бокал так и остался в его руке, когда волшебник полностью проникся в её рассуждения.       — Стоп, — перебил он. — Я так и не услышал главного. Почему вся эта истерия именно вокруг этого крестража?       — Потому что это не просто один из всех, — она отодвинула газету, лежавшую между ними, словно та мешала думать. — Это якорь. На нём фиксируется первый раскол души. Он… запускает всё остальное.       Драко прищурился.       — То есть до него он ещё… обратим?       — Да. Почти, — Она резко кивнула. — Именно. До первого — ещё да. То есть. До него можно что-то еще изменить и исправить будущее. Но что, если особенность именно в том, что он убил мать?       Гермиона провела ладонями по лицу, словно пытаясь прогнать усталость, но вместо этого только глубже в неё провалилась. Она машинально подозвала официанта и заказала сливочное пиво, не обращая внимания на то, как Драко зыркнул на нее.       — Мы уже выяснили, что других крестражей у него пока нет, — продолжила она тише, но быстрее. — Значит, это будет первый. И именно сейчас. А если он убил мать… — она сглотнула, — нет ничего более… значимого. Более сакрального.       — И ты думаешь, это кольцо, — медленно произнёс Драко.       — Я не думаю… — она запнулась, пересохшее горло предательски подвело. — Я почти уверена.       — Почти? — Он смотрел на неё в упор, не мигая.       — Да. Почти. — Гермиона выдержала его взгляд. — Я думаю, это кольцо. Я почти уверена, что оно и есть нужный нам крестраж.       — Ты и с его матерью была почти уверена.       — Но я же угадала! — Гермиона подалась вперёд, и голос её зазвенел. — Он всё же убил её. Пусть не совсем намеренно, но убил. А значит, тот момент и был переломным. Я была права. Пусть он защищался от неё, но убил же.       Драко молчал. Он смотрел на неё, и это молчание было громче любого ответа.       — Что? — не выдержала она.       — Ничего. Просто «почти» и «уверена» — это не одно и то же, Грейнджер. И ты это знаешь.       Он отвернулся и выпустил струйку дыма в потолок закурив.       Гермиона смотрела на его профиль. На острые скулы. На сигарету между пальцев. Внутри снова закипали обида и упрямство.       Она схватила бокал, сделала торопливый глоток и снова подалась вперёд.       — Тогда я могу объяснить, почему именно кольцо. Его кольцо — это кровь. Род. Наследие. Это не случайный предмет для него. Это… идеальный сосуд.       — А остальные? — не отступал он. — Дневник, медальон… ты сама говорила.       — Я не думаю, что они были тогда у него под рукой, — протараторила Гермиона. — Или, по крайней мере, не так привязаны к нему. Он не носит их на себе. А кольцо — носит. Постоянно.       Она сжала пальцы, будто удерживая мысль, чтобы та не рассыпалась.       — Подумай сам. Он убил мать. Женщину, которую ненавидел и от которой пытался отречься. Но это кольцо — единственная вещь, что связывает его с ней. С её родом. С её кровью. Если крестраж создаётся на сильной эмоции, на расколе, то что могло подойти лучше, чем фамильное кольцо, которое он носил в момент её смерти? Это не случайный предмет. Это символ.       Драко внимательно слушал её.       — Но ты не уверена?       Гермиона на секунду шикнула на себя.       Она узнала эту интонацию. Ту самую, с которой убеждала его, что Меропу можно спасти, что она остановила Тома, что всё изменилось. Тогда она тоже была почти уверена. И ошиблась.       — Нет. Не уверена, — произнесла с упавшим голосом.       Пауза и сразу резкий вдох, будто она сама не позволила себе сомневаться.       — Но мы обязаны проверить, в кольце ли он. Я знаю как, нужно только забрать его и узнать это.       Ведьма наклонилась ближе, почти к самому столу, и прошептала.       — Нам нужно достать его кольцо.       У Драко дёрнулась челюсть.       Парень даже отодвинул полупустой бокал, словно придавая своим словам вес.              — Так, нет. — Малфой резко взмахнул кистью перед её лицом, будто отрезая саму возможность спора. — Остановись. Ты что, решила стащить его?              — Да. А как ещё, Малфой? Как нам узнать, в нём ли он? — Она облизала губы, стёрла пенку с верхней. — Я чувствую это. Ставлю двадцать галеонов: он там. Поэтому да. Нужно украсть кольцо.              — Нет, Грейнджер. — Его голос прозвучал низко, почти рокочуще. — Ты не сунешься за его кольцом. Даже не думай.              Гермиона вскинула брови. Такого грубого отказа она не ожидала.              — Ты в своём уме? А как ещё?              — А вот так. — Он подался вперёд, и в его серых глазах мелькнуло что-то опасное. — Я тебя знаю как облупленную. Ты сейчас сорвёшься это проверять и вляпаешься так глубоко, что мне потом придётся тебя оттуда вытаскивать. И разгребать всё за тобой. Как обычно.              — Да когда такое было, Малфой?              — А мы будем проверять? — Он прищурился, и в этом прищуре было больше угрозы, чем в иных словах. — Забудь. Без меня не рыпайся.              Парень потёр переносицу, обвёл бар круговым движением глаз и тяжело вздохнул, словно одна только мысль о её возможной выходке уже вымотала его.              — Слушай меня внимательно, Грейнджер. Ничего не делай без меня. Поняла? И уж точно не пытайся стащить кольцо в одиночку. Сначала — план. Потом — всё остальное. Без самодеятельности. Сначала нужно понять, как его забрать. И только потом — убедиться, что мы вообще правы, и что кольцо и есть крестраж.              — Ты, правда, думаешь, что я действую, не подумав? — ведьма скрестила руки у груди в замок.              — Да, думаю. Поэтому сначала ты советуешься со мной. А уже потом — включаешь свой гениальный мозг и идёшь делать глупости.              Гермиона фыркнула, отводя лицо. Драко заметил это и, уже зная её упрямство, повторил:              — Ты меня услышала, Грейнджер?              — Да-да, услышала, — пробубнила ведьма.              — Вот и отлично.              Он сделал глоток огневиски, окинув её взглядом.              — Тебя там твои сопляки не ждут в театре? — бросил он, даже не пытаясь скрыть, что выгоняет её.              Слова хлестнули по щеке, и Гермиона машинально потёрла её, будто раздражённое, зудящее место. Внутри закипало, но она сжала зубы и заставила себя не ответить резкостью. По крайней мере, сразу.              — Ты про своих не забудь, — отзеркалила она, и голос её был сух, как пергамент.              Ей стало тошно от того, как он гнал её.       Тошно вдвойне от того, что она и сама не собиралась задерживаться здесь дольше положенного. Но слышать это из его уст было совсем иным.              — Раз всё, то не смею задерживать тебя, — Драко щёлкнул пальцами в сторону официанта, подзывая его, и лениво склонил голову, будто только что вспомнил о её присутствии. — Что-то ещё? Или ты рассчитываешь на прощальный поцелуй?              Гермиона могла взорваться от злости. Раньше она бы и бровью не повела на такую реплику.       Но теперь внутри ухали снаряды, и каждый его пинок к выходу оставлял после себя выжженную землю.       Она смотрела на него, и в голове полыхнуло и погасло.        Ну и козёл же ты, Драко Малфой.       Именно теперь, именно в эту секунду она с облегчением вспомнила, что в ту ночь не опустилась до того, чтобы переспать с ним.              Официантка подошла к ним.              — Что-то ещё?              Гермиона поправила плащ, дёрнула ремень — резко, нервно, — и вонзила в Малфоя взгляд, способный испепелить его прямо на стуле.              — Можно счёт, — небрежно потребовала Гермиона.              Официантка грузно кивнула и полезла в карман фартука, доставая узкий блокнот. Пока её толстые пальцы медленно перебирали страницы, Гермиона почувствовала, как внутри закипает знакомое, злое желание — отомстить.              Хоть чуть-чуть. Хоть за этот вечер.              Когда официантка подняла глаза и спросила: «Кто платит?», Гермиона медленно, почти сладко улыбнулась и задрала бровь так высоко, что та едва не исчезла под волосами.              — Он. Запишите напиток на его счёт.              Гермиона поднялась из-за стола так же стремительно и холодно, как январская метель. Занавесь качнулась за её спиной. Драко проводил её взглядом, и в его глазах мелькнуло что-то, чего он не позволил бы увидеть никому. Что-то, похожее на «я опять её прогнал».       Но через секунду оно исчезло. Официант поставил перед ним новый бокал, и Малфой залпом осушил половину.              Драко поймал этот бросок мгновенно, даже не шевельнувшись. Вибрация от её слов прошла через весь стол и отдалась в его пальцах. Единственное, что выдало его, был язык, который медленно, туго прокатился за щекой.              — Я всё оплачу, — спокойно бросил Драко официантке. — И повторите ещё раз то же самое.              Женщина ушла, не проронив ни слова.              Драко постучал пальцами по запотевшему бокалу, пытаясь отогнать, от себя эту грязнокровку. Да, именно так он должен был её называть. Не Грейнджер. Мать её.              Но сейчас, внутри своей головы, он уже называл её именно Гермионой. И это бесило больше всего.              Чёрт. Что с ним будет потом?              Даже сейчас, когда она насупилась и вывела его из себя, как умела только она, в голове вспыхнула одна-единственная, горячая мысль, которая не давала покоя даже после того, как она ушла.              Отшлёпать её за эту строптивость. Нежно. Играючи. Без унижений.              Он знал, что такая, как она, никогда не позволит себе настоящего унижения. И самое удивительное — именно это в ней его и заводило. Её импульсивность, безумие, дерзость — всё то, что раньше он считал отвратительными качествами, теперь будоражило кровь.              — Мда… — тихо выдохнул он, поднося бокал к губам и пытаясь сжечь себе все рецепторы, лишь бы не думать о ней.       Он прогнал её.       Или сделал вид, что прогнал. А потом поймал себя на мысли: когда он начал столько пить?       Раньше такого не было. Ах да. Родители. Пожар. То, как они погибли там. Мать бы точно осудила его за это. Не одобрила. Но её здесь не было.              Воспоминание ударило под дых и ненадолго отрезвило. Драко не допил, бросил деньги на стол и вышел, чувствуя, как внутри всё ходит ходуном.              