Часть 32. В случае пожара закройте дыхательные пути. В случае Реддла — откройте глаза.

      Они прибыли в самое сердце Лондона, туда, где дышать можно было только вполголоса.       Закрытый клуб для избранных прятался за неприметной дверью, но стоило переступить порог, как реальность снаружи гасла, уступая место иному миру.       Миру без кричащей позолоты и вульгарной пышности. Только безупречный вкус и тихое, уверенное богатство. Здесь собирались не для того, чтобы смотреть на других, а чтобы другие знали: ты здесь.       Гермиона успела переодеться в платье и теперь шла под руку с Реддлом, чувствуя, как её тело всё ещё помнит каждое его прикосновение.       В висках барабанила кровь, и этот ритм никак не вязался с атмосферой клуба. Её шатало от диссонанса. Сначала убийство, затем поле для гольфа, его пальцы. Всё, что минуту назад выкручивало её наизнанку, а теперь она входила в зал, как своя, и никто не видел, чего ей это стоило.       Они преодолели анфиладу комнат и вышли к широкому столу, за которым уже собралась компания влиятельных магов.       Сотрудница зала приветствовала Реддла с такой теплотой, с какой встречают только желанных гостей. Даже по тому, как она произнесла его имя с лёгким придыханием, стало ясно: он здесь не впервые.       Волшебники и ведьмы за столом приподнялись, замахали руками, и кто-то с краю даже поднялся, протягивая Тому ладонь. Мужчина в роскошном костюме, но без пиджака, с небрежно скинутой подтяжкой, что придавало ему особый шарм, лёгкости, и отсутствие натянутых формальностей.       — Позвольте представить мою спутницу. Гермиона.       Она почтительно склонила голову, и Том указал ей на диван, глубокий, обитый тёмной кожей, рассчитанный ровно на двоих.       Гермиона опустилась первой, чувствуя, как мягкая обивка принимает её, и тут же вокруг задвигались, зашумели, потянулись знакомиться. Ведьмы протягивали ей руки, мужчины склонялись в полупоклонах, перебрасывались именами, должностями, названиями отделов.       Она улыбалась, кивала, и чужие поцелуи ложились на тыльную сторону её ладони, нагревая кожу.       — Так вот какая ты, Гермиона.       Ведьма, сидевшая неподалёку, улыбнулась, поигрывая бокалом на изогнутой ножке. Вино в нём было тёмным, почти чёрным. Она была хороша той особенной, дорогой красотой, которую дают деньги, связи и уверенность в собственной неотразимости.       — Значит, вы коллеги с Томом?       — Да, — Гермиона потянулась к своему бокалу, и колено её чуть приподнялось, на мгновение оголив смуглую кожу под разрезом юбки. Движение было почти бессознательным, но она тут же поймала себя и закинула ногу на ногу, спрятав этот жест под столом, подальше от чужих глаз.       — Вижу, Том много обо мне говорил, — начала Гермиона.       — Нет, — собеседница усмехнулась и поиграла тонкими бровями. — Я старая подруга Селесты. Мы разговорились, и она рассказала о тебе. Что вы работаете вместе.       Она облокотилась на своего мужчину, того самого, без пиджака, и запустила ладонь под его воротник, рассеянно поглаживая кожу, пока он что-то эмоционально рассказывал кругу друзей. Жест был до того интимным и естественным одновременно, что Гермиона на секунду засмотрелась. Так прикасаются к тем, кто давно и безраздельно твой.       — О, вот и он! А мы уж думали, что ты про нас забыл. Пришёл — и не один. — раздался голос одного из друзей завидев Гермиону и Тома.       Звонкий стук дна бокала о столешницу разрезал гул голосов, и из-за стола приподнялся один из друзей Тома, кудрявый, растрёпанный, в расстёгнутом жилете поверх белоснежной рубашки. Он не был похож на чиновника. Слишком расслабленный. Слишком свободный в жестах.       Гермиона не запомнила его имени, но должность определила сразу: такие, как он, не занимают постов, они их наследуют.       Том ответил ему коротким, понимающим кивком, и кудрявый, не дожидаясь формальностей, уже тянул руку для пожатия, чуть расплескав янтарную жидкость из бокала.       — Позволь представить, — произнёс Том, и в его голосе проскользнула та особая, едва уловимая теплота, которую он приберегал только для этого круга. — Это Генри Эверард-младший. Его отец владеет крупнейшей сетью магических мануфактур в Британии. А Генри, помимо того что подаёт большие надежды, ещё и снабжает половину Министерства тканями для мантий.       — И мётлами, не забудь про мётлы, — подмигнул Генри и, склонившись к руке Гермионы, коснулся её губами легко, но с той фамильярной теплотой, какая бывает только у людей, выросших с золотой ложкой во рту. — Рад знакомству, Гермиона.       — И я, Генри.       Рядом с ним сидела молодая ведьма в изумрудном платье, дочь какого-то советника, и она, не прерывая беседы, рассеянно поправляла бриллиантовую заколку в волосах.       Её муж, старший сын владельца «Ежедневного пророка», обсуждал с соседом последние изменения в квотах на импорт драконьей кожи. Гермиона слушала вполуха, но внутри всё расставляла по полочкам.       Это был не просто ужин. Это был смотр. Её смотр. И, кажется, Том ввёл её в круг тех, кто однажды будет править магическим миром вместе с ним. Или под ним.       — Ты задержался, Том. Это редкость для тебя, — хмыкнула спутница Генри, поднося к губам бренди и окидывая вошедших оценивающим взглядом.       — Были дела, ради которых стоило опоздать, — выдохнул он, и его зрачки дёрнулись вбок. К той, чьё колено только что коснулось его и чьё прикосновение он, кажется, всё ещё ощущал.       — А то мы решили, что ты будешь тем, кто сегодня опоздает, — хохотнул Генри, поднимая бокал в приветственном жесте.       — Ты должен говорить это не мне, Генри, а тому, кого ещё нет, — ответил Том, и его взгляд скользнул по лицам за столом — быстро, цепко, выискивая кого-то, и не нашёл. Все сразу поняли, о ком он.       Реддл откинулся на спинку дивана, закинул ногу на колено и чуть приподнял бёдра, устраиваясь поудобнее. Движение было ленивым, хозяйским. Он чувствовал себя здесь как дома.       — Где он? — раздался вопрос одного из волшебников.       — Вечно опаздывает, — подхватил его друг, чей сюртук был расшит серебряной нитью, а на цепочке карманных часов покачивался тяжёлый золотой брелок.       Он обвёл стол широким пальцем, и массивное кольцо на фаланге блеснуло в свете канделябра.       — Он любит, когда его ждут. Сколько лет дружим, и ни разу не пришёл вовремя. Уверяю вас. А после свадьбы с Дельфиной, которая запрещает ему выходить куда-либо. Гулять с нами, представляете? Теперь он приличный семьянин.       Смех пробежал по кругу быстрой искрой. «Приличный семьянин» — это прозвучало как шутка, пароль к которой знали все присутствующие.       Девушка Генри тут же вмешалась, не дав ему договорить:       — Это не повод не отпускать его к нам! Он имеет право видеться с друзьями.       — Скажи это Дельфине. Она помешалась на их сыне и контроле, — Генри развёл руками.       — Вот именно. Уже не поймёшь, кого она контролирует больше — новорождённого младенца или собственного мужа.       — Да уж. Бедняга Абраксас скоро начнёт отпрашиваться в туалет. Если уже не начал.       Смех за столом стал громче, и Гермиона невольно фыркнула, подыгрывая общему настроению.       Гермиона слушала их перепалку, рассеянно водя пальцем по краю бокала, когда в дверях мелькнула белая макушка.       Сердце запустилось с новой скоростью.       Высокая фигура в строгом костюме, ленивая аристократическая походка, особый поворот головы. Она узнала бы эту осанку из тысячи.       Но уже через секунду сердце вернулось на место, отсчитав два глухих, тяжёлых удара. Не он. Вернее, он, но не тот. Не тот Малфой, которого она, кажется, хотела увидеть.       Абраксас подошёл к столу с той же тонкой полуулыбкой, которую она видела у его будущего внука, будто весь мир существовал лишь для того, чтобы развлекать его.       — Ты опять опаздываешь, Малфой, — Генри стукнул дном бокала о столешницу и поднял его в приветственном поклоне.       — Я никогда не опаздываю, Генри. Это вы собираетесь раньше.       Абраксас опустился в кресло, одним щелчком откинул крышку серебряного портсигара и закурил, выпуская струйку дыма в сторону, подальше от дам.       Мгновенно влился в общий круг, и по тому, как расслабились плечи сидящих рядом, как зазвучали смешки и перебивки, стало ясно: он здесь свой. Старый друг. Часть этого тесного, влиятельного круга, куда Гермиону только что впустили.       Гермиона оценила вошедшего. Того самого Абраксаса, о котором Драко говорил коротко и сухо — как и обо всём, что касалось его семьи.       Скупость на слова, когда речь заходила о родственниках, была для него обычным делом, но из тех крох, что он всё же обронил, складывалась картина: в этом времени Малфои разделились.       В этом времени Абрахам Малфой держался от Реддла в стороне. А его сын, Абраксас, напротив. Пошёл за Томом, заручившись его дружбой, и, кажется, не прогадал.       Теперь, глядя на то, как легко он вписался в этот круг, было видно, что эти связи были не просто политическими. Они были личными. Давними. И, возможно, нерушимыми.       Вечер прошёл на удивление не так, как она ожидала.       Впрочем, чего она могла ожидать? Гермиона понятия не имела, как ведут себя сливки магического общества в пятидесятые.       Да и в своём времени ей почти не с чем было сравнивать. Такого круга у неё попросту не было. Она глотала алкоголь чуть чаще, чем следовало, не всегда зная, как реагировать на шутки подобного статуса, но никто не заметил её дискомфорта. Или сделали вид, что не заметили. Здесь умели быть вежливыми.       — Где Селеста? — Генри прикурил у своей девушки, и та закатила глаза почти до потолка, выпуская струйку дыма в сторону.       — Сидит с Дельфиной, — ответила она, и её взгляд метнулся к Абраксасу с явным укором.       Малфой промолчал, лишь поднялся и пригласил джентльменов сыграть в карты, попутно распорядившись пополнить алкоголь на столе.       — Они опять в ссоре. Рыдает там, наверное, как всегда, и Селеста её успокаивает. Ставлю на то, что он опять ей изменил, — шепнула девушка Генри, склонившись к самому уху своего спутника.       Слова были тихими, почти интимными, но Гермиона сидела достаточно близко, чтобы краем уха зацепить каждое.       Она не подала виду. Только пальцы, сжимавшие ножку бокала, чуть напряглись. Абраксас, сидевший напротив, даже не обернулся. То ли не услышал, то ли привык к подобным разговорам за своей спиной.       Вторым ухом Гермиона уже слушала совсем иной звук: на стол, шурша и хлопая, начали ложиться карточки.       Кто-то засмеялся, кто-то потянулся за новой бутылкой, и атмосфера, лишь на секунду дрогнувшая от сплетни, снова сгустилась в тёплое, пьяное веселье. Гермиона перевела взгляд на карты и позволила себе выдохнуть. Чужие измены, чужие слёзы, чужие ссоры — это был теперь её мир. По крайней мере, пока.       Компания оживилась. Генри уже вытягивал откуда-то колоду карт, и по столу прокатился тот особый, предвкушающий гул, какой бывает только перед началом хорошей игры. Правила здесь, кажется, знали все — кроме, разве что, Гермионы.       — Ну что, начнём, — Генри ловким движением прилепил первую карту себе на лоб, и на ней красовалась надпись: «Министр магии». — Я — важная шишка?       — Ты — дурак, — фыркнула его девушка. — Но и важная шишка тоже.       — Тогда я… э-э… я принимаю законы?       — Мимо! — засмеялся кто-то, и Генри, чертыхнувшись, замахал руками, вызывая новый взрыв хохота.       Гермиона наблюдала, как карточки переходят из рук в руки, прилепляются на лбы, и постепенно до неё дошло: каждый получал имя знаменитого волшебника, чиновника или исторической фигуры, и, не видя своей карты, должен был угадать, кто он, задавая вопросы остальным.       Гермиона смотрела, как на соседнем лбу красуется «Министр магии», а его обладатель, отчаянно жестикулируя, пытается угадать, кем его назначили на этот вечер.       Она улыбнулась, на этот раз почти искренне.       Изнывающий зуд между ног напоминал о себе с каждой секундой всё настойчивее.       А когда Том опустил ладонь на её колено и медленно повёл пальцем по коже кругами, неспешно, почти рассеянно, этот жест был громче любого признания. Указатель. Метка.       Без слов, без свидетелей. Она принадлежит ему, и он хочет, чтобы она помнила об этом даже сейчас, посреди чужого веселья.       Гермиона поправила волосы, влажные у корней от выпитого. Кожа на лбу блестела в приглушённом свете люстр. Она общалась с ведьмами, угадала все карточки без исключения, заслужив одобрительный смех и почётное место среди тех, кого этот круг принимал за свою.       Позже она скажет, что ей доставались лёгкие карты, что догадаться было несложно. Но сейчас она просто позволяла себе быть лучшей.       А где-то под столом его пальцы продолжали свой медленный, неумолимый танец, касаясь внутренней стороны бедра. Каждое прикосновение отдавалось по всему телу топотом мурашек.              Мысли о продолжении простреливали сквозь веселье короткими, ослепительными вспышками. Она смеялась, кивала, отвечала невпопад, и никто не замечал. Никто, кроме него.       — Идём, идём, Генри, — его спутница, хрупкая, но решительная, уже тянула его к выходу, обхватив за талию так, будто он был не взрослым волшебником, а упирающимся ребёнком. — Тебе уже хватит. Идём домой.       Генри ещё брыкался, пытался сделать кому-то заказ через весь стол, но она уже утаскивала его в двери, и последнее, что слышала Гермиона, был его смех, оборванный щелчком замка.       — Выгнали дебошира спать, — прокомментировал кто-то из компании, и по столу прокатился одобрительный смешок.       Самый упитанный из гостей, раскрасневшийся от выпитого, попытался было завести разговор о делах. Что-то о квотах на импорт драконьей кожи, но на него зашикали со всех сторон. Здесь не любили, когда работа вторгалась в удовольствие.       — Так что там с теми отморозками, что проникли в твой дом? — поинтересовался Себастьян, не отрывая взгляда от своего бокала.       Абраксас ответил не сразу.       Он как раз склонился к официантке, хорошенькой, раскрасневшейся, с выбившейся из причёски прядкой, и что-то шептал ей, явно не имеющее отношения к заказу. Девушка млела, теребила край передника и не решалась отойти. Гермиона заметила, как пальцы Малфоя на секунду задержались на её запястье, прежде чем он всё же соизволил повернуться к другу.       — А? — переспросил он с той особой ленцой, которая была свойственна всем Малфоям. — Ты о том случае?       — Да, есть сдвиги в этом загадочном деле?       Абраксас затянулся, выпустил кольцо дыма и откинулся на спинку, всем видом показывая, что тема ему наскучила.       Но друзья ждали, и он продолжил, чуть громче, чем говорил с официанткой.       — Ничего. Кроме трупов этих воров, в доме никого не было. Кретины из аврората так и не выяснили, как они проникли в моё поместье. Ума не приложу. — Он стряхнул пепел резким, раздражённым движением. — Вы знаете, какие чары стоят на Мэноре. Их накладывали ещё во времена Мерлина. Они никогда не подводили. Никогда. Ни один гость не переступал порог без ведома хозяина. А эти проникли так, будто знали, как обойти защиту.       — Значит, не такие уж они и сильные, эти твои чары, — ухмыльнулся кто-то из колдунов, поигрывая бокалом.       Абраксас пустил ещё одно кольцо дыма, на этот раз медленнее, и его взгляд скользнул по лицам сидящих за столом.       На Гермионе он задержался чуть дольше. Ей показалось — или он действительно всматривался в неё с каким-то непонятным, смутным интересом? Она тут же одёрнула себя: он просто обвёл глазами всех. А она уже сама себе додумала.       — Самое странное, — продолжил Абраксас, понизив голос, и за столом стихли, — они добрались до тайника. До личного хранилища. Открыли его. И ничего не успели взять. Но они же как-то вошли?       По кругу пробежал недоумённый гул. Кто-то присвистнул.       — Как это — ничего? — Себастьян даже отставил бокал. — Они что, просто зашли посмотреть?       — Именно. — Абраксас выпустил струйку дыма и стряхнул пепел. — Но ничего удивительного. Защита дома остановила их раньше, чем эти идиоты что-то прибрали.       — Тогда в чём великая тайна? — вмешался самый близкий его приятель, тот, чью фамилию Гермиона точно запомнила: потомок её одногруппника. Теодор Нотт. — Ты же сам мне говорил, что в доме установлена защита от воровства. Если она сработала, то о чём вообще речь?       