Самое паршивое, что после этого разговора, после того, как Грейнджер снова выбила его из колеи, в голове засела мысль, липкая и греховная.        Чтобы получить её тело, нужно отдать свою душу?       Он попытался выжечь её калёным железом, но она лишь тлела. Не гасла.              Но он умел гнать такие мысли. Гордился этим.              Особенно когда Селеста прекрасно справлялась забыться. Скрашивала будни, занимала голову, заполняла постель. Трахать другую помогало. Всегда помогало. И в груди даже не ныло.              Малфой помнил, как едва не согрешил в Грейнджер. Вернее, хотел проверить: в ней ли дело или в нём самом?              Но вовремя остановился и теперь не жалел, что их оборвали. Грейнджер точно не должна была стать его падением. Хотя, если честно, падение это давно уже случилось. Просто он делал вид, что ещё стоит на ногах.       Малфой должен быть собой.       Циничным. Холодным. Тем, у кого есть только один билет домой, и он не собирается отдавать его ей. Он повторял это себе каждое утро, как молитву, как заклинание, которое должно было удержать его на плаву.       Привязываться к ней — глупость.       Привязываться к ней — значит собственными руками усложнить то, что и без того было невыносимо сложным. А проблем у него хватало.       Крестраж, Реддл, Асцендент, который до сих пор не работал как надо, и каждую ночь он просыпался от мысли, что они здесь застрянут навсегда. Или что выберется только один. И этим одним должен быть он.       Только где-то глубоко, под рёбрами, тикал счётчик дней.       Когда придёт конец. Когда наступит момент, и он наконец забудет это сероглазое стихийное бедствие.

***

      Этот день предвещал тревогу. Ещё до рассвета за окном прокричал ворон, разбудив её резким, скрежещущим криком.       Пасхальные каникулы опустошили школу.       Дети разъехались по домам, коридоры затихли, и Хогвартс, казалось, выдохнул, но не облегчённо, а затаённо, будто набирая воздух перед ударом.       Гермиона продолжала поиски. Асцендент, Реддл, кольцо. Мысли крутились в голове безостановочно, как заевшая пластинка.       Но слова Малфоя засели в ней намертво. Сверлили. Хотелось сделать всё самой, назло ему, просто чтобы доказать. Она не слабохарактерная. Она не нуждается в няньке.       Но она помнила: если оступится, если провалится, Реддл разорвёт не только её, но и Драко. Весь их план полетит в пропасть. Поэтому она всё ещё ходила тенью. Осторожно и бесшумно, взвешивая каждый шаг.       Их история набирала обороты, и Гермиона кожей чувствовала приближение кульминации, той точки, за которой либо победа, либо смерть.       Селеста перехватила её в коридоре.       Подлетела, ухватила за локоть и, сияя, сообщила, что они вместе идут на собрание. Но по тому, как заискрились её зрачки, как дрогнули уголки губ, Гермиона поняла: их ведут не в привычный зал. Либо место изменилось, либо изменилось что-то куда более важное.       Она оказалась права.       За длинным дубовым столом в общем кабинете, где раньше собирались преподаватели, теперь рассаживались Пожиратели. Это случилось. Они с Драко дождались.       Теперь они были не просто адептами его культа, не просто верными сторонниками. Они вошли в ближний круг. Том собрал за этим столом самых преданных, и Гермиона с Драко, разумеется, оказались среди них.       Татуировка на руке Драко, та, что он носил ещё из своего времени, от своего Тёмного Лорда, здесь, под палочкой Реддла, переродилась.       Змей больше не вылезал из черепа. Теперь он обвивал его, душил и одновременно защищал. Реддл переделал метку под себя, и рисунок послушно изменился, будто признавая нового хозяина.       Драко протянул руку почти буднично, с привычной лёгкой гримасой, зная, что после останется лишь лёгкое онемение. Для него это была всего лишь смена хозяина. Ни больше, ни меньше.       С Гермионой всё было иначе.       Когда змей начал выползать из палочки Реддла и вгрызаться в её кожу, она впервые в жизни почувствовала, как кусают зубами. Настоящими. Каждый сантиметр плоти горел.              Она сжала челюсть, и лишь побелевшие костяшки на подлокотнике выдали, чего ей это стоило.       Теперь сомнений не осталось. Малфой и Грейнджер получили то, чего добивались.       Они втёрлись в доверие. Они заработали входной билет в святая святых, в самое сердце тёмного мрака, куда не проник бы ни один шпион.       Даже собрания, ещё недавно казавшиеся почти невинными, речи о справедливости, о защите, о мире без страха, теперь обрастали спорами, пропитывались чем-то иным.       На сцену выводили преступников и «осквернителей крови». Их клеймили хищными монстрами, врагами, которых необходимо уничтожить ради общего блага. Том карал их под одобрительные возгласы, и зал взрывался поклонением, которое с каждым разом звучало всё увереннее. Всё громче. Всё необратимее.       Гермиона постоянно оглядывалась. Всматривалась в лица, в глаза, в приоткрытые рты.       Она надеялась хотя бы на секунду, хотя бы у одного человека увидеть испуг.       Отвращение. Желание встать и уйти. Но нет. Ничего. Только восторг, только жадное предвкушение, только вера в то, что они на стороне добра. И от этого ей становилось холоднее, чем в самый лютый мороз, когда одежда не греет, а только жжёт кожу.       Дом, в который прибыли Пожиратели ещё помнил детский смех.       Ещё хранил тепло женских рук, встречавших мужа у камина после долгого дня в Министерстве. Но сегодня этот дом содрогнулся до самого фундамента.       Защита была разорвана раньше, чем особняк успел вскрикнуть, и теперь по персидскому ковру, что принимал когда-то подошвы самых влиятельных волшебников, елозили колени его хозяина. Министр стоял на коленях, связанный, с разбитой губой и тяжёлой одышкой, но глаза его сверкали яростью, а не страхом.       — Глупцы, — прохрипел он, перекатываясь с колена на колено. — Самоубийцы. Вы хоть понимаете, чей дом посмели прийти?       Гермиона стояла за спиной Реддла.       Не в тени, а именно за спиной — там, где теперь всегда находилась, когда Том выходил на дело. Его палочка была направлена ровно в переносицу Министра, и рука не дрожала.       Том смотрел на старика сверху вниз, и в этом взгляде не было ни гнева, ни торжества. Только холодное, почти скучающее превосходство.       — Не думай, щенок, — Министр сплюнул кровь на собственный ковёр и усмехнулся, — что, убив меня, ты станешь ближе к Совету. Тех, кто мешает тебе, меньше не станет. Я был не единственным, кто закрывал тебе путь туда. Я был лишь тем, кто не побоялся сказать это вслух.       Он обвёл взглядом комнату, замечая ещё нескольких Пожирателей, что рассредоточились по гостиной, как тени.       — Можешь убить меня. Но это ничего не изменит, и ты не попадешь туда куда рвешься. Думаешь, мало тех, кому я не стал лизать задницу? Если бы я лебезил перед каждым чудиком, решившим прибрать власть к рукам, я бы давно уже был мёртв. Или, что хуже, стал бы одним из вас.       Он перевёл дыхание, и грудь его засвистела.       — Тебе не проникнуть в Совет, мальчишка. И уж тем более не получить то, что ты хочешь. Я всё сделал для того, чтобы такие, как ты, со своими фанатиками не добрались до настоящей власти. Вы же просто кучка чокнутых. Вам путь туда заказан.       Том чуть склонил голову, и на его губах проступила усмешка.       — Но тем не менее я окажусь там. И вы, мистер Эберс, мне не помешаете. Тем более что в Совете осталось не так уж много тех, кто выступает против моей кандидатуры. По странному стечению обстоятельств их становится всё меньше.       Министр грузно, утробно расхохотался, и смех этот был похож на кашель умирающего зверя.       — Ох, мальчишка. В тебе говорит максимализм. Ты думаешь, власть берётся захватом? Глупость. Власть — это не кресло, которое можно отнять силой. Такие, как ты, приходят и уходят. Я видел их десятки за свою жизнь. Все они думали, что достаточно убить пару чиновников — и мир ляжет к их ногам. И где они теперь? Их имена никто не помнит. Их дела — пыль в архивах. А Совет стоит. Стоял до тебя, будет стоять и после.       Он замолчал, переводя дыхание, и теперь в его глазах мелькнуло что-то похожее на жалость. Не к себе — к Тому.       — Власть получает не тот, кто умеет её захватить. Власть получает тот, кто сумеет её удержать. А для этого, щенок, нужно нечто большее, чем горстка фанатиков и громкие слова. Нужно, чтобы люди сами отдали тебе эту власть. По доброй воле. Потому что поверили. А ты? Ты умеешь только брать. Брать силой, брать страхом, брать смертью. Но удержать не сможешь.       Он сплюнул снова, теперь уже без крови, просто с отвращением.       — Ты не первый, кто пробивает себе путь трупами. И не последний. Но все вы заканчиваете одинаково. Одинокой смертью среди руин, которые сами же и создали. Запомни мои слова, мальчишка. Они тебе ещё аукнутся.       Том слушал старика. Не перебивал. Лицо Лорда оставалось бесстрастным, но Гермиона видела, как на тыльной стороне его ладони, сжимавшей палочку, натянулись вены.       Он не вышел из себя. Не сорвался. Он просто ждал, пока старик закончит.       — Вы правы, Министр. Власть действительно нужно уметь удержать. Но вы ошиблись в одном. Я умею не только брать. Я умею ждать. Я умею слушать. И я умею делать так, чтобы люди сами отдавали мне то, что мне нужно. По доброй воле. С улыбкой. С благодарностью. Вы не видели этого, потому что не хотели видеть. А теперь уже поздно.       Он поднял палочку выше, и зелёный огонёк заиграл на её кончике.       — Весь Совет будет моим. Не потому, что я захвачу его. А потому, что меня в него пригласят. Те, кто выживет. Те, кто поймёт, что сопротивление бесполезно. Те, кто уже сейчас пишут мне письма с просьбой о встрече, пока мы тут с вами беседуем. Вы проиграли, Министр. Вы проиграли в тот момент, когда решили, что я — просто очередной безумец с палочкой. Я не безумец. Я — будущее.       Министр посмотрел на него, и в его глазах, только что горевших яростью, мелькнуло что-то новое. Усталость. Или понимание. Или и то и другое сразу.       — Что ж, — прохрипел он, — тогда убей меня. Посмотрим, как долго ты продержишься на костях тех, кто тебе мешал. Удачи, мальчишка. Она тебе понадобится.       Гермиона огляделась.       В дверном проёме, неестественно вывернув конечности, лежали два тела. Жена и сын Министра. Их память была разорвана в клочья, искромсана так грубо, что ни один легилимент уже не собрал бы из этих осколков ни лица нападавшего, ни проникших в дом. Но не убиты.       Над домом, разъедая ночное небо, пульсировала Тёмная Метка. Зелёный змей выползал из черепа, и его свет отбрасывал на крышу дрожащие тени.       Что-то острое и ледяное ворвалось в ноздри, и сознание вынырнуло из мути, как из-под воды.       Инстинкт ведьмы сработал быстрее мысли.       Гермиона развернулась, ещё не видя опасности, но уже зная, откуда она придёт. Двое авроров заходили со спины Тома — бесшумно, как волки, — и их палочки уже были нацелены ему между лопаток.       Она не думала. Тело само бросилось вперёд, и палочка описала широкую дугу. Два удара — два глухих стука.       Авроры рухнули, как подкошенные бутоны, не успев даже вскрикнуть. Тяжёлые тела грохнулись о пол, и Министр, всё ещё стоявший на коленях, взвыл от хохота, брызгая кровью. Он смеялся, глядя на своих поверженных защитников, и смех этот был безумным, надсадным, почти торжествующим.       Те, ради кого он тянул время, лежали без сознания, а Гермиона уже добила их Сонным заклинанием — быстрее, чем кто-либо из Пожирателей успел поднять палочку. Быстрее, чем сам Реддл.       Том еле обернулся. Только шея, только лёгкий поворот головы.       Он не видел картины падения, не застал момент её удара, но понял всё мгновенно. Его взгляд скользнул по двум бессознательным телам, по её всё ещё поднятой палочке, по её груди, что вздымалась после резкого выпада. Он ничего не сказал. Только опустил коротко веки, едва заметно. Но этого хватило.       Гермиона не смогла бы описать, что почувствовала в этот миг.       По груди разлилось тепло, предательски приятное, как у кошки, которую почесали за ушком. Она подавила это чувство раньше, чем оно успело оформиться в мысль, и заставила себя отвести взгляд.       Пока Министр всё хохотал. Тот, кто ещё минуту назад размазывал грязь по имени Реддла, кто перекрывал ему путь в Совет, кто был последним серьёзным препятствием. Теперь он стоял на коленях перед волшебником, которого называл щенком, и смеялся собственной гибели.       Сегодня пал ещё один. И каждый раз, когда очередной противник Тома исчезал, путь перед ним становился шире. Она сама только что расчистила этот путь. Своими руками.       Тело Министра рухнуло на персидский ковёр с глухим, окончательным стуком.       Том проводил его взглядом без тени торжества, лишь с холодной удовлетворённостью мастера, завершившего работу. Он развернулся к своим людям и произнёс, почти буднично, поправляя манжет.       — Не разбив яиц, омлет не приготовить.       Фраза упала в тишину, как последний гвоздь в крышку гроба, и Пожиратели отозвались на неё почтительными кивками. Гермиона стояла среди них и не моргала. Она смотрела на мёртвое тело, на двух спящих авроров, на сына и жену Министра, что лежали в проёме с разорванной памятью, и внутри неё было пусто. Том вынул карманные часы, щёлкнул крышкой, сверился со стрелками.       — Вы хорошо поработали, друзья мои.       От этой скупой похвалы тучные маги склонили головы ещё ниже. Гермиона оттянула ворот, чувствуя, как комната вдруг превратилась в сауну. Влажную, душную, пропитанную запахом пороха и крови. Том развернулся к ней с видом лектора, который чуть устал от долгого хождения по кабинету, но не настолько, чтобы не заметить деталей.       — Я бы их не заметил, — произнёс он, защёлкивая крышку часов и убирая их в карман. — А ты заметила. Хорошая реакция, Гермиона.       Она выдержала его взгляд и ответила ровно, почти зеркально:       — Для этого у тебя есть я. Делать то, чего не замечаешь ты.       Том задержал на ней взгляд чуть дольше обычного, затем обернулся к остальным.       — Оставьте нас. И сотрите все следы в доме.       — Да, мой Лорд.       Обращение, которого Гермиона ещё не слышала в этом времени, пронзило грудь насквозь, как ледяная спица. Пожиратели растворились в темноте коридора, а она ещё раз окинула взглядом комнату.       Спящие пленники. Мёртвый хозяин. Изуродованная память его семьи. И Том, стоящий посреди всего этого с видом человека, который только что закончил скучную, но необходимую работу.       — Впрочем, — проговорила она, делая шаг к нему, — мне не нужно прикрывать тебя, когда ты бессмертен. Но я всё равно буду делать это.       Слова сорвались с губ прежде, чем она успела их взвесить.       Тон был гладким, и от этого сходства, от этой непрошеной интонации, её саму пробрал мороз по шее. Так говорила Беллатриса. Так она выдыхала приветствие своему Лорду в ту ночь, когда Гермиона лежала под ней на грязном полу Мэнора, захлёбываясь слезами и собственной кровью. Та же нота. Та же преданность в голосе.       