Тот, кто открыл эту дверь, вошёл в Мэнор не как вор. Он вошёл как наследник. Но дальше в дело вступила иная защита. Древние охранные псы Мэнора, те самые, что пробудились, едва Драко пересёк порог хранилища. И если бы воры попытались войти в дом сами, без него, эти твари активировались бы мгновенно.       Разорвали бы на куски людей Франческо, не дойдя до первой ступени.       Абраксас не знал этого. Он лишь видел результат: тайник вскрыт, воры мертвы, авроры бессильны. Но настоящая загадка была не в том, как они вошли. А в том, кто дал им пройти через чары дома. И кто, в последний миг, остановил их и ушёл, не взяв ничего.       Гермиона заметила, как дрогнула жилка на виске Абраксаса.       — А в том, дорогой Тео, — произнёс он, и в голосе его прорезался холод, — что они вообще не должны были дойти до тайника. Барьер, что стоит на доме, не просто защищает от вторжения. Он глушит любую магию извне, пресекает любые попытки проникнуть в само сердце поместья. Эти воры не должны были даже приблизиться к хранилищу или открыть его. Тайник может открыть только хозяин дома. Их должно было остановить на первом шагу. А они прошли. Прошли так, будто барьера не существовало вовсе.       Нотт нахмурился, переглянувшись с Себастьяном.       — И ты хочешь сказать, что чары Мерлина дали трещину? Впервые за сколько? За восемь веков?       — Я хочу сказать, — Абраксас откинулся на спинку и провёл пальцем по ободку бокала, извлекая тонкий, звенящий звук, — что кто-то знал, как их обойти. Не сломать. Обойти. А это, Тео, невозможно. По крайней мере, так считалось до той среды.       Гермиона опустила глаза к своему бокалу.       Абраксас замолчал, давая повиснуть паузе.       — Авроры проверили их память. То, что от неё осталось. Ничего. Ни лиц, ни имён, ни мотивов. Будто их стёрли ещё до того, как они умерли.       Он снова затянулся и выпустил дым.       Гости расходились неспешно, нехотя, как всегда бывает, когда вечер удался.       Последним покинул зал тот самый волшебник с массивным кольцом — он уводил свою даму под руку, и она, уже изрядно захмелевшая, приваливалась к его плечу. Дверь за ними закрылась с мягким, обволакивающим щелчком, и заведение, работавшее до последнего клиента, начало погружаться в дрёму.       Свет в зале стал приглушённее, тени удлинились, и только где-то у бара ещё позвякивали бокалы, убираемые невидимой рукой.       Гермиона поднялась вместе с Томом. Её слегка покачивало, не от выпитого, хотя и его было достаточно, а от всей этой насыщенной недели. Которая словно выбила землю у неё из-под ног. Она чувствовала, как кровь прилила к щекам, и это было ей несвойственно.       Гермиона Грейнджер не краснела. Не здесь. Не с ним. Но сегодня всё шло не по правилам. Особенно после поля для гольфа.       Они вышли в холл, где их встретила та же миловидная девушка, что приветствовала их в начале вечера.       Она спросила, всем ли они довольны, и Гермиона поблагодарила её. Том, не проронив ни слова, легко коснулся локтя Гермионы и перенаправил к высокой лестнице в холле, уводившей наверх.       Она закончила разглядывать высокую вазу, в которой пылали алые розы. Слишком яркие. Слишком живые для этого приглушённого света.       — Куда же мы идём?       Том обернулся на её вопрос.       — Наше веселье ещё не закончилось. — Он чуть склонил голову, и его голос понизился до шёпота, пробежавшего по её коже. — Оно только начинается.       Он помог ей сделать первый шаг на лестницу, и его ладонь скользнула под её пальцы, поддерживая.       Гермиона вошла следом за ним в маленькую, обитую деревом кабину лифта, и весь короткий подъём молчала. Слов было слишком много, и они толпились в горле, не находя выхода. Спросить о том, что случилось на поле? О том, зачем он остановился? О том, куда они сейчас направляются и что будет дальше?       — Тебе не показалось, что у твоего брата и Абраксаса невероятное сходство? — Том свёл брови, и вопрос прозвучал почти буднично, но в нём, как во всём, что он говорил, таился второй смысл. — Раньше не замечал. Но сегодня, когда он вошёл в зал, я был поражён.       Гермиона надула щёки и выдохнула, коротко, почти пренебрежительно.       — Правда, похожи? Нет, я не заметила. По мне, так совсем не похожи, — протараторила она быстрее, чем следовало, и тут же поняла это. Слишком быстро. Слишком громко.       — Нам сюда.       Том мягко развернул её налево, в коридор, устланный тёмно-бордовым ковром. Она заметила краем глаза, как он принял что-то от служебного персонала, пока она смотрела на розы.       Теперь она была почти уверена. Картинка сложилась сама собой, пока они поднимались. Внизу, на ресепшене, за спиной миловидной девушки, в ячейках поблёскивали ключи. Она видела их мельком, краем глаза, когда отворачивалась к выходу. А он в этот момент что-то принимал от служебного персонала. Короткий обмен словами, незаметное движение руки. Ключ. Верхние этажи клуба явно занимали гостиничные номера. И у Тома этот ключ был теперь с собой.       Они остановились напротив одного.       Номер тускло мерцал в конце коридора, и свет здесь был уже не приглушённо-вежливым, как в зале, а совсем иным. Даже красноватым, глубоким, почти подкожным.       Он ложился на лицо Тома странными полутенями, делая кожу смуглее, чем она была на самом деле. Обычно молочная, но сейчас она казалась отлитой из тёплого мрамора. Гермиона смотрела на него и не узнавала. Или, наоборот, узнавала слишком хорошо.       Ключ звякнул о металлический брелок с выгравированным числом.       Этот звук разрезал тишину, и она услышала его где-то глубоко в солнечном сплетении.       — Полагаю, мы кое-что не закончили, — произнёс он, делая шаг к ней.       — Это ты кое-что не закончил, — ответила она и сама не заметила, как улыбка стала плотоядной.       Гермиона сделала шаг навстречу. Теперь между ними не проскочила бы и тень. Она чувствовала жар, исходящий от его тела, пока алкоголь включил в ней какой-то внутренний обогрев.       Кровь прилила к коже, к щекам, к кончикам пальцев, но при этом мозг, наоборот, остыл до полной неспособности соображать рационально.       Хотелось постучать себя по лбу. Выключить это дребезжание. Эту пульсацию. Эту предательскую пустоту в голове, которая заполнялась только им. Слова вышли мягкими, обволакивающими, совсем не похожими на её обычный тон.       Он медленно провёл языком под верхней губой и остановил его где-то под щекой, разглядывая её.       — Тогда исправим эту ситуацию. — Он вставил ключ в замочную скважину.       Она могла бы отвесить себе пощёчину, отрезвляющую, звонкую, но вместо этого хитро сощурилась. Пальцы сами потянулись к его галстуку, обхватили плотный бархат и медленно, очень медленно заскользили вниз, натягивая его на себя. Ткань подалась, и он шагнул ещё ближе.       — Тогда закрой глаза, — скомандовал волшебник.       Гермиона обнажила зубы. Не сразу. Не сразу послушалась.       — Что же там такого? — прокатила она предстоящую шутку вокруг языка. — Если только там не сюрприз или неубранный номер?       — Нет, тут всегда чисто. — Он вытянул каждый слог, как тягучую ноту, и уголки его губ дрогнули в полуулыбке. — Но в одном ты угадала, это точно будет сюрпризом.       То, как он произнёс это, тихо, интимно, почти вкрадчиво, должно было бы скрутить внутренности страхом. Но страха не было.       Всё внутри обмякло, разлилось теплом по венам, и мысль о том, что за этой дверью её может ждать что-то непоправимое, даже не возникла. Наоборот. Она прикрыла глаза, будто отдаваясь ему. Тому, что раньше назвала бы грехопадением, а теперь просто изнывала от желания, чтобы он снова потянулся к ней.       Сначала задержала взгляд на его лице и только потом позволила векам опуститься. Мир исчез. Остались только его дыхание, его запах, его тепло. И ключ, всё ещё позвякивавший где-то у её бедра.       — Закрыла.       — Следуй за моим голосом.       Его губы сначала лизнули, легко, почти невесомо, а затем затянули в воронку поцелуя, глубокого и властного. Ей пришлось припасть к его груди, оттопырив пятку, а затем и вовсе оторвать носок от пола. Она повисла на нём, как на единственной опоре в этом красноватом полумраке.       Поцелуй был внезапным и так же внезапно оборвался.       Она шагнула внутрь, и вместе с ней шагнула мысль, которую она гнала от себя весь вечер.       Может, в этом и есть смысл? Затрахать себе мозги кем-то, кто не оставит после себя ничего, кроме физической усталости. Отвлечься. Позволить себе то, что позволяют другие. Даже Малфой, циничный, холодный Малфой, не отказывал себе в этом. Так почему она должна? Почему ей вечно нужно быть правильной?       Он мягко, но неумолимо втянул её в комнату, и дверь за спиной закрылась с глухим, вязким стуком, отрезавшим их от внешнего мира.       Гермиона всегда была до жути любопытной.       Ведьмой, что сунет нос даже в смертельную ловушку. Особенно если, её пообещают, что внутри есть загадка. Вот и сейчас веки предательски дрогнули, и левый глаз чуть приоткрылся, хотя подкорка кричала, что вокруг кромешная, абсолютная тьма.       Грейнджер попыталась всмотреться в неё, надеясь, что в этой чернильной пустоте её маленький акт непослушания останется незамеченным.       Но тьма не отступала, оставаясь такой же плотной и непроницаемой, как и с закрытыми глазами. Зато тишину разорвал его властный голос, прозвучавший, как выстрел.       — Я же сказал, не открывать глаза, Гермиона.       От неожиданности и абсурдности происходящего она зажмурилась так сильно, что перед глазами заплясали искры.       У него что, тепловизоры вместо глаз? Здесь же темно, как в заднице… Она мысленно споткнулась о привычное ругательство Рона, проглотив его в последний момент. В следующую секунду его горячая ладонь уверенно перехватила её руку.       — Идём, — скомандовал он, и она послушно шагнула вперёд, полностью отдаваясь его ведению.       — Подними руки.       Она послушалась. Темнота давила на веки, густая и бархатная. Гермиона медленно подняла руки над головой.       Тонкий шёлк платья тут же скользнул вниз по телу, обдав её прохладным воздухом и заставив вздрогнуть. На секунду стало легче дышать, но только на секунду.       Жар, идущий от неё самой, вернулся с новой силой. Чувства обострились до предела. Сбивчивое дыхание, тяжёлый, отекший язык, слюна, которая никак не хотела уходить.       Том касался её едва-едва.       Кончиками пальцев, почти невесомо. Дразнил. Давал крошечные порции себя, чтобы потом взрыв был сильнее. Она знала это. И всё равно сходила с ума. Губы приоткрылись, но стон так и остался внутри.       Затем его широкая ладонь обхватила оба её запястья, легко соединив их над головой. Гермиона потянулась к нему, думая, что сейчас всё пойдёт как обычно… но Том имел другие планы. Что-то холодное щёлкнуло над её головой. Металл наручников резко остудил кожу запястий. Она дёрнулась, как в припадке, инстинктивно пытаясь вырваться.       — Что это?! — женский голос сорвался.       