Гермиона замерла, осознав это, и внутри всё свернулось. Но Том уже повернулся к ней, и его губы тронула лёгкая, почти тёплая улыбка.       — Тогда я думаю, нам стоит передохнуть.       Он вывернул ладонь, протягивая ей руку, и Гермиона, не раздумывая, вложила свои пальцы в его. Мир вокруг них сжался в знакомую тугую воронку, а через секунду выбросил их на широкую зелёную поляну.       Подошвы её сапог утонули в чуть влажной траве, и она огляделась, делая быстрые пометки в уме. Они всё ещё на территории поместья, лишь преодолели пределы дома. Над головой вместо луны искрила Тёмная Метка, заливая поляну призрачным зеленоватым светом.       — Предлагаю скрасить вечер игрой.       Том уже стоял у корзины с клюшками. Он вынул две и провернул их в руках. Затем покачал чуть бёдра, примеряясь к клюшке, но весь его ритм сбился, когда Гермиона, не глядя на него, подняла ногу.       Разрез на юбке, скромной, до колена, как и полагалось ведьме в этом времени, разошёлся ровно настолько, чтобы обнажить колено в капроне и ремешок чехла на бедре.       Палочка скользнула в крепление, ткань упала обратно, и всё исчезло. Но он уже увидел. И она, кажется, даже не поняла, что только что показала ему больше, чем любому другому.       — Будем играть в гольф?       — Да, в гольф, — Том вернул внимание на клюшку и повертел в пальцах, примеряясь к хвату. — Говорят, что в гольфе главный соперник — не другой игрок, а само поле. Ты сражаешься не с человеком, а с ландшафтом, с ветром, с собственной точностью. Это делает его почти медитацией. — Он бросил на неё короткий взгляд. — Играла раньше?       — Нет. Но правила я знаю.       — Отлично. Тогда сыграем.       Он протянул ей клюшку. Их пальцы на мгновение встретились на рукояти, и Гермиона приняла её, стараясь не выдать, как дрогнула рука. Том вынул вторую клюшку, подкинул в ладони и взмахом палочки установил мячик на траву. Его стойка была безупречна.       Он подтянулся, замахнулся и отправил мяч точно в лунку. Ни одного лишнего движения, ни одной ошибки.       Гермиона зажала клюшку под мышкой и похлопала.       — Вау. Ты, смотрю, мастер. Скажи честно: есть хоть что-то, в чём ты не преуспел? Готовка там, макраме, игра на арфе?       Том опёрся на клюшку и посмотрел на неё с тем выражением, которое означало, что он принял игру и на поле, и в разговоре.       — Я предпочитаю занятия, в которых важен контроль. Не той грубой силы, что ломает, а той, что направляет. Чувствовать, как малейшее движение отдаётся в другом — будь то клюшка, палочка или… — он сделал микроскопическую паузу, — …партнёр. Есть красота в том, чтобы удерживать грань. Ровно на границе между удовольствием и болью. Не переступая. Но подходя так близко, что это ощущается кожей.       Он поднял на неё глаза, и в их тёмной глубине мелькнуло что-то хищное.       — Так что, пожалуй, макраме мне бы подошло. Узлы, натяжение, правильный хват… Но я предпочитаю более живые материалы.       Гермиона чуть не поперхнулась воздухом, но взяла себя в руки быстрее, чем он, заметил.       — Знаешь, чем гольф похож на хорошую дисциплину? И там, и там важен удар. Точечный. Сокрушительный. И предвкушение... — Его глаза потемнели, и половина лица утонула во мраке, став для неё почти невидимой.       У неё перехватило дыхание, и лёгкие сжались до размера грецкого ореха.       Она не заметила, как пальцы сами легли на рукоять и двинулись вверх-вниз. Медленно, почти заворожённо, словно гладили не дерево, а что-то живое. Спохватилась. Отдёрнула руку.       — Тогда покажи мне этот удар. — Она оперлась на клюшку, пересчитывая языком зубы. — Посмотрим, насколько он сокрушительный.       Том качнул головой, не соглашаясь, не отказывая, а скорее принимая вызов на свой лад. Затем он снова замахнулся. Движение вышло плавным, выверенным до миллиметра, и клюшка описала широкую дугу, рассекая ночной воздух. Удар получился точным. Мяч послушно ушёл в лунку, будто только того и ждал.       Гермиона вдохнула ночного холода, но взгляд её был прикован не к мячу.       Она смотрела, как под его тонкой тканью рубашки пробегают лопатки, напрягаясь и опадая в ритме замаха. Мышцы перекатились под кожей, собираясь в узел и снова расслабляясь, и в этом движении было что-то завораживающее. Она смотрела, не отрываясь, и лишь холод, заползающий за шиворот, напоминал ей, что нужно дышать.       — Теперь твоя очередь, Гермиона.       Он отступил на шаг, освобождая ей место и указывая открытой ладонью на траву, где только что стоял сам. Девушка прошла вперёд, ощущая спиной исходящий от него жар.              Клюшка легла в ладони. Примерилась. Качнула бёдрами, пытаясь поймать равновесие, но тут воздух за её спиной сгустился. Шорох травы под его шагами, тихий стук его клюшки, отложенной на землю, и вот он уже стоял так близко.       — Ты держишь её не совсем так. Дай покажу.       Прежде чем она успела ответить, его руки скользнули под её локти, обхватывая запястья. Грудь тёмного волшебника почти касалась её спины. Она нервно переступила с ноги на ногу, и юбка скользнула по бедру, открывая разрез.       — Гольф — это искусство, — произнёс он у самого её уха, и голос его вибрировал где-то в основании черепа. — Искусство целиться. Сузить весь мир до одной точки. Почувствовать, как всё лишнее отступает. Ветер, звуки, мысли. Остаётся только цель. И ты.       Его пальцы поправили её хват на рукояти, задержавшись на костяшках чуть дольше, чем требовалось.       — Концентрация — это не просто внимание, Гермиона. Это способность забыть обо всём, кроме того единственного, что сейчас имеет значение. Ты, клюшка, мяч и лунка. Больше ничего.       Он чуть надавил на её плечи, направляя замах.       — Попробуй. Почувствуй этот момент. Когда весь мир замолкает.       Гермиона вобрала в лёгкие колючий ночной воздух и попыталась сосредоточиться на лунке вдалеке. Но как бы она ни старалась сузить мир до одной точки, мысли разбегались.       Сердце выстукивало по рёбрам с ним в один ритм. Она слышала его дыхание за спиной, чувствовала тепло, исходящее от его груди.       — Вот так. — Его руки поправили её хват, и от этого прикосновения по коже пробежал электрический разряд.       Он повёл её плечи, помогая замахнуться, и она подчинилась, позволяя его ладоням направлять каждое движение.       — Да... Очень хорошо.       Мяч сорвался и ушёл точно в лунку. Но победа эта была не её. Его горячее дыхание лизнуло раковину её уха, и она сжала рукоять сильнее.       — Это сделал ты. Так что не считается.       Когда на месте прошлого магическим образом появился новый мяч, она выдохнула, освобождаясь от его хватки, и замахнулась снова, уже сама. Удар вышел чистым, мяч закатился в лунку, и за спиной раздался низкий, одобрительный смех.       — Отлично. Ты быстро учишься.       Гермиона хотела обернуться, вскинуть бровь, ответить что-то язвительное, но воздух вокруг них снова свернулся в тугую воронку, и в следующее мгновение они стояли на вершине пологого холма. Месте над бескрайним полем, залитым призрачным светом Метки. Она ещё не успела осознать перемещение, а его руки уже легли на её талию, фиксируя.       — Уверен, ты любишь сложности.       Она встряхнула головой, сдувая непослушную прядь со лба, и попыталась сделать вид, что ничего не произошло. Но он уже толкнул носком своего ботинка между её ступней, расширяя стойку, и от этого неожиданного, почти хозяйского жеста сердце совершило кульбит.       — Ноги шире. От этого зависит твоё попадание.       Голос его прозвучал ровно, почти деловито. Но ладони на её талии не ослабли.       Напротив, пальцы чуть сжались, задерживаясь на изгибе бёдер дольше, чем требовала бы простая инструкция.       Воздух свистнул, и их снова выплюнуло — дальше, выше, на новый этап.       Гермиона уже спокойнее переносила аппарацию. Мысли больше не взбалтывались в голове, как вода в стакане. Она лишь чуть качнулась, и его рука тут же легла ей на талию, выравнивая.       Он направлял её клюшкой, показывал, как удобнее попасть по лункам, и она повторяла, сама не замечая, как её тело подстраивается под его ритм. Они прошли все уровни. Один за другим. Пока не оказались на самой верхушке, залитой лунным светом, такой светлой, будто кто-то нарочно придвинул это место ближе к небу.       Она промахнулась.       — Ну, ничего, бывает, — произнёс он, и в голосе его не было ни насмешки, ни снисхождения.       У неё пересохло во рту так, что кончик языка чуть вывалился наружу, пытаясь смочить губы. Она старалась сосредоточиться на лунке, но всё, что занимало её сейчас, происходило не впереди, а рядом. Он поднёс руку к своему лицу и провёл пальцами по губам, смачивая их своей слюной. Медленно, почти лениво.       Язык скользнул по подушечкам, и хлюпающий, влажный звук прошёл сквозь неё, как ток, ударив куда-то в низ живота и осев там горячей истомой.       Она не видела его лица за спиной, но слышала каждое движение, каждый шорох, и тело отзывалось помимо воли. Ей казалось, что она больше не в себе.       Лишь стоит где-то сбоку и наблюдает за происходящим со стороны, как за чужой сценой. Но почему-то не уходит.       Веки отяжелели и сами собой прикрылись.       Она чуть откинула голову назад, и в тот же миг его смоченные пальцы скользнули под блузку. Медленно, неумолимо, как змея. Его рука проползла сквозь кружево, захватывая сосок. Большой палец двинулся по кругу, натирая его, и она издала какой-то невнятный, сдавленный звук, не то всхлип, не то стон.       Только секундой позже поняла, что этот звук вырвался из её собственного горла.       Клюшка тяжелее упёрлась в землю, принимая на себя вес её обмякшего тела, как единственная опора теперь.       Его рука прошлась по её бедру цепочкой, поднимая подол юбки, ловко входя в разрез. Кожа разогревалась до немыслимых градусов, и всё, о чём она могла думать, это как бы не уронить клюшку.       Не потерять последнюю опору. Не рухнуть в эту траву, которая вдруг показалась ей бездонной.       Что она творит. Как такое вообще можно вообразить и принять. Где та Грейнджер, что наотрез отказывалась впутываться во всё это, а теперь стоит, замерев, и чувствует, как его пальцы кружат вокруг клитора, туда, куда прилила вся кровь, превратив тело в один обнажённый, пульсирующий нерв.       — Продолжай, Гермиона.       Он не спускал её с небес на землю, наоборот, вытягивал откуда-то снизу, из самой глубины, где воздух становился густым и горячим. Она облизала пересохшие губы, чувствуя, как язык царапает потрескавшуюся кожу.       — Сложно... делать это, когда ты меня отвлекаешь.       — Я не отвлекаю, а помогаю. — Его голос прозвучал ровно, но пальцы уже развели влажные складки, и колени её предательски ослабли. — Продолжай и покажи мне, что тебя сложно отвлечь.       Клюшка глубже ушла в траву, принимая вес её тела. Она удержала равновесие. Каким-то чудом. Каким-то остатком воли, которая таяла с каждым его движением.       — Продолжай, — скомандовал он и раздвинул её пальцами, проезжаясь по намокшей плоти, как по шёлку.       Влажный звук был едва слышен, но она уловила его и залилась краской до самой шеи.       Она сглотнула вязкую слюну и замахнулась. Промахнулась. Мяч покатился мимо лунки, а она услышала его сухое, почти учительское.       — Плохо. Пробуй ещё.       И он погрузился в неё одним пальцем, медленно, властно, заполняя её ровно настолько, чтобы дыхание сбилось, а перед глазами поплыли круги. Она успела ухватить взглядом новую точку. Мяч материализовался у носка её сапога, и она замахнулась снова.              Он вошёл глубже, вторым пальцем, и она попыталась свести бёдра, но его нога уже стояла между её ступней. Не давая сжаться. Не давая спрятаться от ощущений.       С губ сорвался стон, громкий, отчаянный, и она сама расширила глаза от того, насколько громко это прозвучало.       Что с ней? Она вела себя так, будто единственное, что её сейчас интересовало, это кончить прямо здесь, на этом идеально стриженном газоне, завалить его в траву и почувствовать в себе целиком, всем его размером. Макушка тёрлась о его грудную клетку, дыхание стало рваным, а стоны нарастали с каждым движением его пальцев.       — Если промахнёшься ещё раз, — прошептал он у самого уха, и голос его был обволакивающим, как тёмный мёд, — боюсь, мне придётся наказать тебя.       — М-м... — только и смогла выдохнуть она, приходя в себя ровно настолько, чтобы сделать замах.       Она взяла выше, шире, чувствуя, как он читает её по одному только придыханию.       Чувствует, что она уже на самом пике, на грани, за которой нет ничего, кроме слепой, оглушительной разрядки. Мяч покатился и скрылся в лунке.       Она хотела выкрикнуть и кончить. Выплеснуть из себя всё. Победу, напряжение, эту немыслимую, скручивающую внутренности близость в тот самый миг, когда мяч закатился в лунку. Но он уже вынул пальцы из-под её белья, и горячие губы прикусили мочку её уха.       — Нам пора. А то можем опоздать.       Салютный грохот в голове и теле сменился звенящей тишиной. Она замерла, чувствуя, как влажная от пота ладонь скользит по рукояти клюшки. Гермиона оторвала руку и вытерла её о подол платья, механически, не глядя.       — Пора?.. Опоздать?.. — Это было всё, что она смогла собрать в вопрос.       убы не слушались, мысли разбегались, тело ещё вибрировало от потерянной разрядки.       — Да. Нас уже ждут.       Он достал белый, безупречный платок и неторопливо протёр пальцы от её влажности. Сложил ткань в треугольник, аккуратно, как всё, что он делал, и убрал в карман брюк.       — Хочу познакомить тебя со своими друзьями.       — Друзьями?       Она всё ещё ощущала килогерцы вибраций внутри, недосказанных, невыплеснутых, и смысл его слов доходил с запозданием. Он намеренно не дал ей закончить. Оставил на самом краю и теперь смотрел на неё с тем же спокойным, изучающим выражением, с каким смотрел на луну, на поле, на разложенные клюшки.       — С твоими друзьями? — переспросила она, и в голосе её прозвучало искреннее изумление.       Она не могла представить, что у него есть друзья.       Кроме Селесты, которая была скорее адептом и фанатичкой, чем подругой. Хотя в их случае это, пожалуй, было одно и то же.       — Да. Ну же идём, я не люблю опаздывать.              Он протянул ей руку, ту самую, которой только что ласкал её.       Гермиона вложила свои пальцы в его, всё ещё ощущая липкую влагу между бёдер, и свела ноги, когда аппарация схлопнулась вокруг них.       И всё, о чём она успела подумать, это благодарность.       Благодарность за то, что всё закончилось. За то, что он остановился. За то, что она не успела натворить того, о чём потом жалела бы всю оставшуюся жизнь.       Неужели она только что была готова переспать с Реддлом?       Раньше у неё и мысли такой не возникало. Она умела отделять цель от чувств, этому её научила война. И кажется, к Реддлу чувств у неё не было. Или она так глубоко их запрятала, что совсем забыла, где находится и с кем. Каждый чёртов день. Оказалась такой самоуверенной, что решила: она не одна из тех, кому можно залезть в голову и оставить там часть себя.       Она ошибалась.       И осознание этого сейчас, в слепой воронке аппарации, было страшнее всего, что он мог с ней сделать.