Том тут же наклонился ближе. Прохладная струя воздуха из его губ коснулась чувствительной кожи за ухом.       — Расслабься, — тихо, почти ласково произнёс он, но в голосе сквозила тёмная усмешка. — Я не причиню тебе боли. Только удовольствие. Очень много удовольствия.       — Зачем это? — внутри всё сжалось. Звук цепи наручников стал громче, она начала биться, пытаясь освободиться. — Мне такое не нравится.       Она отчаянно хотела увидеть его лицо, но темнота не позволяла. Там был только голос. Всё ещё низкий, бархатный, абсолютно уверенный.       — А мне нравится, — спокойно ответил Том. Он провёл пальцем по её напряжённой руке, от запястья до локтя. — Ты всегда так любила контроль, Гермиона. Быть на равных. А теперь… — он резко дёрнул цепь, заставив её вытянуться ещё сильнее, — расслабься. Тебе понравится.       И правда. Он не собирался причинять ей ничего запредельного.       — Ты доверяешь мне?       — Да. — Слово сорвалось с губ на одном выдохе, и она поняла, что не лукавит. Она действительно доверилась.       — Я хочу, чтобы ты расслабилась.       И словно по щелчку пальцев всё напряжение, державшее её тело в стальной хватке, исчезло. Она выдохнула, обмякла и позволила себе повиснуть на креплении над головой.       Но она знала ужасную правду: она примет от него всё. Потому что хотела его. Потому что была готова на всё.       Гермиона услышала, как он, медленно раскачивая галстук, стягивает его с себя. Даже в полной темноте она чувствовала его взгляд, хищный, острый, будто он видел её насквозь, в то время как она была слепа.       Реддл оставался полностью одетым, а она стояла почти голая, и это неравенство нервировало её до дрожи. Ей хотелось полного контакта кожи к коже, полной взаимной уязвимости. Но Том явно наслаждался именно этим контрастом.       Она почувствовала, как его взгляд опустился ниже, на её напряжённые, торчащие соски. И от этого её бёдра сами начали тереться друг о друга сильнее, размазывая горячую смазку по внутренней стороне бёдер и тонкой ткани трусиков.       Том тихо, удовлетворённо хмыкнул.       Гермиона закивала, сдаваясь. В голове будто щёлкнул рубильник: «расслабься… так будет приятнее». И она послушалась себя, расслабила тело и позволила повиснуть на цепи наручников, полностью отдаваясь его воле.       В следующую секунду острый носок его лакированной туфли резко ударил по её щиколоткам, заставляя ноги разъехаться шире.       Она едва успела судорожно втянуть воздух, как его горячая, тяжёлая эрекция уже упёрлась ей в низ живота. Чёрт… Даже на каблуках она была заметно ниже него.       Он склонился к ней, опаляя дыханием ухо, и повёл влажным, нетерпеливым членом по животу, заставляя её замереть и осознать всю степень его желания.       — Чувствуешь? Вот что ты со мной делаешь.       Его рука скользнула между её раздвинутых бёдер, грубо отодвинула мокрую ткань трусиков.       Гермиона тихо выдохнула, выгнувшись ему навстречу.       Её согласие стекало медленно, словно густой мёд по стенкам бочки, тягуче, сладко, блестя на свету.       Том ласкал её пальцами по чувствительным складкам, не проникая внутрь, только дразня, готовя. Но она уже изнемогала. Ещё несколько таких медленных, уверенных движений, и она была готова взорваться. Губы были искусаны и припухшие от нетерпения. Она уже почти достигла пика только от его раскачивающихся пальцев и умелого массажа… но в последний момент он резко остановился и развернул её от себя.       Гермиона ахнула, когда её спина с влажным звуком прижалась к его теперь уже обнажённой груди. Он всё-таки разделся. Она едва не потеряла равновесие, каблук опасно подвернулся, но Том мгновенно поймал её: одной рукой крепко обхватил между ног, а другой — ладонь не сжимая легла на её шею.       — Дыши, — тихо приказал он ей на ухо, голос низкий и тёмный. — Я обещал, что не причиню боли. Только удовольствие.       Гермиона чувствовала, как по лицу разливаются предательские красные пятна.       В голове мелькали обрывки мыслей. Как она всегда была правильной, сдержанной… как смеялась и называла Джинни «извращенкой», когда та рассказывала ей подобные вещи. А теперь сама стояла здесь.       Голая, в наручниках, с его рукой на шее и его членом, горячо прижимающимся к её пояснице. Всё это казалось нереальным. И всё же она не хотела, чтобы это заканчивалось.       — Ты так красиво краснеешь… даже когда думаешь, что я не вижу, — прошептал он.       Гермиона хотела что-то ответить, что-то острое и привычное, но резкий толчок выбил из неё все слова. В одно мгновение она забыла, как разговаривать.       Остались только ощущения. Том приподнял её левую ногу, крепко удерживая под сгибом колена. Он сразу задал глубокий, уверенный ритм, и она мгновенно подстроилась под него, двигаясь навстречу каждому толчку.       Его ладонь по-прежнему зажимала ей рот, размазывая по коже её собственную слюну, но оставляя достаточно пространства, чтобы она могла дышать и стонать. И он явно наслаждался тем, как громко и безудержно она отзывалась на каждое его движение.       Гермиона не узнавала себя. Никогда раньше она не позволяла себе так терять контроль. Но сегодня… сегодня она была готова сорвать голосовые связки.       — Вот так… Не сдерживайся. Я хочу слышать тебя.       Его толчки стали чуть глубже. Чуть быстрее, заставляя её тело выгибаться в его руках. Цепь наручников тихо звенела над головой в такт их движениям.       Он опрокинул её на постель, и холодный шёлк простыней обжёг разгорячённую спину.       Гермиона едва успела втянуть воздух, как он рывком перевернул её, ставя на колени. Лицом к изголовью. Спиной к нему.       Она не любила эту позу, предпочитала видеть, с кем делит постель. Хотела бы видеть и сейчас, но в комнате царил лишь густой, удушливый мрак. Слабый ночник в углу выхватывал только фрагменты. Край его плеча, блеск влажной кожи, багровый отблеск на простыне.       Возражение застряло в горле, так и не оформившись в слова.       Ровно в тот миг, когда он вошёл в неё. Весь, до основания, заполняя резкой, распирающей полнотой. Она забыла, что хотела сказать. Забыла, что нужно дышать.       Забыла даже про дурацкую подушку, которую не успела подложить, и теперь лишь упиралась локтями в матрас.       Он перевернул её снова, когда счёл нужным.       Теперь она смотрела на него снизу вверх, ловя ртом воздух, но слов всё равно не было. Они застревали где-то в трахее, потому что его широкая ладонь легла на её шею.       Не душа. Не причиняя боли. Фиксируя. Усиливая ритм, задавая темп. Пальцы сжимались ровно настолько, чтобы она чувствовала его присутствие каждым нервом, но не могла издать ни звука.       Она раскачивалась под ним в каком-то сумасшедшем ритме, пока он вбивался в неё размеренными, сильными толчками. Секс был грубым, но не жестоким.       Том балансировал на грани, чередуя болезненность с удовольствием так, что она сама не понимала, где заканчивается одно и начинается другое. Это приносило мрачное, липкое наслаждение, от которого язык сам норовил вывалиться из пересохшего рта.       Когда всё закончилось, она рухнула на простыни без сил и отключилась мгновенно, даже не сменив позы.       Сознание провалилось в беспокойный, тяжёлый сон без сновидений. Лишь холодный шёлк наконец начал остужать её всё ещё пылающее тело.       Она шла к нему с чётким планом: дождаться, пока он уснёт, и узнать правду о кольце. Но ночь с ним выжала её досуха, скрутила и парализовала, и она проспала всё.       Просто провалилась в беспамятство, как в чёрную яму, и даже не шевельнулась.       Разлепив веки, она обнаружила, что в постели его нет. Лишь смятая подушка хранила вмятину от его головы. Но его голос уже прозвучал откуда-то из глубины комнаты. Голова была тяжёлой, будто налитой свинцом, как после лютого похмелья. Она с трудом повернула шею и увидела его.       Уже почти одетого, свежего, застёгивающего ремень на брюках. Ни следа вчерашней ночи. Ни тени усталости. А она лежала в простынях, всё ещё влажная, всё ещё разбитая, и не могла найти сил даже для того, чтобы ответить.       Её зрачки медленно скользнул по стенам комнаты.       Полки были уставлены аккуратно, почти ритуально. Плети разной толщины и длины, кожаные наручники, металлические приспособления, назначение которых не требовало объяснений. Здесь было всё для боли. Изысканной, контролируемой, той, что может стать слаще любого удовольствия.       Гермиона резко отвела глаза и сглотнула. Разглядывать подробности не хотелось. Воздух был тяжёлым, сладковатым, пропитанным запахом кожи, воска и их общей ночи.       — Проснулась? — раздался низкий, спокойный голос Тома. В нём была та же приторная мягкость, что и в воздухе. — Доброе утро.       Она попыталась ответить, но голос сорвался в шёпот.       Взгляд невольно задержался на его обнажённом торсе. Багровый след укуса, который она сама оставила на его плече ночью. По телу прокатилась знакомая, предательская дрожь. Кожа до сих пор помнила каждое его прикосновение. Гермиона глубоко вдохнула, пытаясь собраться.       Том лёгким движением палочки подвинул к ней поднос с завтраком.       — Я подумал, ты проголодаешься. Помню, ты говорила, что любишь круассаны с апельсиновым джемом.       Она взяла стакан с водой, который он отлевитировал к ней, и сделала несколько быстрых глотков. Он снова угадал. Как всегда. Словно после этой ночи он читал её ещё лучше. Каждую мысль, каждое желание, каждую слабость.       — Спасибо… — тихо произнесла она, хотя есть совсем не хотелось.       Том заметил, как её взгляд снова заметался по комнате, по инструментам на стенах. В её привычном мире от одного вида такого арсенала у неё бы вспыхнули уши. А теперь она сидела здесь, обнажённая под тонким покрывалом, и если отключить голос настоящей себя, той, что ещё помнила, кто она, то тело откровенно предательски реагировало на воспоминания о ночи.       На мысль, что он мог бы использовать весь этот арсенал снова. Она провела рукой по волосам, пытаясь хоть немного упорядочить мысли.       — Это напугало тебя? — с лёгкой усмешкой спросил он. — А я-то думал, тебя сложно испугать.       — Я не напугана, — ответила она, и её голос прозвучал твёрже, чем ей казалось. — Скорее… заинтригована. Тебе и правда это нравится? Всё это?       Том прижал кулак к губам, скрывая улыбку. Это была не насмешка. Скорее удовлетворение человека, который давно ждал именно этого вопроса. Он подполз к ней на руках, нависая сверху, и его глаза в полумраке блеснули опасным весельем.       — А разве тебе — нет? — мягко спросил он. — Вчера ты довольно ясно — и, надо сказать, весьма громко — дала понять, что этот опыт тебе… приятен.       Она вспыхнула и отвернулась, но он уже поймал её за подбородок, заставляя смотреть на него. Его лицо было совсем близко. Она не отстранилась. В голове уже прокручивалась следующая картина: как его губы снова коснутся её, как он притянет её за поясницу, как снова заберёт контроль — и она отдастся. Добровольно. Без единого протеста. Но в этот раз внутри неё впервые чётко прозвучал другой голос. Тихий, но твёрдый.       Том наклонился ещё ближе. Его язык скользнул по её нижней губе, затем глубоко вошёл в рот. На мгновение она ответила, потянувшись к нему, пальцы сами вцепились в его плечо. Но уже через несколько секунд он мягко, но заметно отстранился.       — Мне нужно в душ… — тихо сказал он, отводя взгляд. — Мы и так долго проспали.       — Конечно, — наконец произнесла она спокойно и отодвинулась.       — Позавтракай пока. И собирайся.       Гермиона провела пальцем по краю простыни, прикусывая изнутри щёку. Голос получился тише, чем она хотела.       — И часто ты… тут бываешь?       Том смотрел на неё так, что хотелось одновременно отвести глаза и придвинуться ближе. Он ответил не сразу, спокойно, почти задумчиво.       — Нет. Не часто.       Реддл протянул руку и очень медленно убрал прядь волос с её щеки.       — Я подумал, что мы с тобой уже перешли ту грань, за которой я могу открыться тебе по-настоящему. Ты особенная, Гермиона. Достаточно особенная, чтобы я показал тебе себя настоящего. Ведь ты именно этого хотела, разве нет?       Он чуть приподнял бровь, явно ожидая ответа. Гермиона почувствовала, как внутри всё сжимается. Комплимент был сладким, почти головокружительным. «Особенная». «Только тебе». Эти слова ложились на неё тёплым, опасным покрывалом. Она заставила себя выдержать его взгляд.       — Да… очень хотела.       Том удовлетворённо кивнул.       — Вот и хорошо. Теперь я открылся тебе. Только тебе.       В комнате повисла тяжёлая, густая тишина. Гермиона опустила глаза на свои руки, лежащие поверх одеяла. Сердце стучало часто и неровно. Ей было приятно. Чертовски приятно.       Но одновременно внутри поднималась холодная, трезвая волна. Он снова делает это. Делает так, чтобы она почувствовала себя единственной. Избранной. Необходимой. Она сглотнула и, прежде чем успела передумать, произнесла спокойно и очень ровно.       — Это… большая честь. Правда. Но я не хочу, чтобы ты открывался мне только в этой комнате, Том.       Гермиона сделала паузу, подбирая слова так, чтобы они звучали искренне, но при этом ставили чёткую границу.       — Я хочу понимать тебя не только когда ты меня раздеваешь. Я хочу быть рядом с тобой там, где ты принимаешь решения. Где ты строишь свой мир. Если я действительно особенная… то позволь мне быть особенной не только в твоей постели.       Том улыбнулся одними глазами, с тем хищным удовольствием, которое всегда появлялось, когда она пыталась сопротивляться. Она возбуждала его именно так. Сильнее всего.       Каждый её вздох, каждый взгляд в сторону, каждая попытка сохранить контроль. Всё это только разжигало в нём огонь. Если бы не дела, которые не терпели отлагательств, он взял бы её прямо здесь и сейчас. Снова. Поднял бы на руки, прижал к стене и вошёл в неё, не дожидаясь, пока они доберутся до душа.       А в душе… там их тела сплавились бы, как горячий воск.       Он уже представлял, как будет лить этот воск на её кожу. Медленно, тонкой струйкой, начиная от ложбинки между грудей, проводя огненную дорожку вниз по животу до самого пупка. Смотреть, как она задыхается, как выгибается от жгучей боли и сладкого удовольствия одновременно.       Как её пальцы будут вцепляться в его плечи, пока она пытается удержать хоть каплю контроля. Он знал, что она не из тех, кто позволит полностью управлять собой. Не сейчас. И, возможно, никогда. Но именно это и делало её такой желанной.       Он встал с кровати с привычной грацией, направляясь в ванну. Как только дверь за Томом закрылась, Гермиона свалилась на подушки. Она перебрала костяшками пальцев — быстро, нервно, словно играла на невидимом пианино сложную, тревожную мелодию.       Дверь в ванную захлопнулась, и почти сразу раздался шум воды, бьющей по кафелю. В ту же секунду она метнулась к своей сумочке.       Руки слегка дрожали, когда она достала маленький флакон с зельем контрацепции. Горлышко уже зависло в миллиметре от губ, когда мозг внезапно подкинул ей яркую, ослепляющую картинку. Такую чёткую, что она едва не обожгла сетчатку. Будущее с ним.       Она увидела это на долю секунды. Тихий дом, её смех, его рука на её округлившемся животе, детский голос… Семья. С Томом Реддлом?       Сердце болезненно сжалось . Она не могла понять: это было желание или отвращение? Тепло или ледяной ужас?       Гермиона зажмурилась и резко опрокинула флакон до самого дна. Зелье было густым, кислым, обжигающе противным. Но даже эта горечь не могла перебить вкус предательства, который теперь растекался по языку.       Она впервые за последние годы позволила себе задуматься о таком. О семье. О детях.       О простой, тихой жизни с человеком, который будет её оберегать и заботиться. Всё то, что исчезло, как только она ступила на тропу войны. Всё то, во что она давно перестала верить. А теперь эта мысль пришла именно с ним. «Какой бы он был отцом?.. Хотел ли бы он вообще детей? Семью?» Вопросы жгли изнутри.       Гермиона поставила пустой флакон на тумбочку и обхватила себя руками, словно пытаясь удержать внутри то, что уже начало трещать по швам. Она ненавидела себя за эту мысль. За то, что на мгновение представила будущее с Томом Реддлом. За то, что тело всё ещё помнило его прикосновения. И за то, что где-то глубоко внутри, несмотря на весь ужас и отвращение, эта фантазия оставила после себя странную, тёплую пустоту.